Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
... ваше суждение подобно мнению
добропорядочного буржуа, который, видя, как Наполеон озирает поле битвы и
поворачивается направо, налево, во все стороны, изрек бы: "Этот человек не
может спокойно постоять на месте. Удивительное непостоянство характера!"
Сделайте мне удовольствие, пойдите в ту комнату, где вы повесили
портрет бедного своего мужика, взгляните на него. Посмотрите, какие у него
широкие плечи, широкая грудь, широкий лоб, и скажите себе: "Вот человек
самый постоянный, совсем не легкомысленный и очень положительный!" Это
будет вам наказанием..."
Совсем не легкомысленный человек?.. Может быть, но человек, которого
очень нелегко удовлетворить. Он живет такими обширными замыслами, что
никакие силы, даже сверхчеловеческие, не могут их осуществить. Чего же он
хочет? Всего. "Он был безрассуден, - говорит Гозлан, - и так естественно,
по самой природе своей, был существом всеобъемлющим; он не хотел иметь
дело с каким-нибудь отдельным фактом, для него этот факт связан был с
другим фактом, а тот, другой, - с тысячью других... Все, что он писал:
статьи, книги, романы, драмы, комедии, - было только предисловием к тому,
что он рассчитывал написать..." И потому он мог сказать о своей жизни то
же, что говорил о каждом своем произведении, - она была лишь предисловием
к его жизни. Охота за сокровищем была для него только эпизодом в его
поисках абсолюта.
XXVI. В ЖАРДИ
Жизнь терпима лишь при условии,
что ты всегда отстраняешься от нее.
Гюстав Флобер
"Маленький домик... женщина моих грез..." В отсутствие Бальзака
каменщики построили ему маленький домик, и Бальзак лирически описал его
"женщине своих грез". С возвышенности Виль-д'Авре открывался великолепный
вид, внизу простирался Париж, "мой дорогой ад", как называл его Бальзак;
повисшая над городом дымка затушевывала очертания знаменитых медонских
холмов. "Удивительная красота и такой чудесный контраст", - писал он
Ганской. В конце владения Бальзака находилась железнодорожная платформа
ветки Париж - Версаль, так что за десять су он в десять минут мог доехать
от Жарди до центра Парижа, тогда как с улицы Батай ему для этого нужно
было потратить по меньшей мере час и заплатить сорок су. По этой причине
участок всегда будет представлять огромную ценность. "Я тут останусь до
тех пор, пока не составлю себе состояния... И тут я в тишине и покое кончу
свои дни, отказавшись втихомолку от надежд, от честолюбия и от всего..."
На доме - черная мраморная доска, и на ней вырезано золотыми буквами:
ЖАРДИ. В воображении Бальзака это было Марли, это был Версаль. В глазах
его критически настроенных друзей, да и в его собственных глазах, когда он
смиренно соглашался видеть правду, это было шале с зелеными ставнями,
узкое двухэтажное строение, с тремя комнатами на каждом этаже, с наружной
весьма неудобной лестницей, которую называли парадным входом, "маленький и
мрачный уголок", где зеленый участок, скорее надел, круто спускался к
дороге и весь состоял из многоярусных террас, готовых весело сползти одна
на другую при первом же грозовом ливне. Сделанные с большими затратами
опорные стенки, которые должны были удерживать эти скользящие террасы,
удивляли опытных людей своим упорным стремлением обрушиться. Ни одно
дерево не могло укорениться в этих диагональных пластах почвы. Бальзак
хотел выписать из Венеции сваи и балки из негниющего дерева, на которых
покоятся великолепные венецианские дворцы. Разумный подрядчик отговорил
его от этого фантастического намерения. Садовники потратили несколько
месяцев на то, чтобы с помощью своего искусства и каменной кладки удержать
от оползания столь неудобный глинистый пик. Актер Фредерик Леметр, приехав
посмотреть Жарди, все время, пока прогуливался там, держал в руках два
камня и, как только хозяин останавливался, тотчас подкладывал их себе под
ноги для опоры.
Лишь один Бальзак был невозмутим и не скользил на дорожках. Его
поддерживала вера. По его мнению, он владел лучшим в мире земельным
участком: на нем когда-то был прославленный виноградник, крутой склон
благоприятствовал действию солнечных лучей. Поэтому Бальзак собирался
разводить в Жарди тропические растения. Он намеревался посадить в теплицах
сто тысяч саженцев ананасов. Ананасы продавались тогда в Париже по 20
франков, ну что ж, он будет отдавать свои ананасы по 5 франков, то есть
получать на каждом урожае доход в 500000 франков. Расходы на рамы для
теплиц, на уголь, на обработку земли составят 100000 франков.
