Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
...в
Турин хлопотать о получении своей доли наследства. А дело было довольно
запутанное. Оставшись вдовой после первого мужа, Пьетро Гидобони, от
которого у нее было двое детей, госпожа Гидобони вышла замуж за француза,
Пьера-Антуана Константена, и в этом втором браке у нее родился сын,
названный Лораном. Таким образом, интересы наследников столкнулись.
Contessa решила, что Бальзак, в юности служивший клерком в конторе
стряпчего, прекрасно может защитить права ее мужа. Надо немедленно
снабдить Оноре доверенностью на ведение дела и послать его в Турин. Он
человек в высшей степени сведущий, и кто же, как не он, способен добиться
скорого и справедливого раздела наследства? Этот идеальный посредник
получит комиссионные с той суммы наследства, которую ему удастся отстоять.
А в сущности, поручение было деликатным способом прийти на помощь
Бальзаку.
Небезынтересно будет отметить, что во время своей связи с Сарой
Висконти Бальзак поддерживал таинственную переписку с какой-то женщиной,
которую никогда не видел и знал только ее имя - Луиза. Она писала ему, как
и многие другие, на адрес его издателя. С того времени как он столкнулся с
дьявольским коварством маркизы де Кастри, Бальзак не очень-то доверял
незнакомкам.
"Моя детская доверчивость не раз подвергалась испытанию, а вы, должно
быть, замечали, что у животных недоверие прямо пропорционально их
слабости... Но все же я иной раз пишу - так бедняга солдат, нарушая
приказ, не возвращается к сроку в казарму и на следующий день бывает за
это наказан... Знайте, что хорошего во мне еще больше, чем вы
предполагаете, что я способен на беспредельную преданность, что я
отличаюсь женской чувствительностью, а мужского во мне только энергия; но
мои хорошие черты трудно заметить, ведь я всегда поглощен работой... Я
полон эгоизма, к которому вынуждает меня обязательный труд; я каторжник, к
ноге которого приковано пушечное ядро, а напильника у меня нет... Я
заточен в стенах своего кабинета, словно корабль, затертый во льдах..."
Он не отталкивал протянутую ему руку, но для него было невозможно
вырваться из своей тюрьмы. "Оставьте меня в моем монастыре, где я обречен
вкатывать на гору тяжелый камень, и поверьте, что, будь я свободен, я
действовал бы иначе". Лишь один раз в жизни, говорил Бальзак, он встретил
самоотверженную любовь, которая мирилась с его сизифовым трудом; эта
ангельская душа в течение двенадцати лет посвящала ему по два часа в день,
отнимая их от света, от семьи, от исполнения долга, ей хотелось ободрить
его и помочь ему. А больше уж никто не дарил ему такой любви. Ему
нравилось рисовать в своем воображении облик незнакомки, с которой он
переписывался: наверно, она молода, хороша собою, умна, и все же он
предпочитает, чтобы эта нежная дружба оставалась тайной. Да и незнакомка
сама уклонялась от встречи. В конце концов таинственная Луиза оказалась в
выигрыше: она получала прелестнейшие в мире письма и ничего не дарила
взамен, так как он от всего отказывался. Правда, такое благоразумие
отчасти объяснялось той ролью, которую играла в его жизни Сара
Гидобони-Висконти.
XXII. НЕОБЫЧНАЯ ЭСКАПАДА
Раз уж в этом мире больше невозможно
похищать инфант, приходится работать
или умирать от скуки.
Эжен Делакруа
Бальзак отправился в Турин 25 июля 1836 года. Деловая поездка
сопровождалась романтической эскападой. Через Жюля Сандо Бальзак
познакомился с хорошенькой женщиной тридцати трех лет, Каролиной Марбути
из Лиможа, и согласился напечатать в "Кроник де Пари" за подписью
К.Марсель автобиографическую новеллу этой дамы. Госпожа Марбути
принадлежала к старинному протестантскому роду, ее дед с материнской
стороны, Жан-Эме де Лакост, был депутатом от Ла-Рошели в Законодательном
собрании, а затем членом Совета старейшин. Отец Каролины, Франсуа Петиньо,
советник лиможского суда, умер в 1825 году. Еще в юности эта
романтическая, порывистая и честолюбивая девица доставила немало
беспокойства своим почтенным родителям, Она заявляла, что питает ужас к
провинциальной жизни и презирает буржуазные предрассудки. "Провинциал, -
писала она в новелле, напечатанной в "Кроник де Пари", - ничего в жизни не
изведал, ничего не перечувствовал, кроме убытков или наживы, а потому его
отношения с людьми сухи, однообразны и существование его лишено поэзии".
