Жанр: Мемуары
Макаров
...листовку, в которой сообщались их имена и приметы.
Слежка продолжалась, провокаторы доносили: "10 октября Алеша (П. Джапаридзе)
приехал. Ночевал с Кобой в четверг 8 октября в Балаханах, на промысле Московского
товарищества. Коба на днях уезжает в Тифлис на общетифлисскую конференцию... И
октября. Сегодня или завтра Коба едет в Тифлис для переговоров о технике. Типография
остается в разобранном виде в Балаханах. Рабочие интересуются, когда выйдет
следующий номер, 8-й, "Пролетария"..."
Охранке очень хотелось установить, кто же такой Коба, где он живет, установить за ним
наблюдение. В неуемном рвении сыщики допускали срывы. В том же донесении под 11
октября читаем: "На днях в помещение Союза нефтепромышленных рабочих явился
какой-то человек, сказал, что он работает на Биби-Эйбате, но должен был оттуда уйти и
теперь ищет работы в Балаханах, что он партийный товарищ и хорошо знает Кобу, его
друга, который должен помочь найти работу. Рассказав все это, мнимый рабочий
обратился к Кобе, находившемуся тут же, и спросил его, где он может найти Кобу, где
Коба живет теперь. Коба ответил: "не знаю" и ушел".
Несмотря на то что охранка знала о намерении Кобы отправиться в Тифлис и установила
пост наблюдения на вокзале, ему удалось обмануть бдительных сыщиков. 18 октября он
выехал в Тифлис без "хвоста". Теперь уже тифлисские жандармы из кожи вон лезли,
чтобы найти Кобу или хотя бы установить, кто он такой. Они знали, что Коба в Тифлисе,
что он должен прочесть реферат на тему "История социал-демократической партии", что
он вел переговоры об издании "Тифлисского пролетария" - и только. Даже настоящей
фамилии Кобы установить им не удалось. 24 октября начальник Тифлисского
жандармского управления доносил: "Бежавший из Сибири Coco, кличка в организации
Коба, является по установке жителем гор. Тифлиса Оганесом Вартановичем Тотомянцем,
на каковое имя он имеет паспорт, выданный тифлисским полицмейстером..." Однако где
проживает "Оганес Тотомянц", с кем встречается, охранка так и не проведала.
В течение месяца Коба, соблюдая все правила конспирации, жил на квартире бывшего
своего товарища Г.Паркадзе на самом краю города, у начала Военно-Грузинской дороги.
Перед окнами раскинулись лужайки, поляны, прорезанные глубоким оврагом. Дальше -
поля и холмы, предгорья Кавказского хребта.
Днем Коба из дома не выходил. С утра до вечера просиживал он за столом: читал, делал
выписки, писал. Никто на кон59
спиративную квартиру не приходил. Покидал дом Коба только затемно и возвращался
глубокой ночью.
Основной целью приезда Кобы была подготовка конференции тифлисских большевиков.
Цели этой Коба добился: в начале ноября 1909 года в пригороде Тифлиса - Надировке на
квартире одного из рабочих конференция состоялась. Принятые на ней решения носили
большевистский характер.
Налажен был и выпуск "Тифлисского пролетария" - 5 января 1910 года на грузинском и
русском языках вышел первый номер газеты.
Покинул Тифлис Коба так же незаметно, как и приехал. В донесении Тифлисской
охранки от 23 ноября читаем: "Выяснить личность Кобы (Coco) не удалось. Выезд его из
Тифлиса также не замечен".
Бакинские жандармы работали более тонко, у них имелись хорошо замаскированные
агенты. Поэтому агентурные сводки из Баку более содержательны:
"12 ноября. Коба на днях приехал из Тифлиса. Относительно постановки работы здесь еще
не высказался... Внутреннее наблюдение продолжается...
15 ноября. Коба приехал из Тифлиса и поселился в городе, в Крепости...
24 ноября. В Тифлисе должна выйти собственная газета... под названием "Тифлисский
пролетарий"...