Следовательно, чистого дохода за год - 400000 франков. И ни малейшего
риска! Верное дело!
Вместе с Теофилем Готье он искал на бульваре Монмартр лавку для продажи
своих будущих ананасов. Помещение нужно будет выкрасить в черный цвет, по
черному пустить золотую сетку, а на вывеске огромными буквами написать:
"Ананасы из Жарди".
"В воображении Бальзака, - писал Теофиль Готье, - сто тысяч ананасов
уже вздымали под огромными хрустальными сводами зеленые султаны из
зубчатых листьев над крупными золотыми конусами с квадратными наростами;
он их видел, он наслаждался тепличной жарой, он вдыхал тропические
ароматы, жадно раздувал ноздри и, когда, возвратившись домой, стоял у окна
и смотрел, как бесшумно падает снег на голые склоны Жарди, с трудом
расставался со своей иллюзией..."
Первым жилищем, построенным в Жарди, был крестьянский домик прежних его
владельцев, он стоял в той же ограде, что и шале Бальзака, в шестидесяти
футах от него. В домике поселилась графиня Висконти со своей семьей.
Бальзак поставил там самую лучшую свою мебель и часть библиотеки -
разумная предосторожность на случай возможной описи имущества. А в его
коттедже, кроме кровати, стула, рабочего стола, не было никакой
обстановки. На голых стенах он написал углем: "Здесь - облицовка из
паросского мрамора. Здесь - резная панель из кедра. Здесь - роспись на
потолке кисти Эжена Делакруа. Здесь - обюссоновский гобелен. Здесь - камин
из полированного мрамора. Здесь - двери по трианонскому образцу. Здесь -
мозаичный паркет из самых редкостных пород тропических деревьев..." -
рассказывает Леон Гозлан. На полках были расставлены переплетенные в
отдельные тома рукописи и корректурные оттиски произведений Бальзака во
всех стадиях - от первой корректуры до окончательно выправленного текста.
Около этих томов Готье заметил мрачного вида книжицу в черном переплете.
"Возьмите ее, - сказал Бальзак, - это неизданные произведения, имеющие,
однако, некоторую ценность". На титульном листе значилось: "Грустные
расчеты" - там были собраны списки векселей с указанием сроков уплаты
процентов и всей суммы долга, счета поставщиков, перечень долгов. Этот
"сборник", стоявший рядом с "Озорными рассказами", "отнюдь не являлся их
продолжением", как, смеясь, пояснил Бальзак.
Да, он по-прежнему смеялся, он не утратил своей "могучей
жизнерадостности". Все счета из "грустного сборника" скоро будут оплачены
- он примется писать пьесы для театра. Правда, драматургия не была его
призванием: бальзаковский гений меньше блистал в диалогах, чем в
описаниях, в анализе характеров или в широких исторических картинах. Но
ведь пьеса, имеющая успех, приносила автору сто и даже двести тысяч
франков, то есть в десять раз больше, чем роман, и он, Бальзак, конечно,
быстро научится ремеслу драматурга, как научился он мастерству романиста.
К тому же в пьесах очень мало текста, писать их можно гораздо быстрее. Он
живо состряпает три-четыре пьесы при содействии подручных и вместе с тем
будет продолжать свое главное творение.
В запасе у него было множество драматических сюжетов. В тетради "Мысли
и фрагменты" их перечню была посвящена целая страница. Он набрасывал
планы: например, "Оргон" - продолжение "Тартюфа" (первый акт был задуман
неплохо); набросок "Ричард Губчатое Сердце", представлявший собою канву
многообещающей драмы из времен Консульства. Необходимость вынуждала его
быстро осуществлять свои замыслы, он решил тотчас же написать пьесу
"Старшая продавщица" - буржуазную трагедию, происходящую в торговом мире
квартала Марэ; Бальзак рассказал сюжет госпоже Ганской, у которой он не
встретил одобрения, а потом - Жорж Санд, и та пришла в восторг; пьеса
получила название "Школа семейной жизни". Первоначальный замысел -
обольщение хозяина лавки старшей продавщицей и ярость его возмущенной
родни - казался Жорж Санд превосходным. В работе все изменилось.
