Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
...ь "разложить азот", он полностью
разоряет свою чудесную жену (которую любит) и двоих детей; он продает
знаменитое собрание старинных картин, принадлежащее семье. Время от
времени Валтасар как будто сознает свое безумие, но всякий раз оно вновь
овладевает им; даже глубокое отчаяние жены не может заставить его
отказаться от навязчивой идеи. Разоренный и пришедший в упадок дом Клааса
в конечном счете погибнет. "Поиски абсолюта спалили все, как пожар".
Теории Клааса были теориями самого Бальзака. Автор, как и его герой,
верит в единство Вселенной, в возможность отыскать "абсолют", который,
изменяясь в зависимости от среды, способен породить все сущее. Интереснее
всего, что Клаас и Бальзак, видимо, были правы и на целый век опередили
развитие науки. "Два члена Академии обучали меня химии, ибо я хотел, чтобы
моя книга была верна с научной точки зрения. Они заставляли меня
переправлять корректуры по десять - двенадцать раз. Мне пришлось читать
Берцелиуса, овладевать азами науки и ее языком, а также помнить о том,
что, создавая книгу, столь тесно связанную с химией, я не должен наскучить
равнодушным французским читателям". Он старался понять идеи Берцелиуса,
Араго; он буквально убивал себя работой. Жозефина Клаас говорит мужу: "У
великого человека не должно быть ни жены, ни детей. Идите в одиночестве
путями нищеты. Ваши добродетели - не те, что у обыкновенных людей; вы
принадлежите всему миру и не можете принадлежать ни жене, ни семье. Возле
вас сохнет земля, как возле больших деревьев!" Ведь это Бальзак обращается
к самому себе!
Он по-прежнему сообщал госпоже Ганской о событиях парижской жизни. Ей
незачем опасаться госпожи де Кастри! Не должна она бояться и Жорж Санд
(Дюдеван), новые романы которой были, по его мнению, пустыми и фальшивыми.
Бальзак недавно поселил у себя на улице Кассини в жилище, освобожденном
Борже, оставленного ею любовника - Жюля Сандо. "Сандо будет жить там, как
принц; он никак не может поверить в свое счастье". Бальзак собирался
использовать "милого Жюля" в качестве "негра" - он хотел, чтобы Сандо
сочинял вместе с Эмманюэлем Араго драмы, которые они будут подписывать
псевдонимом "Сан-Драго", и все трое разбогатеют.
Роман "Поиски абсолюта" довел Бальзака до полного изнеможения. "Книга
"Поиски абсолюта", без сомнения, послужит моей славе, но такие победы
обходятся слишком дорого". В его черных как смоль волосах каждый вечер
прибавлялось седины, а утром он вычесывал их пригоршнями. Он садился за
работу, "как игрок за карточный стол", спал пять часов, а потом трудился
по пятнадцать - восемнадцать часов подряд. "Ему была ведома та
экзальтация, какую знают только люди, разочарованные в жизни". Чудотворный
доктор Наккар (как называла его в свое время бедная Лоранса) снова
прописывал писателю деревенский воздух. В таком совете не было ничего
гениального, но что еще можно было прописать человеку, самым тяжким
недугом которого была его собственная гениальность? 25 сентября Бальзак
уехал в Саше: Маргонн предложил ему свое гостеприимство. Там он приступил
к новому роману - "Отец Горио".
"Поиски абсолюта" появились в издательстве госпожи Беше. Роман
расходился плохо. "По-моему, "Абсолют" в десять раз значительнее "Евгении
Гранде", а успеха он, видимо, иметь не будет", - жаловался Бальзак. Для
читателей книга эта была гораздо более трудной, чем "Евгения Гранде". Но
что остается делать разочарованному автору, как не винить во всем своего
издателя? Все же книга принесла писателю и некоторое удовлетворение. Он
сообщал Чужестранке: "Моя матушка необыкновенно гордится "Поисками
абсолюта"... Госпожа де Кастри написала мне, что она плакала, читая
роман". Высокомерная кокетка воспользовалась посредничеством своего дяди,
герцога Фиц-Джеймса, и пригласила Бальзака приехать к ней в замок Кевийон;
он отказался. Герцогиня де Ланже больше не имела над ним никакой власти, и
это заставило ее испытать чувство горечи.