Слушая такие речи, советник суда решил, что Каролину нужно срочно
выдать замуж. В мужья выбран был Жак-Сильвестр Марбути, секретарь суда,
неказистое и чахлое существо, зато сын королевского прокурора и владелец
имения. В 1823 году, ко времени бракосочетания, жениху было тридцать два
года, невесте - девятнадцать. В девичестве Каролина сочиняла стихи, а
теперь, неудовлетворенная своим супружеством, принялась писать романы. Так
как в Лиможе у нее был открытый дом, то скоро там составился и
литературный салон. После вкусных обедов гости, скромные поклонники
хозяйки дома, обычно просили ее прочесть свои стихи. Поэтессу осыпали
похвалами и прозвали ее Лиможской Музой. Во время этих литературных
чтений, совсем не лестных для супруга, так как Лиможская Муза описывала в
стихах свои томления и разочарования, он всегда выходил из гостиной.
Королевский прокурор и его супруга язвительно упрекали невестку за то,
что она "принимает всякий сброд", "слишком нарядно" одевается и
разыгрывает из себя "выдающуюся женщину". Хотя за госпожой Марбути многие
ухаживали, она до двадцати восьми лет оставалась верна секретарю, суда,
что казалось героическим подвигом. Но в 1831 году в городе появился Гийом
Дюпюитрен. Этот знаменитый врач, главный хирург самой старой парижской
больницы, член Академии, получивший от Людовика XVIII титул барона, был
родом из Лимузена. Великие люди, если их снедает политическое честолюбие,
стараются извлечь для себя выгоду из своих провинциальных связей. Барон
Дюпюитрен выставил в департаменте Верхняя Вьенна свою кандидатуру на
выборах в парламент и провел месяц в Лиможе, в доме Марбути. Миловидная
Лиможская Муза предложила приезжей знаменитости перезнакомить его со всей
местной знатью и была ослеплена его умом. Он советовал ей, какие книги
читать, и, как она говорила, "угадывал ее самые сокровенные думы".
Дюпюитрен пользовался большим успехом у женщин, он без труда одержал
победу над Провинциальной Музой. Что касается выборов, то он и тут был
вполне уверен в успехе, так как его конкурентом оказался какой-то
незаметный сельский лекарь. "Он наивно полагался на свои достоинства и на
свою известность... - пишет о нем Анри Мондор. - Но, как водится,
гениальный человек потерпел поражение - его победил "свой парень".
Уязвленный Дюпюитрен уехал и больше уже не возвращался в Лимож.
Каролина помчалась в Париж, якобы желая показаться врачам, и заглянула в
Ла-Рошель (в окрестностях которой у ее родителей было имение), желая
встретиться там с господином Сандо. Несчастный Жюль Сандо, носивший на
перевязи свое сердце, разбитое Жорж Санд, удостоился милостей Лиможской
Музы. Пример Авроры Дюдеван кружил тогда головы всем провинциалкам из
породы "синих чулок", мечтавшим о славе и любви. Каролина Марбути, боясь,
что ее талант покроется ржавчиной в Лиможе в постоянном общении с невеждой
супругом, в конце концов получила от этого благодушного человека
разрешение жить в Париже под благовидным предлогом обучения дочерей. Она
рассчитывала возобновить роман с Дюпюитреном, но тот твердо решил не
превращать мимолетное приключение в длительную связь, стесняющую его
свободу; он дал понять Каролине, что порядочный человек не должен
компрометировать замужнюю женщину. Пресыщение и лукавство богаты
добродетельными оправданиями. Кто мог теперь утешить Музу? Жюль Сандо? Не
велика фигура! Каролина оставила его при себе в качестве друга, но решила
повести охоту на более крупную дичь. Сент-Бев, критик, к которому
прислушивались, мог ей пригодиться. Она пригласила его к себе. "Он был
низенький, хилый, тощий, неловкий, - вспоминала она впоследствии. -
Подслеповатость и крайняя робость придавали его походке какую-то странную
неуверенность. Словом, сущая карикатура..."
Оставался Бальзак, друг женщин и последняя их надежда. Каролина Марбути
слышала о нем еще в Лиможе от своей приятельницы Люсиль Ниве (урожденной
Туранжен), сестры Зюльмы Карро; его книги Каролина читала с восхищением.