Продавщица, которую Бальзак собирался изобразить неким Тартюфом в юбке,
стала в пьесе чистой девушкой, "приказчицей с нежным сердцем", искренне
полюбившей негоцианта, и Бальзаку пришла злосчастная идея использовать в
развязке пьесы историю, которую ему рассказал Меттерних: двое разлученных
влюбленных сошли с ума и не узнавали друг друга! Буржуазная комедия
заканчивалась плохой мелодрамой. А в первоначальном замысле были зачатки
бальзаковского театра.
Бальзак пригласил в Жарди для совместной работы над "Школой семейной
жизни" Шарля Лассайи, молодого, совершенно бездарного писателя, которого
он почему-то считал "подающим надежды". У Лассайи был, по словам Алеви,
"огромный рост и огромный нос. Вперед! Шагом марш! Нос предшествовал,
дурак за ним шествовал". Помощник ужаснулся, когда увидел, какими темпами
работает его наниматель. В час ночи слуга в ливрее будил его: "Барин
просит вас встать". Потом Лассайи вели в столовую подкрепиться, на стол
подавали отбивные котлеты, шпинат, очень крепкий черный кофе. Затем
являлся Бальзак в монашеской сутане и уводил его в другую комнату. "Ну,
пишите... Школа семейной жизни". И он принимался диктовать наброски сцен.
Диктовал до семи часов утра. Такова была жизнь в Жарди. Перепуганный
Лассайи, так же как некогда Сандо, как Борже, обратился в бегство. Простые
смертные не могут сосуществовать со сверхчеловеком.
Зато прекрасным помощником оказался остроумный Лоран-Жан, который был
на девять лет моложе Бальзака; настоящее его имя было Жан Лоран. Длинный,
худой, сутулый, хромой, он ходил подпрыгивая и опираясь на палку. "Серые
глаза его метали пламя", а язык - сарказмы. Он был рисовальщик и писатель,
но рисовал мало и ничего не писал. Гаварни смеялся: "Бальзак держит его
при себе для того, чтобы говорить людям при случае: "У меня в Жарди есть
бесплодная смоковница". Но Бальзак главным образом "держал" Лоран-Жана за
то, что этот представитель богемы умел развлечь его и был ему предан. Так
же как и Леон Гозлан, он входил в ту веселую компанию, которая пировала на
улице Кассини, когда Бальзак, забывая своих герцогинь, "с удовольствием и
с пользой для себя якшался со всяким сбродом". Лоран-Жан со свойственной
ему фамильярностью говорил Бальзаку "ты", называл его "миленький" или
"дорогуша" и в конце письма ставил: "Прижимаюсь к твоей толстой груди".
Матушка Бальзака обижалась, когда Лоран-Жан называл ее "дитя мое", и
недовольно ворчала: "Разговаривай он с папой римским, и то назвал бы его
"дитя мое". Однако этот чудак, фантазер и острослов был воплощением
преданности. Он потихоньку платил мелкие долги Бальзака у Фраскати,
выпроваживал неприятных посетителей. Взяв на себя обязанности посредника,
он предложил "Школу семейной жизни" в Комеди-Франсез, но управляющим
театра стал в это время Бюлоз, и Бальзак не мог ждать ничего хорошего от
своего личного врага. Затем пьеса была предложена театру Ренессанс и после
долгих переговоров отвергнута им. Однако ж она имела свои достоинства.
Жерара де Нерваля восхищало то, что в этой буржуазной трагедии возродилась
неистовая ярость Атридов. Бальзак читал "Школу семейной жизни" писателям
(Стендалю, Готье), посланникам и светским людям - сначала у госпожи
Кутюрье де Сен-Клер, а затем у маркиза де Кюстина. Он не пал духом и
нисколько не удивился, что первые шаги в драматургии оказались для него
столь же трудными, как и на поприще романиста.
В Жарди он закончил роман "Музей древностей", начатый в Женеве. Местом
действия, так же как и в "Старой деве", был избран Алансон. Центральной
фигурой вместо мадемуазель Кормон стала мадемуазель д'Эгриньон; Бальзак
любил сочетать симметрии и контрасты. Когда он описывал, как Диана де
Мофриньез в мужском костюме, с хлыстом в руке посетила старого судью,
любителя цветов, ему пригодились воспоминания о Каролине Марбути, которую
он в Турине водил в оранжерею адвоката Луиджи Колла. Большой мастер
мизансцен, он прекрасно знал, какая бутафория скопилась у него на складе
аксессуаров, и, порывшись там, отыскивал под слоем пыли полезную
подробность и нужный образ.