29 ноября. Интеллигенты отходят от дела, работников мало... Главными деятелями
остались: 1. Коба, взявший на себя работу в Железнодорожном районе, Черногородском,
Городском и среди моряков...
11 декабря. Теперь в Балаханах происходит разборка шрифта... Коба каждый день ездит в
Балаханы и наблюдает за работой; он написал несколько статей - видимо, готовится к
печатанию. Однако квартира еще не снята и станок не собран. Внутреннее наблюдение
продолжается. За Кобой - Молочным вновь установлено наружное наблюдение..."
Теперь шпик ходил по пятам за Кобой, и избавиться от него было нелегко. Справедливо
сообщение агента о том, что Коба много пишет: в "Социал-демократе" были
опубликованы его "Письма с Кавказа". Первое письмо - в № 11 от 13 февраля 1910 года.
С полным знанием обстановки описывал Коба положение на Кавказе, состояние рабочих
организаций, партийные дела - в Баку и в Тифлисе. Во втором "Письме", датированном
декабрем 1909 года, Коба давал сокрушительную критику выступлений главы
меньшевиков-ликвидаторов на Кавказе - все того же Н. Жордания (псевдоним Ан).
Разумеется, Жордания выступил с ответом, назвав второе "Письмо" Кобы пасквилем.
...Меж тем поединок между Кобой и жандармами продолжался. Наступала весна, а Кобу,
по странной случайности, аре
60
стовывали чаще всего весной... 24 марта начальник Бакинского охранного отделения
доносил: "Упоминаемый в сводках наружного наблюдения под кличкой Молочный,
известный в организации под кличкой Коба - член Бакинского комитета РСДРП,
являвшийся самым деятельным партийным работником, занявшим руководящую роль...
задержан по моему распоряжению... 23 сего марта".
Далее следовали весьма любопытные детали: "К необходимости задержания Молочного
побуждала совершенная невозможность дальнейшего за ним наблюдения, так как все
филеры стали ему известны и даже назначенные вновь, приезжающие из Тифлиса,
немедленно проваливались, причем Молочный успевал каждый раз обмануть
наблюдение, указывал на него и встречавшимся с ним товарищам, чем, конечно, уже явно
вредил делу".
Охранка за восемь месяцев слежки так и не узнала, кто скрывался под кличкой Коба.
"Проживая всюду без прописки, Молочный имел в минувшем году паспорт на имя
Оганеса Вартанова Тотомянца, при задержании его при нем был обнаружен документ
(паспортная книжка) на имя жителя сел. Батан Елизаветинской губ. и уезда Закара
Крикорьяна Меликьянца, относительно которого он заявил, что документ этот ему не
принадлежит и был им куплен в г. Баку. Наконец, задержанный по доставлении в 7
полицейский участок назвался жителем сел. Диди-Лило губ. и уезда Иосифом
Виссарионовым Джугашвили..."
И вот снова Баиловская тюрьма, снова долгие месяцы ожидания... Бакинские жандармы,
разозленные Молочным, намерены были отправить его из Баку как можно дальше и на
максимальный срок. "Что же касается Джугашвили, - писал ротмистр Гелимбатовский, -
то ввиду его упорного участия, несмотря на все административного характера взыскания,
в деятельности революционных партий, в коих он занимал всегда весьма видное
положение, и ввиду двукратного его побега из места административной высылки,
благодаря чему он ни одного из принятых в отношении его административных взысканий
не отбыл, я полагал бы принять высшую меру взыскания - высылку в самые отдаленные
места Сибири на пять лет".
23 сентября Коба этапным порядком отправлен в Сольвычегодск, где и "водворен" 29
октября..
Вновь перед ним знакомые места: посеревшие от ненастья, низкие крыши городка,
тусклая поверхность озера... Улица, на которой он поселился (звалась она Миллионной),
одним концом упиралась в центр городка, другим - выходила на окраину. Застроена
улица небольшими деревянными домами, вдоль которых, по северному русскому обычаю,
мостовые из толстых досок.