Бальзака постигла неожиданная неприятность: отнюдь не "безобидные"
любовные письма попали в руки господина Ганского. Писатель попытался
как-то объяснить это супругу, но придуманная им версия была не слишком
правдоподобна. Вопреки очевидности, по его словам, все обстояло очень
просто и невинно. Госпожа Ганская, смеясь, сказала ему, что ей хотелось бы
прочесть образцовое любовное письмо, вот он и написал два этих злополучных
письма, полагая, что она еще помнит об их шутливом разговоре. Если он
оскорбил графиню, то умоляет "господина Ганского" выступить в его защиту:
"Я надеюсь, милостивый государь, что это столь естественное объяснение вас
убедит". Мы не знаем, нашел ли муж это объяснение "столь естественным", но
он предпочел забыть о случившемся. Что касается Бальзака, то он уже
занимался вещами более серьезными - писал "Отца Горио".
XVII. ВЕЛИКИЙ ЗАМЫСЕЛ
Посмотрев на свои произведения взглядом созидателя и в
то же время как бы со стороны, Бальзак оглянулся назад и
во внезапном озарении понял, что они выиграют, если
объединить их в единый цикл, где вновь и вновь будут
появляться одни и те же персонажи. И тем самым он прибавил
к своему творению последний, но самый великий мазок.
Марсель Пруст
Однажды - это случилось в 1833 году - Бальзак примчался с улицы Кассини
в предместье Пуассоньер, где в ту пору жила чета Сюрвилей, и воскликнул:
"Поздравьте меня, я на верном пути к тому, чтобы стать гением". Шагая по
гостиной, он рассказал сестре и ее мужу о своем плане. Он пришел к мысли
объединить в одной эпопее все свои романы. Это отнюдь не было туманным
проектом. Через год он подробно описывал Чужестранке, каким грандиозным
монументом станет его творение, когда он завершит его.
"Я полагаю, что в 1838 году три части этого гигантского творения будут
если не завершены, то по крайней мере возведены одна гад другою и уже
можно будет судить о нем в целом.
"Этюды о нравах" будут изображать все социальные явления, так что ни
одна жизненная ситуация, ни одна физиономия, ни один мужской или женский
характер, ни один уклад жизни, ни одна профессия, ни один из слоев
общества, ни одна французская провинция, ничто из того, что относится к
детству, старости или зрелому возрасту, к политике, правосудию, войне, не
будет позабыто.
Когда все это будет осуществлено, история человеческого сердца
прослежена шаг за шагом, история общества всесторонне описана, - фундамент
произведения окажется готов. Тут не найдут себе места вымышленные факты, я
стану описывать лишь то, что происходит повсюду.
Затем последует второй ярус - "Философские этюды", ибо после следствий
надо показать причины. Я покажу в "Этюдах о нравах" игру чувств и течение
жизни. В "Философских этюдах" я объясню, откуда чувства, в чем жизнь,
каковы стороны, каковы условия, вне которых не могут существовать ни
общество, ни человек; и после того как я окину взором общество, чтобы его
описать, я займусь его обозрением, дабы вынести ему приговор. Таким
образом, в "Этюдах о нравах" заключены индивидуальности, превращенные в
типы, в "Философских этюдах" - типы, сохраняющие индивидуальные черты. Я
всему придам жизнь: типу, сохраняя в нем индивидуальные черты; индивиду,
превращая его в тип. Я вдохну мысль во фрагмент, а в мысль вдохну жизнь
индивида.
Позднее, после следствий и причин, придет черед "Аналитическим этюдам"
(в состав которых входит "Физиология брака"), ибо после следствий и причин
должны быть определены начала вещей. Нравы - это спектакль, причины - это
кулисы и механизмы сцены. Начала вещей - это автор; но по мере того как
произведение достигает высот мысли, оно, словно спираль, сжимается и
уплотняется. Если для "Этюдов о нравах" потребуется двадцать четыре тома,
то для "Философских этюдов" нужно будет всего пятнадцать, а для
"Аналитических этюдов" - лишь девять томов. Таким образом, человек,
общество, человечество будут без повторений описаны, рассмотрены и
подвергнуты анализу в произведении, которое явится чем-то вроде "Тысячи и
одной ночи" Запада.
Когда все будет окончено, моя церковь Мадлен оштукатурена, фронтон
высечен, леса убраны, последние мазки сделаны, тогда станет ясно, был ли я
прав или ошибался. После того как я завершу поэтическое воссоздание всей
системы бытия, я займусь ее научным описанием в "Опыте о силах
человеческих". И этот дворец я, дитя и весельчак, украшу огромной
арабеской из "Ста озорных рассказов".
