Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
...шет
госпоже Ганской, то родные сразу же по приезде доставили ему большие
огорчения. "Ни к чему не пригодный" Анри грозил пустить себе пулю в лоб,
тогда как ему просто надо было трудиться. Сестра Лора была, видимо, тяжело
больна. "Дорогая, любимая матушка" совсем потеряла голову от горя.
Конечно, он все несколько драматизирует, чтобы растрогать Эвелину, не
подававшую признаков жизни. Желая узнать о ней новости, Бальзак
советовался с "ясновидящей".
"Она сказала, что вы написали в Париж и справлялись обо мне... Она
нашла, что сердце у вас несколько расширено... но никакой опасности нет.
Ваше сердце, как и ваше чело, развито больше, чем у прочих смертных. Я
испытывал настоящее умиление, когда она сказала мне тем торжественным
тоном, какой свойствен ясновидящим: "Особы эти сильно к вам привязаны, они
вас по-настоящему любят".
В будуаре, выдержанном в бело-розовых тонах, этот человек во всеоружии
своей мысли, чернил и бумаги яростно боролся, заделывая бреши в своем
бюджете, тут же возникавшие вновь. Лора Сюрвиль поступила безрассудно. В
отсутствие Бальзака ей пришлось помочь Верде уплатить по векселю, и она
отнесла в ломбард столовое серебро, которым так дорожил ее брат!
"И вот мне теперь приходится работать день и ночь, чтобы исправить
последствия нелепых поступков. Таким образом, мне предстоят три или четыре
месяца каторжных работ, и я прошу вас быть в это время снисходительнее. У
меня не будет возможности писать вам так часто, как хотелось бы. Я должен
закончить почти одновременно "Лилию долины", "Воспоминания новобрачной",
подготовить том для Верде и том для госпожи Беше. Все в один голос
жалуются на меня. Но не испытывайте, пожалуйста, угрызений совести; я
никогда в жизни не пожалею о своей поездке, хотя она была очень короткой и
главное - нам не давали почти ни минуты побыть вдвоем".
Больше чем когда бы то ни было ему нужно творить, творить, творить. И
эта необходимость как бы пришпоривает гений Бальзака. За одну ночь он
написал новеллу, оказавшуюся подлинным шедевром: "Обедня безбожника"; в
три дня закончил "Дело об опеке". "Работать! Постоянно работать! Ночи,
заполненные лихорадочным трудом, сменяют одна другую, дни, отданные
обдумыванию произведений, следуют чередой!" Почтенная "вдова Дюран"
уединенно живет на улице Батай. "Дражайшая и любезная вдова", - писали
Бальзаку друзья. Он отвечал: "Вас будет ждать чашка кофе со сливками,
такой кофе умеют варить только вдовы". Но, говоря по правде, ему ни к чему
были посетители. Он был поглощен своим грандиозным трудом.
За исключением нескольких чудесных и счастливых взлетов, Бальзак
работал мучительно. Еще со времени "Шуанов" он взял за правило
рассматривать любой свой набросок как канву для будущего произведения, а
"вышивал" он уже в корректуре. У писателя был очень неразборчивый почерк,
поэтому первые гранки для него набирали старинными литерами - так
называемыми "гвоздями". Затем следовало столько корректур, что издатели
относили их на счет автора. "Наборщик типографии, - писал Шанфлери, - беря
в руки корректуру Бальзака, чувствовал себя каторжником, отрабатывающим
"урок"; справившись с нею, он отдыхал, исполняя более легкую работу". Этот
всегда нуждавшийся писатель, которого по пятам преследовала свора
заимодавцев, ни при каких обстоятельствах не поступался качеством своих
произведений. Как "упрямый плавильщик, - по меткому образу Теофиля Готье,
- он по десять - двенадцать раз подряд бросал металл в тигель, если металл
этот не желал заполнять все извивы литейной формы".
Бывало, что типография подолгу ждала текст, а потом Бальзак внезапно
присылал сразу две сотни листков, лихорадочно исписанных за пять ночей.