Она написала ему несколько писем, но не осмелилась послать их, а в 1833
году даже отправила ему послание, которое, однако, не дошло до него. Но
после того как Сандо поселился у Бальзака, встретиться с великим человеком
уже не представляло труда. Госпожа Марбути была приглашена к обеду на
улицу Кассини, а затем попала в число сотрудников "Кроник де Пари". Она
была болтлива, откровенна, вся как на ладони, и ее признания, которые она
щедро расточала, забавляли Бальзака, интересовавшегося психологией
провинциалов. Уезжая в Турень, он предложил госпоже Марбути взять ее с
собой и обещал показать ей старинные замки на Луаре; она отказалась.
Бальзак - Эмилю Реньо, Саше, 27 июня 1836 года:
"Настоящим сообщаю вам, старый воробей, что сотня франков или пятьдесят
экю были бы весьма полезны вашему покорнейшему слуге, сидящему на мели,
так как, закончив "Музей древностей", а возможно, и завершив "Се человек",
я очень хотел бы насладиться путешествием и по дороге осмотреть Шенонсо и
Шамбор... Как поживает Жюль? Не забывайте также о Бетюне и Левеле. Вы
можете даже полюбоваться нежным пушком, который я заметил на свежих щечках
прекрасной госпожи Марбути, при желании эта прелестная дама могла бы
осмотреть вместе со мной замки Турени, и, право, ей не пришлось бы
сожалеть, что она дала согласие на такое прекрасное путешествие".
Через месяц ему представился превосходный предлог для эскапады в
обществе Каролины: поездка в Турин в связи с хлопотами по делу о
наследстве, доставшемся Гидобони-Висконти. На этот раз Лиможская Муза
согласилась. В ее распоряжении было пятьсот франков для участия в
расходах. Во избежание скандала она должна была переодеться в мужское
платье и выдавать себя за секретаря или пажа Бальзака.
Пример подобного переодевания опять-таки подала Жорж Санд. Каролина
Марбути, очарованная владелицей Ноанского замка, решила во всем подражать
ей. Портному Бюиссону, который шил на Бальзака в долг, заказали
необходимое дорожное платье и для Каролины. В день отъезда она явилась на
улицу Кассини с баулом, в котором лежало только одно женское платье и
белье на неделю. Во дворе уже стояла карета, запряженная почтовыми
лошадьми. Сандо и Бальзак ждали госпожу Марбути. Она поднялась наверх
переодеться, а когда спустилась в мужском сюртуке, с решительным видом
поигрывая хлыстом, оба нашли ее очаровательной. Жюль Сандо смотрел, как
она уезжает с Бальзаком, и испытывал некоторое чувство ревности. Такова уж
была его участь: завидовать чужому счастью, ибо природа создала его
неудачником.
Каролина Марбути - госпоже Петиньо де Лакост,
Турин, 2 августа 1836 года:
"Дата и место отправления моего письма, конечно, удивят тебя, дорогая
матушка. Ты ведь и не подозреваешь, что я в Италии, в двухстах лье от
моего обиталища. Сейчас я все объясню, но только тебе одной. Лишь ты одна
будешь посвящена в тайну моего путешествия, и я рассчитываю, что ты не
выдашь меня...
Итак, приступаю к рассказу. Через Жюля я, а также Нана [Анна де Массак
(псевдоним Сидонии Гас) - близкий друг Каролины Марбути и Жюля Сандо; она
вместе с ними жила в Ла-Рошели (прим.авт.)] получили приглашение Бальзака
пообедать у него. Я замыслила так, что в тот день, когда мы встретимся с
ним, я должна его обольстить. Вся моя воля была напряжена, и мне это
удалось - я его магнетизировала.
Несколько дней спустя он (Бальзак) навестил меня; он собрался поехать в
Турень, а по возвращении - в Италию... В Турени он жалел, что меня с ним
нет, и, вернувшись в Париж, предложил мне поехать с ним в Турин, оттуда в
Геную, а может быть, и во Флоренцию. Я долго колебалась, но уступила.
Какое прекрасное путешествие! Выехать из Парижа в почтовой карете и через
пять дней оказаться в Турине, перебравшись через Альпы в Мон-Сени и
спустившись к монастырю Гранд-Шартрез! Я думала о тебе. Ты ведь тоже
совершила такое путешествие. Мне вспомнились твои рассказы о нем. И я
поняла, какие восторженные впечатления оно оставило у тебя.