Архитектор уже укладывал на место громадные глыбы. Он попросил одного
из друзей Берту, талантливого молодого писателя Феликса Давена, написать
два пространных предисловия к "Философским этюдам" и "Этюдам о нравах".
Наставляемый автором, а порою писавший под его диктовку. Давен отмечал,
что Бальзак не сразу пришел к своему великому замыслу и это, пожалуй, к
лучшему. Если бы столь гигантский план возник в его голове сразу же после
создания первых книг, он, быть может, отступил бы перед таким грандиозным
трудом. Контуры этого труда вырисовывались в его уме лишь постепенно.
Единство было не искусственное, а внутреннее, живое. Книги рождаются на
свет, как общественные установления, как дети, не в результате
сознательных действий, а вследствие игры неуправляемых сил.
"Мы вполне можем предположить, - писал Феликс Давен во "Введении к
"Философским этюдам", - что однажды, сопоставляя различные мысли,
запечатленные в его произведениях, автор поступил так как поступает ткач,
который внезапно переворачивает ковер с изнанки на лицо и обозревает весь
рисунок в целом. С этих пор писатель уже не переставал думать о том, какое
впечатление будет производить его творение целиком, ибо в его мозгу давно
уже зрела идея великого синтеза. Мысленно возводя еще не достроенные ярусы
украшенного фресками здания, представляя себе здесь скульптурную группу,
там - величественную статую, дальше - предметы второго плана и игру света
и тени, он вдруг залюбовался делом своих рук и вновь принялся за работу с
чисто французским неистовством, ибо он находился еще в том возрасте, когда
люди не ведают сомнений. А посвятив себя титаническому труду, человек
этот, чью несгибаемую волю высоко ценят все знающие его (в один прекрасный
день ей, конечно же, воздадут должное так же, как и его огромному
таланту), все время шел вперед и вперед, не вспоминая наутро о вчерашних
усилиях и усталости...
Быть может, прежде чем открыть свои планы читателям, он хотел проверить
свои силы; быть может, он не освобождал обшитое досками здание от
окружавших его лесов потому, что желал прежде закончить некоторые
изваяния, потому, что ждал, пока станут яснее его контуры или по крайней
мере поднимется широкий фронтон благородных очертаний".
Давен с полным правом осуждал тех критиков, которые, не обладая
чувством пропорции, называли книги его друга "повестушками" и
"рассказами". Чтобы устыдить подобных критиков. Давен прибегал к
излюбленному образу Бальзака:
"Но разве все эти якобы разрозненные части не следует уподобить
обтесанным камням, отдельным капителям, метопам, уже наполовину покрытым
изображениями цветов и драконов; валяясь на строительной площадке между
пилой и долотом рабочего, они кажутся мелкими, незначительными, но, по
замыслу архитектора, им предстоит украсить пышный антаблемент, занять
место на изгибе свода, расположиться вдоль высоких стрельчатых окон
кафедрального собора, замка, часовни или живописной усадьбы".
Настало время приступить к возведению кафедрального собора. В сентябре
1834 года Бальзак уехал в Саше, твердо решив за короткий срок написать
роман, который должен был сделаться одним из краеугольных камней его
творения: речь идет об "Отце Горио". Мы располагаем начальной клеточкой,
давшей жизнь этой книге, - заметкой в тетради, куда Бальзак заносил свои
планы: "Славный старик - семейный пансион - шестьсот франков ренты -
отказывает себе во всем ради дочерей, хотя они обе располагают
пятьюдесятью тысячами франков годового дохода, - умирает, как пес".
Маркизе де Кастри Бальзак сообщает, что он хочет описать "чувство, само по
себе столь величественное, что оно может устоять перед длинной цепью
обид", а госпоже Ганской он пишет, что выбрал своим героем "человека, для
которого быть отцом то же, что для святого, для мученика быть
христианином". Итак, он снова покажет, какие опустошения производит
страсть, ставшая манией. "Страсть не признает сделок; она готова на любые
жертвы".