В превосходном предисловии автора указана основная тема романа: все
провинциальные знаменитости устремляются в Париж.
"Музей древностей" - это повесть о небогатых молодых людях, носителях
знатного имени, которые приезжают в Париж и гибнут там: одного разоряет
азартная игра, другого - желание блистать, того затягивает омут
наслаждений, а этого - попытка увеличить свое состояние, кто пропадает
из-за любви, счастливой или несчастной. Граф д'Эгриньон - прямая
противоположность Растиньяку, другому типу молодого человека из провинции.
Растиньяк ловок и дерзок, он добивается успеха там, где д'Эгриньон терпит
поражение".
Настала полоса творческих удач: после "Музея древностей" Бальзак тотчас
взялся за вторую часть "Утраченных иллюзий" - "Провинциальная знаменитость
в Париже". Он вложил в этот роман воспоминания о начале своего
литературного пути, о жадных и нищих репортерах, о своем стремлении всех
ослепить, о желчной злобе продажной прессы. Сонеты Люсьена де Рюбампре он
попросил написать своих друзей - Дельфину де Жирарден, Готье, Лассайи. ("Я
вижу в этом, - говорит Ален, - своего рода презрение профессионала".)
Фатовство Люсьена (трости, украшенные драгоценными камнями, бриллиантовые
запонки, тонкие обеды и ужины) напоминает образ жизни самого Бальзака в
1835 году и приводит героя романа к такой же катастрофе. Но не мешает
лишний раз напомнить, что хороший роман никогда не бывает автобиографией.
"Утраченные иллюзии" - это "жестокое крещение" любого провинциала,
двинувшегося в поход на завоевание Парижа. Конечно, Бальзак думал о Ле
Пуатвене, о Рессоне, о Жюле Сандо, когда писал роман; конечно, он
вспоминал Лавока, Рандюэля, Верде, рисуя книгоиздателей, которым Люсьен
предлагал свои стихи. Чтобы создать образ Люсьена, он взял некоторые черты
Жюля Сандо (послужившего ему также натурой и для Лусто), одного из
подопечных Зюльмы Карро, молодого Эмиля Шевале, да еще уроженца Гренобля,
некоего Шодзега, "приехавшего в Париж, - как пишет Антуан Адан, - с
глубокой верой в свои таланты и неотразимую свою красоту, бешено
закружившегося в вихре света, влюблявшегося в маркиз и в один прекрасный
день, когда он отрезвел, обнаружившего, что он остался без гроша и стоит
на пороге самоубийства". Итак, живых натурщиков кругом было достаточно.
В рукописи романа можно напасть на кое-какие следы, которые потом были
нарочно запутаны. Газета Фино сначала носила действительно существовавшее
название: "Курье де Театр". Сам Фино похож на доктора Верона, на Амедея
Пишо, на Виктора Боэна, но Бальзак постарался, чтобы в образе Фино не было
портретного сходства с этими людьми. Блонде, Лусто, Натан, Рюбампре - его
собственные создания, более живые, чем живые люди. Д'Артез, великий
писатель Содружества, походил на сен-симониста Бюше. Создавая этот
характер, Бальзак и в нем слил черты нескольких реально существовавших
людей, но главное - в д'Артезе запечатлено лучшее, что было в самом
Бальзаке. В предисловии к "Музею древностей" он писал:
"Наблюдение это чудесно выражает итальянская пословица: "Это хвост от
другой кошки" ("Questa coda non e di questo gatto"). Литература пользуется
приемом, применяемым в живописи, когда для создания прекрасного образа
берут руки одной натурщицы, ноги - другой, грудь - у этой, плечи - у той.
Задача художника - вдохнуть жизнь в тело, воссозданное им, и сделать
изображение правдивым. Если же он вздумает всего лишь скопировать реальную
женщину, то его произведение ни в ком не вызовет интереса..."
"Утраченные иллюзии", пожалуй, лучший из романов Бальзака. Сюжет был
ему очень близок. Лусто руководил Люсьеном де Рюбампре в его хождениях по
лавкам книгоиздателей, так же как Латуш посвящал Бальзака в тайны книжного
рынка. Колебания Люсьена между Содружеством и низкой журналистикой
отражали колебания самого Бальзака, смутно надеявшегося примирить
республиканцев с легитимистами (как сблизились Мишель Кретьен и Даниель
д'Артез) для борьбы против буржуазного индивидуализма. Любовь Корали к
Люсьену, картина ее смерти, та сцена, где любовник умершей пишет рядом с
ее трупом веселую песенку, чтобы заплатить за похороны, исполнены высокой
поэзии.