В комнате - крепкие, местного изготовления диван и кресло, кровать, несколько круглых
столиков, стулья в простенках,
кадки с растениями в углах, печь голландская, вот и все убранство.
Жить ссыльному было нелегко. Поднадзорным, безусловно, воспрещалась служба в
казенных и общественных учреждениях, учительская деятельность (частные уроки, школы
и прочее), врачебная и адвокатская деятельность и так далее. Разрешались все виды
физического труда, служба частная, письменные и торговые занятия. Но где их взять в
захолустном Сольвычегодске?
Позже хозяйка так вспоминала о жильце:
"Он был аккуратный, вежливый. Пригляделась я к нему, - очень у него изнуренный вид.
Это и понятно. До того он сидел в тюрьме и маялся по этапу. И в ссылке не на что было
поправиться... Питался очень скудно. Брал у меня крынку молока в пять стаканов - это
ему хватало на два дня. К молоку покупал булку. Обедать уходил куда-то к товарищам..."
Коба больше сидел дома: читал, писал, часто до глубокой ночи. Хозяйка слышала, как
скрипят половицы у постояльца в комнате: время от времени он ходил из угла в угол и
размышлял. Видимо, в ссылке у него сложилась привычка работать по ночам.
У хозяйки было много детей. По временам, когда дети расшалятся, расшумятся, в дверях
комнаты появлялся постоялец, останавливался у притолоки и смотрел улыбаясь. Все, кто
видел Кобу в подобных случаях, отмечали: он был неизменно ласков с детьми. Немудрено
- они напоминали ему, что где-то очень далеко, может быть, так же играет его
маленький Яша...
Ссыльный Джугашвили знакомится с товарищами по ссылке, обсуждает с ними
положение в стране, переписывается с "волей". И, конечно, думает о побеге. Ему нужен
совет, и в канун новогоднего праздника, 31 декабря 1910 года, он пишет в ЦК. Оригинал
письма не найден, и содержание его известно по перлюстрационной копии,
обнаруженной в делах Вологодского губернского жандармского управления. Письмо это
настолько характерно для Кобы, настолько четко определяет его взгляды на положение в
партии и настолько ясно свидетельствует о его непреклонной решимости продолжать
борьбу, что заслуживает цитирования.
Недвусмысленно определив свое место в борьбе партийных фракций за рубежом, Коба
переходит к делам внутри России:
"Главное - организация работы в России. История нашей партии показывает, что
вопросы разногласий разрешаются не в прениях, а главным образом в ходе работы, в ходе
применения принципов. Поэтому задача дня - организация русской работы вокруг
строго определенного принципа... По-моему, для нас очередной задачей, не терпящей
отлагательства, является организация центральной (русской группы), объединяющей
нелегальную, полулегальную и легальную работу на первых порах в
главных центрах (Питер, Москва, Урал, Юг). Назовите ее как хотите - русской частью
Цека или вспомогательной группой при ЦК - это безразлично. Но такая группа нужна
как воздух, как хлеб. Теперь на местах среди работников царит неизвестность,
одиночество, оторванность, у всех руки опускаются. Группа же эта могла бы оживить
работу, внести ясность..."
О своем собственном положении Коба писал коротко: 'Теперь о себе. Мне остается шесть
месяцев. По окончании срока я весь к услугам. Если нужда в работниках в самом деле
острая, то я могу сняться немедленно... В ссылке имеется порядочная публика, и было бы
очень хорошо снабжать ее периодическими нелегальными изданиями..."
Поскольку письмо было перехвачено, жандармам стало известно: в Сольвычегодске
образовалась группа социал-демократов, они читают нелегальную литературу и по
крайней мере один из них собирается "сняться". К несчастью для охранки, письмо было
подписано инициалами К.С., и потребовалась длительная и оживленная переписка, чтобы
выяснить, кто же за ними скрывается.
16 февраля 1910 года Вологодское жандармское управление потребовало от исправника
Цивилева "усилить наблюдение за Джугашвили и принять меры к воспрепятствованию
ему побега...".