Композиция "Отца Горио" гораздо сложнее и смелее, чем композиция
"Евгении Гранде". Здесь переплетаются несколько сюжетных линий. Во-первых,
драма самого Горио, разоренного и отвергнутого своими дочерьми Анастази де
Ресто и Дельфиной де Нусинген; затем драма Вотрена (он - новое воплощение
Феррагуса, бывший каторжник, живущий под чужим именем в пансионе Воке,
демон-искуситель, который мастерски плетет сеть интриг, пока его не
разоблачает полиция); драма Растиньяка, молодого гасконца, отпрыска
провинциального дворянского рода, еще наивного и чистого гоноши, который с
ужасом обнаруживает разложение парижского общества; наконец, драма
родственницы Растиньяка, Клары де Босеан, весьма знатной дамы, которую
оставляет боготворимый ею любовник, трагедия, объясняющая "уже написанную
страницу из ее будущего" - "Покинутую женщину". Семейный пансион - вот то
место, где перекрещиваются судьбы этих людей; и в самом деле, разве
светское общество - это не "позолоченный семейный пансион", разве дворец
Тюильри - не семейный пансион, над дверьми которого красуется корона?
С этого времени в творческом воображении Бальзака живет целое общество;
однако для того, чтобы вдохнуть жизнь в сотворенный им мир, он постоянно
вводит туда элементы реального мира - воспоминания, наблюдения. Создавая
образ Горио, бывшего вермишельщика, он подробно расспрашивал Маре -
домовладельца с улицы Кассини, некогда торговавшего мукой; Бальзак хорошо
знал такие заведения, как пресловутый пансион вдовы Воке: то был не
какой-нибудь определенный семейный пансион, а своеобразный сплав из
различных "семейных пансионов для лиц обоего пола и прочая"; само имя
"Воке" запомнилось ему еще со времен Тура. Любопытный штрих может дать
представление о том, к каким неожиданным находкам приходит писатель в
процессе творчества: отвратительная госпожа Воке произносит "льипы" -
совсем так, как Ева Ганская. Бальзака бесконечно забавляла эта озорная
мысль. Рисуя Растиньяка, писатель наделил его некоторыми (но только
некоторыми) своими чертами. Растиньяк честолюбив, как и его создатель, но
это честолюбие совсем иного рода, чем у молодого писателя; у Растиньяка,
как и у самого Оноре, две сестры: старшую зовут Лора, и она отдает брату
все свои девичьи сбережения; Растиньяк с высоты кладбища Пер-Лашез бросает
вызов Парижу, восклицая: "А теперь кто победит: я или ты?" Такой же вызов
бросил в свое время столице творец Растиньяка, живший тогда на улице
Ледигьер. Соединение чистоты и честолюбия, характерное для героя романа,
было также характерно для молодого Бальзака.
Что касается Вотрена, то он в значительной мере списан с Видока, но и в
нем можно обнаружить кое-что от самого автора. В двадцать лет Бальзак
мечтал о магической власти, которая подчинила бы ему весь мир. Уже первые
его романы изобилуют пиратами, корсарами, людьми, стоящими вне закона. В
1834 году он думает, почти как Вотрен, "что люди пожирают друг друга,
точно пауки в банке", и что никто не требует отчета от негодяя,
добившегося успеха. "Меня не спросят: "Кто ты такой?" Я буду господин
Четыре Миллиона". Бальзак восхищается Ветреном: "Великое преступление -
это порой почти поэма". Однако, как и Растиньяком, им владеют серьезные
сомнения. Если свет подобен джунглям, то нужны законы, государство,
религия, семья.
Тема отцовской любви затрагивает в душе Бальзака самые чувствительные и
сокровенные струны. В случае с Горио речь идет об отцовстве по крови. "Моя
жизнь в дочерях, - говорит он. - Если им хорошо, если они счастливы,
нарядно одеты, ходят по коврам, то не все ли равно, из какого сукна мое
платье и где я сплю? Им тепло, тогда и мне не холодно, им весело, тогда и
мне не скучно". Он смотрит на своих дочерей, как Бог на сотворенный им
мир: "Только я люблю моих дочерей больше, чем Господь Бог любит мир, ибо
мир не так прекрасен, как сам Бог, а мои дочери прекраснее меня". В
творчестве Бальзака мы не раз встретимся со страстным желанием его героев
жить более счастливой и наполненной жизнью, как бы перевоплощаясь при этом
в другого человека. Без сомнения, тема эта как-то связана с темой
Прометеева созидания. К услугам писателя целый гарем, где живут все те
женщины, которыми он не мог обладать; через созданных персонажей он
вкушает любовь, могущество и славу, подобно тому как Горио вкушал счастье
через своих дочерей. Как и Горио, Бальзаку надо было сделать выбор между
созиданием и жизнью; он убивал себя ради собственных творений, как бедный
старик - ради своих дочерей.