А в уме Бальзака уже созревали замыслы других романов: "Сельский
священник", "Кто с землей, тот с войной", "Дочь Евы", "Беатриса". Каждая
из этих книг должна была стать (и остается до сих пор) предметом
восхищения и восторженного удивления. Этот человек знал все. Ему ведомо
было соперничество, разгоравшееся вокруг богатой невесты в Алансоне,
подоплека жизни в Лиможе, среда куртизанок, журналистов и книгоиздателей,
любовные увлечения женщин и укоры их совести. Он встречал в жизни светских
львов Парижа и почти не отличал их от персонажей своих романов. Кто это,
Делакруа или Бридо? Дюпюитрен или Деплен? Жорж Санд или Камилл Мопен?
Гюстав Планш или Клод Виньон? Пуповина, соединявшая мир живых людей с
творчеством писателя, не была перерезана. Он был полновластный господин
существ, которые жили в нем, и ему оставалось только выбирать среди них
персонажей для нового произведения. Их прошлое порождало их будущее. В
выборе им руководило не только личное желание, но и требования газет или
необходимость дополнить том, и он находил это вполне естественным. Он
возмущался тем, что казалось ему лицемерием Тартюфа, когда такой писатель,
как Астольф де Кюстин, который получил большое наследство, позволявшее ему
пренебрегать состоянием, какое он мог бы составить себе пером, когда этот
богатый человек восхвалял бедность и гордость Руссо и осуждал "людей,
жадных до денег, торгующих своим талантом"! Подождите-ка, отвечал Бальзак,
но ведь Руссо в своей "Исповеди" весьма подробно рассказывает о
переговорах, которые обеспечили ему шестьсот франков пожизненной ренты, а
Расин и Мольер так же, как и Буало, принимали денежные милости короля.
В 1837 году любой писатель вынужден был под страхом нищеты считаться с
капризными законами вкуса читателей и с требованиями книгопродавцев.
Такая-то газета, такой-то журнал требуют, чтобы авторский текст был не
слишком длинен и не слишком короток... Автор роется на своем складе и
говорит: у меня есть "Банкирский дом Нусингена"! Но вот досада -
"Банкирский дом Нусингена", хоть он и подходит по размерам в длину и в
ширину, подходит и по цене, но говорит о вещах слишком щекотливых, совсем
не соответствующих политической линии газеты. Автор опять заглядывает на
склад и предлагает роман "Выдающаяся женщина" и повесть "Торпиль". "Ну
что? Вы смеетесь над таким положением вещей? Вам кажется, что оно наносит
ущерб искусству? Но искусство может приноровиться ко всему, может ютиться
повсюду, оно забивается в уголки пекарной печи, в изгибы каменных сводов;
оно может блистать во всем, какую бы форму ему ни придали..." Случай -
превосходный мастер. Леонардо да Винчи и Микеланджело сто раз это
доказали. Голая стена послужила поводом для создания "Тайной вечери"; из
бесформенной глыбы мрамора изваян был "Скованный раб".
Учитывая положение, существовавшее тогда в издательском деле, автор
должен был начинать несколько вещей сразу из опасения, что иначе не
пристроит ни одну. В голове у него была настоящая мастерская художника.
Посмотрите: в углу - группа "Утраченные иллюзии"... Не удивляйтесь, что ее
участники стоят, выдвинув одну ногу вперед, как контрфорсы в каменных
стенах парижских домов: дело в том, что издатель пожелал взять только один
том, а не два. Второй выпустят в свое время. Если "Торпиль" что-то долго
не появляется, то в задержке виноваты газеты: они боятся романов о любви
проститутки. Вот почему в мастерской некоторые картины повернуты лицом к
стене. Раз художнику не отпускают средств из государственного бюджета, раз
ему не дают пособий из собственной "шкатулки короля" и нет у него
наследственного поместья (стрела в адрес Кюстина), он вынужден кормиться
своим творчеством. Что поделаешь, если те статуи, какие он принялся
лепить, несколько меняются в его руках. В "Выдающейся женщине", над
которой он стал работать по возвращении из Италии, много чиновников и мало
выдающихся женщин. Дело в том, что фигуры чиновников уже были готовы,
закончены, отделаны, а выдающуюся женщину еще нужно было вылепить. Между
тем газета "Ла Пресс" ждет этот роман; "Фигаро" заранее заплатил двадцать
тысяч франков за "Цезаря Бирото", да еще нужно написать несколько
рассказов и новелл, чтобы дополнить "Философские этюды". Все эти работы
приходится вести одновременно, и художник бегает от мольберта к мольберту.