Я одна с Бальзаком, без слуги. Мне пришлось одеться мужчиной, и мужской
костюм, который, кстати сказать, мне к лицу, восхищает меня. В нем никто
меня не узнает, в нем чувствуешь себя бесконечно свободно и можешь
позволять себе очаровательные вольности, которые нам, женщинам, в новинку.
Все это мне, оригиналке, по душе. В Турине я слыву секретарем Бальзака. Он
очень меня любит и окружает заботами. Но, к сожалению, я больна. Никогда
счастье не бывало у меня полным. Мои печальные недомогания возвратились,
да еще и усилились. Я их скрываю как могу, но в дороге они очень меня
беспокоили. Уже месяц я страдала от них в Париже, и лишь свойственная мне
храбрость побудила меня пренебречь этим противным состоянием, хотя от
утомительной дороги все могло осложниться. Этого не случилось, мне даже
стало немного лучше.
Как и все выдающиеся люди, Бальзак очень занят своими идеями и не
отличается любезностью. Но у него столько внутренней силы, такой могучий
ум, столько превосходства во всем его существе, что он мне нравится.
Наружность у него нехороша, лицо красиво своей одухотворенностью, но очень
странное.
Живем мы по-княжески. Бальзак рекомендован депешами из посольства,
благодаря чему он завязал отношения с самым лучшим обществом. Сегодня он
обедает у одного сенатора; к десяти часам я должна приехать за ним в
коляске, это в двух лье от Турина, и я уже заранее радуюсь поездке в
открытом экипаже прекрасным летним вечером. Впрочем, коляска всегда в моем
распоряжении.
У меня великолепные комнаты, и уход за мной превосходный. Все это тем
более замечательно, что у Бальзака нет ни гроша, что он весь в долгах и
только ценою невероятного труда поддерживает свое положение на грани
роскоши и финансового краха, ежедневно угрожающего ему.
Он находит, что у меня "много способностей", как он говорит, и хочет
попробовать привлечь меня к работе, которая может дать двадцать тысяч
франков доходу. Но следует тебя предупредить, что он вообще полон всяких
проектов и с ним нельзя строить расчеты на будущее! Я и рассчитываю очень
мало. Он предполагает писать вместе со мной пьесы для театра..."
После смерти Бальзака госпожа Марбути сочинила рассказ об этом
путешествии, заявив, что повествование это ей "продиктовано духом"
умершего. В ее заметках есть некоторые дополнительные подробности.
Оказывается, например, что в монастыре Гранд-Шартрез, куда они ездили на
мулах, монахов не обмануло переодевание Каролины, и они впустили только
одного Бальзака. Немного дальше ее взгляд привлек ручей. "Ах, как бы
хорошо было в нем искупаться!" - воскликнула ока. И вот какими словами она
в своем сочинении заставляет "тень Бальзака" рассказать эту сцену:
"Выбрали самое удобное место. Вас сняли с мула, и вы пробрались через
кустарник к ручью, позлащенному длинными лучами солнца, проникавшего меж
древесных стволов... Я мог наконец помочь вам позабавиться купаньем и сам
принять в нем участие. Mia cara [моя милая (ит.)], вы отказывались войти в
воду, пока я не удалюсь; а вы были так утомлены, купанье могло освежить
вас: седло вашего мула дорогой причиняло вам страдания, как вы сказали. Но
если б я не поклялся отойти подальше, вы отказались бы от купанья, столь
вам необходимого... Воля ваша была непоколебима. Мне пришлось уступить. Не
стану говорить здесь, как я не хотел расставаться с вами и какие дивные
мечты навевало мне воображение в минуты моего отсутствия! Я, по-видимому,
напугал вас. Вы сняли только брюки и присели в быстро текущей воде, под
защитой сюртука, оберегавшего вас от всех взглядов... вы оставались в воде
лишь несколько мгновений. Я обещал отойти далеко, но как сдержать это
обещание? Я поискал (и нашел) окольную тропку. Надеясь застигнуть вас
врасплох, я потихоньку свернул на нее. Но вы опасались моего непослушания,
лишь раза два вы погрузились в воду, и, когда я предстал перед вами, вы
были уже одеты. Я опоздал".
В Турине, прекрасном городе с величественными улицами, странная пара
остановилась в гостинице "Европа". Им отвели лучшее помещение. "Секретарь
Марсель" занимала парадную спальню, где, к удивлению Каролины Марбути,
кровать, отличавшаяся королевской роскошью, возвышалась на подмостках.