Но из всех проблем, затронутых в романе "Отец Горио", автору ближе
всего "годы ученичества" Растиньяка. "Настоящий писатель, создавая своих
героев, ведет их теми путями, которыми он и сам мог бы пойти в жизни".
Эжен де Растиньяк приехал в Париж из провинции, веря в силу семейных
привязанностей; в столице он повсюду встречает грязь и разложение,
дочерей, отрекающихся от отца, жен, глумящихся над мужьями, жестоких и
высокомерных любовников. "За то время, пока он находился между голубым
будуаром графини де Ресто и розовой гостиной госпожи де Босеан, Эжен успел
пройти трехлетний курс парижского права". Родственница Растиньяка, госпожа
де Босеан, гордая и страстная женщина, преподает ему первый жизненный
урок: "Чем хладнокровнее вы будете рассчитывать, тем дальше вы пойдете.
Наносите удары беспощадно, и перед вами будут трепетать. Смотрите на
мужчин и женщин, как на почтовых лошадей, гоните, не жалея, пусть мрут на
каждой станции, и вы достигнете предела в осуществлении своих желаний.
Запомните, что в свете вы останетесь ничем, если у вас не будет женщины,
которая примет в вас участие. И вам необходимо найти такую, чтобы в ней
сочетались красота, молодость, богатство. Если в вас зародится подлинное
чувство, спрячьте его, как драгоценность, чтобы никто не подозревал о его
существовании, иначе вы погибли".
Грозный Вотрен подтверждает слова виконтессы: "Бьюсь об заклад: стоит
вам сделать два шага в Париже, и вы сейчас же натолкнетесь на дьявольские
махинации... Вот жизнь как она есть. Все это не лучше кухни - вони столько
же, а если хочешь что-нибудь состряпать, пачкай руки... Принципов нет, а
есть события; законов нет - есть обстоятельства; человек высокого полета
сам применяется к событиям и обстоятельствам, чтобы руководить ими". Тот,
кто постиг две эти истины, видит, что перед ним открыт путь к успеху,
неотделимый от презрения к людям. Растиньяк проливает на могиле папаши
Горио последнюю чистую юношескую слезу, а затем, "бросив обществу свой
вызов, он для начала отправился обедать к Дельфине Нусинген".
Необычность этой книги, оправдывавшая победную песню, которую Бальзак
исполнил у Сюрвилей, и превратившая ее действительно в краеугольный камень
будущей эпопеи, заключалась в том, что в ней вновь появились уже знакомые
читателю персонажи. Автору и прежде случалось заимствовать имя или
характер из своих предыдущих книг. Отныне этот прием возводится в систему.
У Бальзака будут свои врачи (Бьяншон, Деплен); свои сыщики (Корантен,
Перад); свои адвокаты (Дервиль, Дерош); свои финансисты (Нусинген, братья
Келлер); свои ростовщики (Гобсек, Пальма, Бидо, по прозвищу Жигонне).
Госпожа де Ресто? Она уже знакома нам по "Гобсеку". Растиньяк? Он уже
появлялся в "Шагреневой коже", правда, там он был только именем, только
силуэтом; мы еще не раз встретимся с ним на протяжении его карьеры, он
изменится, и это придаст нарисованной Бальзаком картине развитие во
времени. Вотрен будет позднее зловещей тенью нависать над судьбою Люсьена
де Рюбампре, как он прежде нависал над судьбою Растиньяка. Госпожа де
Босеан? В романе "Отец Горио" мы присутствуем при ее сердечной драме,
объясняющей события, описанные в "Покинутой женщине". Вся знать
(Листомэры, Кергаруэты, Мофриньезы, Гранлье) толпится в гостиных
виконтессы де Босеан. Отныне мир, созданный воображением Бальзака, будет
казаться ему более незыблемым, чем реальный мир, в котором он живет; он
будет рассказывать новости о населяющих его людях, как рассказывают о тех,
кто и в самом деле живет на земле: "А теперь поговорим о вещах серьезных.
За кого мы выдадим замуж Евгению Гранде?" Или позднее: "Знаете, ведь
Феликс де Ванденес женится на барышне из рода Гранвилей. Это превосходная
партия".