Вот рассказ Эдуарда Урлиака, который приводит в своей книге Шанфлери:
"Его манера известна. Это - черновой набросок, хаос, нечто
апокалипсическое, какая-то китайская грамота. Типограф бледнеет. Времени в
обрез, почерк неслыханный. Постепенно чудище принимает пристойный вид; его
мало-помалу переводят на общепонятный язык... Автор присылает первую, а
затем вторую корректуру, они расклеены на громадных листах, каких-то
афишах, ширмах!.. От каждого типографского значка, от каждого набранного
слова берет начало оперенная стрела, она змеится и сверкает, как ракета
Конгрива, а в конце рассыпается светящимся дождем из фраз, эпитетов,
существительных - подчеркнутых, зачеркнутых, перечеркнутых, беспорядочно
налезающих друг на друга. Ни с чем не сравнимое зрелище!
Представьте себе четыреста или пятьсот таких арабесок, переплетенных,
слившихся, карабкающихся одна на другую, переползающих с поля одного листа
корректуры на поле другого, устремляющихся с севера на юг. Представьте
себе дюжину географических карт, где смешаны в кучу города, реки и горы.
Клубок, перепутанный кошкой, иероглифы династий фараонов или бенгальские
огни двадцати праздников сразу!.. Приходится работать наугад, полагаясь на
милость божию".
В типографию приходила шестая, восьмая, десятая корректура, все они
были исчерканы, снабжены множеством дополнений, испещрены стрелами. Для
того чтобы создавать по нескольку томов в год при таком методе работы,
нужна была сверхчеловеческая воля. Когда Бальзак трудился над каким-нибудь
большим произведением, он исчезал на два или на три месяца - так некоторые
реки внезапно уходят под землю, - а потом вдруг стремительно появлялся на
свет божий с шедевром в руках, "тяжело дыша, в полном изнеможении", но при
этом веселый и довольный. Он с размаху опускался на диван, разминал
сардины в масле, намазывал на хлеб это месиво, напоминавшее ему свиную
колбасу, которую так любят в Туре, проглатывал тартинку и засыпал на час.
Титан казался совершенно обессиленным, но огонь, похищенный им у Юпитера,
вдохнул жизнь в сотню созданных из глины человечков.
В 1835 году самым дорогим его сердцу произведением, которое он хотел во
что бы то ни стало завершить, была "Лилия долины". В конце июля он
отправился в Булоньер, к госпоже де Берни; потом жил некоторое время во
Фрапеле у Зюльмы Карро. Он пропустил время сирени, уже наступило время
роз. Его верный друг Зюльма, поглощенная заботами о семье, теперь менее
внимательно, чем прежде, следила за творчеством своего дорогого гостя, но
в доме этих славных людей он чувствовал себя спокойно, здесь ему хорошо
работалось. В часы отдыха Бальзак с удовольствием слушал рассказы майора
Карро о комете, которая приближается к Земле, и рассказы другого майора,
Периолы, о сражениях, в которых тот участвовал, об артиллерии, об
императоре Наполеоне.
Почти все свои ночи Бальзак посвящал работе над "Лилией долины". Он
предвидел, что она станет одной из его лучших книг, уподобится "прекрасной
беломраморной статуе", в ней будет описано "сладострастие, которое
охватило двух людей с девственными и неиспорченными сердцами". Женщина
безукоризненной нравственности "выдерживает натиск юноши, опьяненного ее
красивыми плечами", но она не в силах до конца побороть жгучее желание, и
оба эти существа (Феликс де Ванденес и Анриетта де Морсоф), страстно
влюбленные друг в друга, но отказавшиеся от близости из уважения к законам
божеским и человеческим, приходят к двойной катастрофе: Феликс вступает в
связь с красавицей англичанкой, которая принесет ему наслаждение, но не
даст счастья; Анриетта же мучительно страдает от собственной добродетели и
умирает, кощунственно сожалея о том, что не нарушила святости семейного
очага. Этот роман Бальзака производит возвышенное впечатление; кроме того,
как всегда в его произведениях, человеческие страсти неотделимы от
социального механизма. "Это история Ста дней, увиденная из замка на
Луаре", - замечает Ален; и в самом деле, герой книги оказывается в
Клошгурде как эмиссар "Гентского короля". В "назидательном письме",
которое Анриетта написала Феликсу, направляющемуся ко двору короля - в эту
неведомую страну с незнакомым ему языком, - изложены глубокие взгляды на
политику и на общество. С какой радостью покинувшая свет женщина собирает
крупицы своего горького опыта, чтобы передать его мужчине-отроку, которого
она любит!