Что бы ни говорил Бальзак, а все же искусство порой страдает от рабского
подчинения фельетону. Подписчики ежедневных газет берут на себя роль
цензуры над произведением писателя на том основании, что газета "валяется
повсюду и может попасть в руки женщин и детей". Читатели "Ла Пресс"
жалуются, что роман "Выдающаяся женщина" ("Чиновники") слишком серьезное
произведение. А подписчики газеты "Сьекль" хотели бы выхолостить "- Ну, наконец и Тео пришел! - воскликнул Бальзак, увидев нас. -
Ленивец, тихоход, аи, унау! Поторапливайтесь! Вы должны были пожаловать
час назад... Завтра я читаю у Ареля большую пятиактную драму.
- И вы хотите знать наше мнение? - спросили мы, с удобством
располагаясь в креслах, как оно и подобает, когда люди готовятся слушать
долгое чтение.
Угадав по этим позам нашу мысль, он сказал с самым простодушным видом:
- А драма еще не написана.
- Вот дьявол! - воскликнул я. - Придется отложить чтение на полтора
месяца.
- Нет, мы живо смастерим драмораму, чтобы получить денежки. У меня как
раз подошел срок векселям на солидную сумму.
- Но ведь к утру невозможно сочинить пьесу. Переписать и то не успеют.
- Мы вот как устроим: вы напишите первый акт, Урлиак - второй,
Лоран-Жан - третий, де Беллуа - четвертый, я - пятый, и завтра в полдень я
прочту пьесу, как было условлено. В одном действии бывает не больше
четырехсот или пятисот строк; пятьсот строк диалога прекрасно можно
сделать за сутки - за день и ночь.
- Ну, рассказывайте сюжет, намекните план, обрисуйте в нескольких
словах действующих лиц, и я примусь за работу, - ответил я, порядком
испугавшись.
- Ах, так?! - воскликнул Бальзак с великолепными интонациями
удрученности и гордого презрения. - Вам еще сюжет рассказывать?.. Этак мы
никогда не кончим..."
Из всех приглашенных за дело взялся только незаменимый Лоран-Жан. Может
быть, он даже сделал больше, чем Бальзак. Конечно, на следующий день читка
не могла состояться, разумеется нет! Пьеса была представлена в цензуру в
январе 1840 года и сначала была отвергнута по соображениям морального
характера: обнаружено было сходство главного героя с Робером Макаром,
торжествующим вором и насмешником; в конечном счете Вотрен оставался
безнаказанным. После некоторых незначительных поправок автор получил
разрешение на постановку. Премьера состоялась 14 марта, и атмосфера в зале
была враждебной. Из страха перед журналистами (затаившими злобу на него за
"Утраченные иллюзии", где Бальзак дал беспощадную картину их нравов) он
вздумал рассадить их вперемешку с платными зрителями. Но его противников
оказалось в зале большинство. Три первых акта были встречены холодно. В
четвертом акте появление на сцене Фредерика Леметра в мундире
мексиканского генерала, с хохлом на голове, как у Луи-Филиппа, вызвало
бурю возмущения. Герцог Орлеанский демонстративно вышел из ложи и,
вернувшись во дворец, разбудил короля. "Батюшка, - сказал он, - вас
выводят на театре в карикатурном виде. Неужели вы это потерпите?" На
следующий день пьеса была запрещена. Бедняга Бальзак очутился, как Перетта
в басне, перед разбитым кувшином! Эта басня преследовала его.
Провал "Вотрена" был тяжелым ударом для всего "небесного семейства".
Из-за безденежья Сюрвиль не может ни прокладывать каналы, ни строить
железные дороги, и от этого он совсем теряет голову, становится все более
раздражительным и вспыльчивым. Он "со всеми на ножах и рычит как лев", -
пишет теща своим живописным слогом. Жен", которую он оскорбляет, в
утешение себе говорит дочерям, что у него "мостовое настроение". После
резких выходок Сюрвиль чувствует угрызения совести и готов просить
прощения, но характер у него гордый, а Лора обидчива, "так что лед все не
тает". Бедняжка Лора! Ей уже не двадцать лет, она постарела, красота
увяла; ее одолевают печальные
...Закладка в соц.сетях