Сама мысль о постоянном возвращении одних и тех же героев
представляется довольно естественной. Все крупные романисты могли бы
прибегнуть к такому приему: ведь каждый из них вынашивает в себе
определенное число персонажей, которые дороги ему, и, выводя их под
различными именами, писатель как бы создает несколько вариантов одного и
того же типа. Для Стендаля Фабрицио дель Донго или Люсьен Левей - идеал
мужчины, на которого он сам хотел бы походить; госпожа де Реналь, госпожа
де Шатле - идеал женщины, которую он хотел бы любить; Левен-отец, маркиз
де ля Моль - идеал умного и циничного старика. Подобно атому, и Бальзак
создал образы своего рода двойников - Феррагуса и Вотрена; оба эти
персонажа по воле автора воплощают стремление к могуществу. Затем писатель
посчитал, что Вотрену лучше исчезнуть, а впоследствии появиться вновь, ибо
в жизни такие чудовища редко встречаются. В то же время Бальзаку придется
чуть не в каждом романе выводить на сцену группу честолюбивых денди,
начиная с Анри де Марсе (этого железного человека, ставшего
премьер-министром), Ла Пальферина, Максима де Трай и кончая незадачливым
Полем де Манервилем, а также целый рой знатных кокеток: герцогиню де
Ланже, княгиню де Кадиньян, маркизу д'Эспар.
Понятно, что, для того чтобы романы, написанные до возникновения
"великого замысла", могли занять свое место в задуманной эпопее, их
придется слегка переработать, изменить некоторые имена и даты. Но как
много они при этом выиграют! Эпизоды, прежде казавшиеся незначительными,
теперь будут возвещать важные события в грядущем. Порой показом будущего
объясняется настоящее. Но чаще новые романы берут свое начало в прошлом.
Из беседы после ужина внезапно всплывает правда о персонаже, дотоле
окутанном тайной. Все происходит как в жизни, которая открывается нам не
сразу, а постепенно выступает из мрака. Мы узнаем о людях по воле случая,
заглянув ненароком в приотворенную дверь, услышав неожиданное признание.
Самый блестящий тому пример - де Марсе; читатели никогда не бывают
свидетелями его политической деятельности, а между тем де Марсе слывет,
как отмечает Ален, "единственным государственным деятелем после
Талейрана"; но еще более характерен, пожалуй, образ Ронкероля: "Это -
превосходная зарисовка... Его повсюду встречают, но толком не знают;
впрочем, его знают достаточно. Он - один из Тринадцати, и ничего больше".
Таким образом, возникает реалистическое изображение целого, гораздо
более впечатляющее, чем изображение отдельных частей. Многие критики
говорили: "Разве можно согласиться с тем, что труппа комедиантов со строго
определенным амплуа представляет собою целый мир? Как поверить в то, что
весь Париж лечится у Бьяншона или обращается к услугам одного адвоката -
Дервиля? Что Серизи, Бован и Гранвиль так долго стояли во главе судейского
сословия Франции?" Но ведь это факт, что во все времена крайне
немногочисленная элита руководит страной и что в каждую данную эпоху можно
по пальцам перечесть героинь нашумевших любовных историй. С другой
стороны, мы принимаем как неизбежную условность романа то обстоятельство,
что несколько его персонажей воплощают множество людей. Одна из функций
искусства - заменять хаос, присущий жизни, разумным порядком. И в этом
созданном его фантазией мире художник умеет сохранить немало таинственного
и случайного, что позволяет ему сообщать всему изображаемому жизненное
правдоподобие и рельефность.
Никогда еще Бальзак не работал с такой уверенностью. Он писал "Отца
Горио" сначала в Саше, но главным образом в Париже, на улице Кассини,
причем трудился по шестнадцать - восемнадцать часов в сутки (а в ноябре
1834 года даже и по двадцать часов). "Это всем моим книгам книга!" -
сообщал он Чужестранке. Ему хотелось поскорее закончить "Отца Горио" и
приехать в Вену, чтобы повидаться с госпожой Ганской в годовщину
"незабываемого дня" (26 января). Но, дописывая роман, он одновременно
должен был держать корректуру его первой части, которая в это время
печаталась на страницах "Ревю де Пари". 15 декабря Бальзак "в полном
изнеможении в постели и не в силах ничего делать, ни о чем слышать".
Тщетно герцог
...Закладка в соц.сетях