Цивилев рад был стараться. Он и до того "присматривал" за ссыльным, теперь же его
рвению не было границ, но не было и ощутимых результатов. В пять часов утра 18 марта
исправник в сопровождении понятых пожаловал к Кобе с обыском. Рылись в книгах,
изучали каждый бумажный клочок, смотрели под кроватью и диваном, в кадках с цветами
и в Печке... Прислонясь к "голландке" и усмехаясь, наблюдал Коба за возней сыщиков. В
протоколе обыска зафиксировано: "В помещении, занимаемом Джугашвили, ничего
противоправительственного не обнаружено".
Столь же малоутешительным для Цивилева был и обыск 29 апреля...
Коба хоть и жаловался, что ему "душно без дела", вовсе не бездействовал. Еще в декабре
1910 года он установил связь с Яренской группой ссыльных социал-демократов; к весне
1911 года в Сольвычегодске вместе с И. М. Голубевым и другими товарищами сколотил
социал-демократический кружок.
12 мая 1911 года вологодские жандармы доносили в Петербург: "Иосиф Виссарионов
Джугашвили (и ссыльные социал-демократы) решили между собой организовать с.-д.
группу и устраивать собрания по нескольку человек в квартирах Голубева, Джугашвили,
Шура, а иногда и у Петрова. На собраниях читаются рефераты и обсуждаются вопросы о
текущем политическом моменте, о работе Государственной думы... Цель этих
собраний - подготовка опытных пропагандистов среди ссыльных..."
Срок ссылки заканчивался, и напоследок Цивилев устроил поднадзорному "прощальный
сюрприз": после очередного доноса об участии в незаконных "сборищах" Кобу посадили
под арест. 23 июня в три часа дня его отвели в полицейский участок, где он просидел
ровно сутки.
А на следующий день, 24 июня, Кобе было выдано "проходное свидетельство" на
свободный проезд в Вологду. В приложенном маршрутном листе указывалось, что
обладатель свидетельства обязан следовать прямо до Вологды на пароходе и под страхом
немедленного возвращения в Сольвычегодск "не имеет права уклоняться от маршрута и
останавливаться где бы то ни было". 6 июля Коба навсегда оставил Сольвычегодск.
Ссылка окончена, но куда же ехать? На Кавказе жить воспрещено, в обеих столицах и
рабочих центрах - тоже. Прибыв в Вологду, Коба 16 июля подает прошение разрешить
ему временно остаться тут. Сделано это было не без умысла: отсюда совсем недалеко до
Петербурга. Надо осмотреться, снестись с заграницей.
Охранка установила слежку за Кобой через неделю после его приезда в Вологду. У ворот
дома Бобровой по Мало-Козленской улице, где он поселился, с раннего утра до позднего
вечера торчал филер и доносил о каждом шаге Кавказца - так вологодские сыщики стали
именовать Кобу.
В архивах сохранились своеобразные "дневники", в которых отмечен почти каждый шаг
Кобы в эти месяцы, но которые не вскрывают и не могут вскрыть внутреннего значения
встреч и отношений Кобы с людьми. Приведем все же хотя бы одно донесение:
"1 августа. Начато наблюдение с 8 ч. 40 м. утра. Окончено в 10 ч. 40 м. вечера.
В 8 ч. 50 м. наблюдаемый из квартиры вышел вместе с неизвестным человеком, повидимому,
живущим в том же доме Новожилова, и, дойдя до булочной Синицына на
Московской ул., неизвестный зашел в булочную, а Кавказец пошел в гастрономический
магазин Мазалева на Гостинодворской площади, где купил колбасы, и пошел домой, а
неизвестный, оставшийся в булочной Синицына, по-видимому, занимается в Банке для
внешней торговли. В 3 ч. 20 м. дня Кавказец из квартиры вышел и пошел, имея при себе
книгу, в библиотеку, где пробыл 10 м. ..."
И так - изо дня в день...