Прежде всего, говорит эта исполненная материнских чувств возлюбленная,
вы должны принимать общество и его мораль такими, каковы они есть. "Я не
говорю с вами ни о вере, ни о чувствах; здесь речь идет о пружинах
неумолимой машины из золота и железа". Эта образцовая возлюбленная на
удивление практична; сами добродетели, к которым она хочет приобщить
молодого человека, должны помочь его успехам в обществе.
"Прямота, честь, верность и учтивость приведут вас к успеху наиболее
прямым и надежным путем... Истинная учтивость - цветок милосердия, в ней
заключена идея христианства... Если вас попросят о чем-нибудь, чего вы не
можете сделать, откажитесь наотрез, не внушая ложных надежд... Не будьте
ни доверчивы, ни банальны, ни чересчур ревностны, избегайте этих трех
подводных камней! Слишком большая доверчивость уменьшает почет, которым мы
пользуемся, банальность навлекает на нас презрение, излишнее рвение дает
повод помыкать нами. Кроме того, дорогое дитя, в жизни у вас будет не
больше двух-трех друзей... Одно из важнейших правил поведения - поменьше
говорите о себе... Нынешняя же молодежь созревает слишком скоро, а потому
судит свысока о поступках, мыслях, книгах; она рубит сплеча, еще не
научившись владеть мечом. Избегайте этого недостатка... Итак, угождайте
влиятельным женщинам. Влиянием же пользуются пожилые женщины... Они будут
вам преданы всем сердцем, ибо покровительство заменяет им любовь".
Что касается молодых женщин, то ему следует избрать одну-единственную.
"Служить всем женщинам, любить только одну".
Были ли в этом, таком бальзаковском письме автобиографические черты? А
как же иначе? Пережитый опыт даже независимо от воли автора проступает во
всем, что он пишет. В характере Феликса де Ванденеса можно было обнаружить
меланхолию, робость и неистовые желания Оноре де Бальзака, испытанные им,
скажем, во время бала, который происходил в Туре в 1814 году, когда
подростком, он вдыхал благоухание, исходившее от женщин; но Феликс,
отпрыск знатного рода, мог сделать карьеру в свете, Оноре, не имевший
могущественных покровителей, мог рассчитывать только на свои сочинения.
Практическим умом и самоотверженностью Анриетта де Морсоф походила на Лору
де Берни. Одна отказалась принадлежать своему возлюбленному, другая
отдалась ему, и обе умирали от любви. В одном из писем к Ганской Бальзак
называет Лору де Берни "небесным созданием; госпожа де Морсоф - лишь ее
бледная копия". Он хочет, чтобы Ева смотрела на Анриетту, как на двойника
Серафиты, и чтобы сама Ева пожелала стать одновременно госпожой де Морсоф
и леди Дэдли, соединить в себе чистоту одной и чувственность другой. Можно
ли найти черты Габриэля де Берни в образе господина де Морсофа? Вероятно.
Однако Бальзак хотел воплотить в нем "все черты дворянина-эмигранта и
сурового мужа". Писатель льстил себя надеждой, что в образе леди Дэдли ему
удалось запечатлеть любящую англичанку: "В "Лилии долины" я немногословно,
но очень точно описал женщин этой страны".
Но дело не в прототипах. Гораздо важнее вся картина. Создавая это
полотно, Бальзак стремился победить своего врага Сент-Бева на ристалище,
которое тот выбрал сам. И Бальзак без труда выиграл сражение. Роман
"Сладострастие" не лишен некоторых достоинств, но ему не хватает
жизненности и силы. Бальзак снисходительно замечал: "Это слабая, вялая,
многословная книга, но в ней есть превосходные страницы".