Более скромная спальня Бальзака сообщалась с этим покоем, но интимных
посещений меж соседями не было, и Каролина так объясняла это матери:
"Я оговорила себе право на свободу. Нас должна связывать только простая
и чистая дружба. Остальное будет зависеть от прихоти, если мне вздумается.
Я почитаю себя счастливой, что сумела внушить любовь такого рода, которая
редко встречается вообще, а тем более в наше время. Лишь художники могут
понять ее; а кроме них, никто во всей нации и не подозревает, что она
возможна. Достаточно ли свободы у женщины, наделенной художественной
натурой, для того, чтобы искать и встретить такую любовь?
Во мне нет восторженности. Мои взгляды на любовь очень изменились с тех
пор, как я узнала действительность, а также характер, потребности и натуру
выдающихся людей. Любовь вызываешь только в том случае, когда умеешь
подавлять свои чувства и сохранять ясность ума. Как раз это и произошло со
мною в нынешних обстоятельствах. Но буду ли я всегда достаточно владеть
собой? Вот вопрос.
У Бальзака добрая душа, ровный характер и порядочность, присущая
выдающимся людям, но он больше занят будущим и больше поглощен
честолюбием, чем любовью и женщинами. Любовь для него - физическая
потребность. А вне этого вся его жизнь в труде. Всегда ли мне будут
приятны такие условия? А главное - удовлетворят ли они мою жажду любви?
Боюсь, что нет. Но такова жизнь, и надо принимать ее такою, какая она
есть..."
Через шесть лет после этой эскапады, когда Бальзак напечатал в 1842
году "Гренадьеру", он посвятил этот рассказ Каролине. Поэзии путешествия
признательный путешественник. Госпоже Ганской он писал:
"Поэзия путешествия была только поэзией, и ничем иным. Я вам
простодушно расскажу все, что было, а когда вы приедете в Париж, покажу
вам ее - в наказанье. Право, никогда меня не привлекали женщины, подобные
госпоже Ламартин, при виде которых приходят на память стихи из старой
комедии:
Ах, кавалер, будь плут я продувной,
Коль этот длинный нос не сизо-голубой.
Этими стихами я насмешил всю гостиную, когда у меня спросили мое
мнение.
Кстати сказать, cara diva [божественная (ит.)], это близкая подруга
госпожи Карро. С тех пор я не видел ее. Должен признать, что у нее
прелестный ум".
Чужестранке редко сообщалась правда, но Бальзак и Каролина, каждый в
своем кругу, весьма решительно утверждали, что за время их путешествия,
длившегося двадцать шесть дней, они не стали любовниками. Быть может, эта
"сципионова воздержанность", как говорит Бальзак, объяснялась недомоганием
мнимого Марселя. Как бы то ни было, они остались приятелями и весело
вспоминали о своей поездке.
"Помните наши очаровательные завтраки в нижней столовой, где огромные,
широко открытые окна выходили на балкон, уставленный цветами?.. Яркое
солнце Италии играло на наших приборах, на прекрасно сервированном столе.
Все кушанья уже были приготовлены и поданы заранее, для того чтобы слуги
не мешали нам. Превосходная рыба, смоквы, итальянское белое винцо, такое
легкое, приятное, великолепные фрукты..."
Бальзак действительно жил на широкую ногу в роскошной гостинице и
пользовался вниманием высшего пьемонтского общества. Он заранее принял
меры к тому, чтобы с ним обращались как с важной особой, привез
рекомендательные письма от графа Аппоньи, австрийского посла в Париже, и
от маркиза Бриньоля, посланника Сардинии. В Турине граф Федерико Склопи ди
Салерано, весьма образованный человек, почувствовал к нему большую
симпатию и через свою мать ввел его в самые приятные салоны. Таким образом
Бальзак познакомился с маркизой Сен-Тома, со знаменитым аббатом Гадзера,
известным археологом [аббат Константино Гадзера (1779-1859) - библиограф,
археолог и литературный критик (прим.авт.)]; с маркизой Бароль, урожденной
Кольбер, которая дала приют Сильвио Пеллико, когда он вышел из казематов
Шпильберга; познакомился он также с графиней Сансеверино, урожденной
Порчиа, - словом, с очень многими образованными, весьма изысканными и
приятными людьми. Бальзак попросил графиню Сансеверино сообщить ему
несколько итальянских бранных слов XVI века для его рассказа "Тайна
Руджери".