...Поздно вечером 8 сентября Сергей Аллилуев, зайдя во двор дома № 16 по
Сампсониевскому проспекту, где он жил, сразу же заприметил двух субъектов в котелках
- обычном головном уборе сыщиков того времени. Первая мысль: "Ну, видно, начинают
следить за мной!" Но на квартире у себя он нашел старых
знакомых - Кобу и Сильвестра Тодрия. Обменявшись приветствиями, хозяин дома
поспешил поделиться тревогой:
-Вы, товарищи, видимо, пришли с "хвостом"! Шпики во дворе.
Коба поначалу посмеивался:
-Черт знает что такое! Наши товарищи становятся пугливее обывателей. Как только
зайдешь к кому-нибудь, сразу начинают выглядывать в окно и шепотом спрашивают: "А
вы не привели с собой шпиков?"
Но Аллилуев все же предложил посмотреть в окно. Посмотрели: шпик бродил по панели
напротив квартиры, второй остался во дворе. Стали обсуждать, как это могло получиться.
Выяснилось, что, приехав в город, Коба, не зная точных адресов, вынужден был бродить
по улицам (на вокзале филеры упустили его из виду). Поздним вечером на Невском он
встретил старого знакомого Сильвестра Тодрия, возвращавшегося с работы в типографии
домой. Тодрия жил неподалеку, но устроить Кобу на ночлег не мог: все ворота и парадные
в Петербурге запирались на ночь и бдительно охранялись дворниками, состоявшими
непременно в осведомителях охранки. Поэтому отправились в меблированные комнаты
"России" на Гончарной улице. Предварительно на вокзале забрали оставленные Кобой
вещи. Вот здесь-то их снова и взяли под наблюдение филеры.
В гостинице дело пошло тоже не гладко. Началось с того, что номерной спросил, глядя на
Тодрию:
А вы, господин, не из евреев будете?
Нет, я грузин, - ответствовал Тодрия, - а мой товарищ русский, только что из
провинции.
Коба действительно предъявил паспорт на имя Петра Алексеевича Чижикова (паспорт
этот он взял у луганского рабочего-революционера, с которым близко сошелся в Вологде).
Подозрительность номерного объяснялась просто: 1 сентября Д. Богров, по
национальности еврей, смертельно ранил в Киеве председателя Совета министров
П.А.Столыпина. Были приняты экстраординарные меры к поимке сообщников Богрова, и
всем домовладельцам, содержателям гостиниц были даны указания сообщать о всех
подозрительных, в особенности если они смахивают на евреев. Номерной в "России"
сообщил о приезде "Чижикова", и с утра 8 сентября наблюдение продолжалось. Видимо,
петербургские шпики были опытнее бакинских и вологодских: Коба и Тодрия, поехавшие
на квартиру к Аллилуеву, не заметили слежки.
Аллилуев сумел договориться с одним из товарищей - Забелиным, который повел
преследуемых в дачное место - в Лесное. В глухой, темной аллее им удалось избавиться
от "хвоста" - шпики вынуждены были отстать. Переночевав у Забелина, Коба ушел в
город. Но в гостинице его ждали. Вечером 9 сен65
тября 1911 года он находился уже в петербургском доме предварительного заключения.
Охранка достаточно хорошо знала на этот раз, с кем имеет дело, но обыск, как и во время
других арестов, не дал улик. Все же намерение Кобы отправиться за границу было
подтверждено: "По обыску у него взята записная книжка, в которой оказались записки,
озаглавленные: "Вопросы политической экономии", "Заметки по социологии", "Капитал
1-й том", "Русская история" (заметки) и, между прочим, сборник разговорных фраз на
немецком языке, что может служить подтверждением правильности агентурных сведений
о намерении Джугашвили отправиться за границу..."
Вновь тюрьма, но на этот раз не закавказская, а изощренно-суровая петербургская. Более
трех месяцев ожидал Коба решения. Определение было: выслать Джугашвили на три года
в избранное им место жительства, кроме столиц и столичных губерний. Коба избрал
Вологду, и уже 25 декабря 1911 года он был там.
Потянулись дни ссылки. Торчали филеры у дома, где жил Коба, а в архиве копились
донесения: "8 января. Наблюдение начато 10 ч. утра, окончено 8 ч. 40 м. веч. В 11 ч. 20 м.
дня Кавказец из дома вышел и..." И так далее, изо дня в день...
Большевики готовили общепартийную конференцию. Еще в июне 1911 года на совещании
социал-демократов в Париже Коба заочно был назначен кандидатом в члены Российской
организационной комиссии по созыву конференции. Но ему не пришлось подготавливать
конференцию - арест в Петербурге помешал тому.
VI (Пражская) Всероссийская конференция РСДРП состоялась в январе 1912 года. В ЦК
вошли: В. И. Ленин, Ф. И. Голощекин, Г. Е. Зиновьев, Г. К. Орджоникидзе, С. С.
Спандарьян, Д. М. Шварцман, Р. В. Малиновский. На пленуме, состоявшемся после
конференции, в состав ЦК были кооптированы И. С. Белостоцкий и Коба. Он стал членом
Центрального Комитета большевистской партии и оставался им с тех пор непрерывно
более сорока лет.
Тогда же для практического руководства партийной работой в России было создано
Русское бюро ЦК. Вместе с Г. К. Орджоникидзе, С. С. Спандарьяном, Ф. И.
Голощекиным, Е. Д. Стасовой в него вошел Коба.
29 февраля Коба из Вологды исчез "неизвестно куда". Жандармы предполагали, что в
"одну из столиц", но ошиблись - он направился в Закавказье.
Здесь же находились в то время Спандарьян и Орджоникидзе. Три члена ЦК объезжали
партийные организации, делали доклады, разъясняли решения Пражской конференции.
29 марта в Баку (в Балаханах) Коба провел совещание руководящих работниковбольшевиков.
Была принята резолюция, одобряв66
шая решения Пражской конференции и резко критиковавшая меньшевистский
Закавказский областной комитет.
1 апреля Коба выехал на север.
С середины декабря 1911 года в Петербурге (сначала еженедельно, а потом два и три раза
в неделю) выходила большевистская газета "Звезда", которую издавал член III
Государственной думы, рабочий-большевик Николай Гурьевич Полетаев. Его квартира,
как думского депутата, была неприкосновенна для полиции. Вот здесь-то, в своеобразном
убежище, и засел Коба. Одна за другой в "Звезде" появляются его статьи: 15 апреля, в №
30 - "Новая полоса", "Либеральные фарисеи", "Беспартийные чудаки", "Жизнь
побеждает"; 16 апреля, № 31 - "Они хорошо работают!"; 19 апреля, № 32 -
"Тронулась!", "Как они готовятся к выборам"; 22 апреля, № 33 - "Выводы". Статьи
подписаны: К. С, К. Салин, К. Солин. До Кобы-Сталина остался один шаг.
Квартира Полетаева, по сути дела, была явочным центром большевиков. Сюда можно
было приходить сравнительно безопасно. Коба, встречаясь с петербургскими
большевиками, обсуждал состояние рабочего движения, подготовку к первомайской
демонстрации. Но главное - издание массовой ежедневной газеты.
22 апреля (5 мая) 1912 года в свет вышел первый номер "Правды". Он открывался
редакционной статьей "Наши цели", написанной Кобой. "Вступая в работу, мы знаем, что
путь наш усеян терниями. Достаточно вспомнить "Звезду", перенесшую кучу
конфискаций и "при влечений". Но тернии не страшны, если сочувствие рабочих,
окружающее теперь "Правду", будет продолжаться и впредь. В этом сочувствии будет
черпать она энергию для борьбы!,.. Итак, дружнее за работу!"
Днем 22 апреля, когда экземпляры "Правды" поступили в продажу, Коба был арестован на
улице. "При аресте он заявил, что определенного места жительства в гор. С.-Петербурге
не имеет. При личном обыске у Джугашвили ничего преступного не обнаружено".