Что касается Каролины, то, вопреки опровержениям Бальзака, Турин принял
ее за Жорж Санд, и она пользовалась почетом. В прощальном письме графа
Склопи Бальзаку говорится о ней: "Прошу вас, не позабудьте, пожалуйста,
передать от меня привет вашему прелестному спутнику. Мужской пол не посмел
бы строго потребовать его в свой стан, боясь потерять его в другом
лагере".
Бальзак ответил:
"Что касается моего спутника, то он посылает вам тысячу поклонов... Эта
прелестная, умная и добродетельная женщина... воспользовалась возможностью
удрать на двадцать дней от домашних неприятностей и положилась на меня,
веря, что я нерушимо буду хранить ее тайну... Она знает, что я люблю
другую, и видит в этом чувстве самую верную гарантию..."
Однажды вечером Марсель-Каролина сбросила свой сюртук и появилась у
маркизы Сен-Тома "в восхитительном женском наряде, простом, элегантном и
вполне парижском". Она имела полный успех. "Все на ней было изящно, вплоть
до маленькой шляпки "бебе", которую тогда носили". Серьезный и
благочестивый Сильвио Пеллико провел весь вечер подле Каролины.
Однако Бальзак не терял из виду цели этой поездки, то есть наследства
графа Гидобони-Висконти, который финансировал столь приятное путешествие.
Склопи свел его со стряпчим Луиджи Колла, ученым-юристом и большим
любителем ботаники. "У него был сад в Риволи, где он выращивал редкие
растения, посвящая садоводству каждое мгновение, которое мог похитить у
суровых обязанностей судейского чиновника", - писал Анри Приор. Колла
пригласил Бальзака посмотреть его теплицы. Госпожа Марбути, одетая в
мужской костюм, сопровождала писателя. Исследователи справедливо полагают,
что это посещение использовано Бальзаком для одной из сцен "Музея
древностей", в которой герцогиня де Мофриньез в костюме "светского льва",
с хлыстом в руке, прогуливается со старым судьей Блонде "среди милых его
сердцу цветов, кактусов и пеларгоний". В нужную минуту романисту
вспомнилась картина, которую ему понадобилось нарисовать.
Луиджи Колла и его сын Арнольдо, тоже стряпчий, приложили немало
усилий, чтобы претензии Гидобони-Висконти восторжествовали. Дело оказалось
сложным, у графа был единоутробный брат (Лоран Константен) и
несовершеннолетний племянник, родившийся от брака его покойной сестры
Массимиллы с бароном Франческо Гальванья. Бальзак еще долго вел переписку
с отцом и сыном Колла, которые усердно боролись с медлительностью
пьемонтского судопроизводства. Чета Гидобони-Висконти выбрала деятельного
посредника. Бальзак с удовольствием продлил бы свое пребывание в
прелестном городе Турине, но все же Склопи получил от него рассудительную
и грустную записку: "Двадцать дней - срок волшебства хрустальной туфельки
Золушки - истекли. Марселю пора снова надеть диадему женщины и расстаться
с хлыстом студента..." Возвратившись в Париж через озеро Лаго-Маджоре и
Женеву, он в письме поблагодарил своих итальянских друзей.
Бальзак - графу Склопи де Салерано, 1 сентября 1836 года:
"Дорогой граф, мы с Марселем совершили очень утомительное путешествие,
ведь нам так много надо было посмотреть: озеро Лаго-Маджоре, озеро Орта,
Симплонский перевал, Сьонскую долину, Женевское озеро, Веве, Лозанну,
Вальселину, Бурк и его прекрасную церковь; у нас просто времени не
хватало, и мы лишали себя сна. Мы тщетно искали вас в Женеве. Бродили для
этого в обычных местах прогулок. "Нигде нет Склопи!" - восклицал
Марсель...
Я опять зажил жизнью литературного каторжника. Встаю в полночь, ложусь
в шесть часов вечера. Восемнадцать часов работы, но даже этого мало для
моих Обязательств. Контраст между таким прилежанием и рассеянной жизнью,
которой я позволил себе жить двадцать шесть дней, производят на меня
странное действие. В иные часы кажется, что все это мне приснилось. И
думается: да уж существует ли на свете Турин, а потом вспомню, как вы
радушно принимали меня, и говорю себе: нет, то вовсе не был сон.
Умоляю вас во имя начавшейся нашей дружбы, которая, надеюсь, в
дальнейшем возрастет, понаблюдать за procillon [маленьким процессом (ит.)]
и за нашим славным адвокат
...Закладка в соц.сетях