На этот раз ждать решения Департамента полиции в петербургской тюрьме пришлось
сравнительно недолго: 14 июня последовало распоряжение: "Выслать Иосифа
Джугашвили в пределы Нарымского края, Томской губернии... под гласный надзор
полиции на три года..." 2 июля Коба был отправлен в Нарымский край.
Путь не близок: через Самару, Новониколаевск, Томск. Не впервой Кобе ехать в ссылку,
все то же: теснота, духота, грязь. Но в глаза бросается, что отношение конвойных к
ссыльным по сравнению с 1908 - 1910 годами изменилось. Они охотно заводили беседы
с "политическими", прислушивались к спорам, неизбежно возникавшим в вагонах. Даже
это указывало: пора реакции прошла.
От станции Тайга до Томска - в арестантском вагоне, два-три дня в томской тюрьме, и
18 июля Коба в сопровождении стражника плывет по Оби на пароходе "Колпашевец"
(одном из первых пароходов, курсировавших между Томском и Нарымом). Ехали в
третьем классе, стражник не очень следил за Кобой: куда он денется с парохода? А
ссыльный приглядывался, присматривался - каков будет обратный путь.
В летнюю пору единственный путь по Нарымскому краю - реки. Здесь они широки, с
быстрым течением, текут по болотистой равнине, образуя излучины и петли. С борта
парохода смотрит Коба на приволье, просторы Сибири: в этот раз, в отличие от 1904 года,
он видел ее летом. Могучая сибирская река катит воды, желтеют песчаные отмели, за
ними камыши, осока, блестит вдалеке бутовое озеро. С другого борта - темная зелень
тайги, подступившая прямо к обрыву. Дух захватывает, как хорошо! Но еще лучше,
конечно, если едешь тут по своей воле...
В Нарыме Коба быстро познакомился с товарищами, огляделся, разузнал, как можно
бежать, и не стал мешкать.
1 сентября Коба ухитрился сесть на пароход "Тюмень", и 2 сентября полицейский
надзиратель Титков доносил: "Проверяя по обыкновению каждый день свой участок
административно-ссыльных в городе Нарыме, сего числа я зашел в дом Алексеевой, где
квартирует Джугашвили Иосиф и Надеждин Михаил, из них первого не оказалось дома.
Спрошенная мною хозяйка квартиры Алексеева заявила, что Джугашвили сегодняшнюю
ночь не ночевал дома и куда отлучился не знает".
12 сентября 1912 года Коба - вновь в столице.
Возвратился он в Петербург в самый разгар избирательной кампании в IV
Государственную думу. К выборам готовились в центральных районах города и на
рабочих окраинах. 16 сентября должны были состояться выборы уполномоченных на
предприятиях.
Коба сразу же по приезде стал заниматься избирательной кампанией. На этот раз ему на
несколько недель удалось скрыться от внимания сыщиков и основательно поработать, 4
октября он участвовал в заседании Исполнительной комиссии Петербургского комитета
РСДРП, на котором было решено провести однодневную забастовку в связи с отменой
выборов уполномоченных на крупнейших заводах города.
Вечером поодиночке, по двое собрались подпольщики за Нарвской заставой, в доме № 5
по Сапожникову переулку, на квартире В. Савинова. Точно в назначенный срок пришел
представитель Петербургского комитета, а с ним незнакомец, отрекомендовавшийся
Василием. Не вмешиваясь в ход собрания, выслушивал он прения. А были они и горячими,
и довольно путаными.
Наконец Василий (то был Коба) взял слово. Он говорил спокойно, медленно, но логично и
понятно. Вот что вспоминал
В.Савинов: "Мы были буквально пленены простотой и глубиной сталинской речи,
ясностью и четкостью его слов. И вместе с тем мы получили блестящий урок
партийности, когда Сталин говорил о том, что в вопросе о кандидате не следует
поддаваться настроению и первому чувству, а нужно трезво и серьезно обдумать
кандидатуру. И уже если высший орган партии в Петербурге - Петербургский комитет -
остановится на определенном лице как на будущем делегате Думы, то эту кандидатуру
надо всеми силами поддерживать, обеспечить ей победу.
...Закладка в соц.сетях