Госпожа де Берни осуждала "Сладострастие". То место романа, где
описано, как любовник, чтобы освободиться от томительного желания,
направляется в злачные места, возмущало ее. "Лилия долины" приводила ее в
восторг. После чтения книги она сказала Бальзаку, что это и впрямь "Лилия
долины". "В ее устах слова эти звучат как большая похвала; она ведь скупа
на комплименты". Автор сам признавался, что доволен своим детищем: "Но
"Лилия"! Если "Лилия" не станет настольной книгой для женщин, то я ничего
не стою... Сочетать добродетель и драматизм, не растерять при этом
чувства, пользоваться слогом и языком Массильона - все эти задачи я
разрешил уже в первой части романа, но для этого мне пришлось затратить
триста часов на чтение корректур: они стоили редакции "Ревю де Пари"
четыреста франков, а у меня до сих пор ноет печень".
Критика вела себя недостойно и низко. "Господин де Бальзак, - писал в
"Нувель Минерв" Пельтан, - поминутно нарушает правила приличия... Тем не
менее в некотором умении ему отказать нельзя; он добрый гений провинции и
читальных залов... Мы признаем, что он не менее популярен, чем Поль де
Кок". Ханжеская критика возмущалась тем, что Анриетта де Морсоф на
смертном одре сожалела об отвергнутых ею наслаждениях.
"Да, все газеты враждебны "Лилии"; все они поносят и оплевывают ее. Мне
доподлинно известно, что "Газетт де Франс" хулит книгу потому, что я не
хожу к мессе, "Котидьен" - потому, что редактор хочет мне отомстить;
словом, у всякого свой резон. Я надеялся, что Верде продаст две тысячи
экземпляров, но нет, разошлось всего тысяча триста Так что и денежные
интересы ущемлены. Некоторые невежды не понимают, как прекрасна смерть
госпожи де Морсоф, они не видят, что в ней борется плотское и духовное
начало, - а ведь это сущность христианства. Они усматривают тут только
бунт обманутой плоти, только протест обманутого в своих надеждах тела и не
желают отдать должное возвышенному спокойствию духа, когда графиня
причастилась и умирает как святая".
Позднее Бальзак решится написать: "Неведомое сражение, происходящее в
долине Эндра между госпожой де Морсоф и страстью, быть может, не менее
величественно, чем самые великие из известных нам сражений". После чтения
книги госпожа де Берни объявила: "Теперь я могу умереть; я уверена, что
ваше чело уже увенчано венком, о котором я мечтала для вас. "Лилия долины"
- возвышенное произведение, без единой погрешности и изъяна. Вот только
напрасно госпожа де Морсоф испытывает перед смертью эти ужасные сожаления;
они вредят прекрасному письму, которое она перед тем написала". Бальзак
исключил из второго издания сто строк, которые покоробили госпожу де
Берни. "Я не пожалел ни об одной из этих строк, и всякий раз, когда мое
перо вычеркивало фразу, я испытывал глубокое волнение, которое редко
охватывает душу мужчины".
Проницательная Зюльма все поняла; поняла она и кое-что другое. "Как ни
хорош замысел "Лилии долины", тысячи женщин, читая книгу, скажут: "Это не
совсем то". Ибо, несмотря на все интимные признания, которые были вам
сделаны, существуют вещи, которых вам никогда не расскажут, потому что
рассказывать о них стыдно; есть немало недостойных побуждений, о которых
никогда не говорят, а если даже близкий человек их обнаружит, то станут
отпираться". Бедная Зюльма! Отпираться или умалчивать - не значит ли это
тем самым делать признание?
В последний раз Бальзак гостил в Булоньере у вдохновительницы "Лилии
долины", госпожи де Берни, в октябре 1835 года. Он там работал в тиши над
"Щеголем" - старое название автор присвоил теперь новой книге ("Брачный
контракт"). Произведение это входило в серию книг о "битвах судейских",
начатую "Полковником Шабером" (сначала повесть эта называлась "Мировая
сделка") и продолженную "Делом об опеке". Показывая, что грозные
потрясения в частной жизни нередко облекаются в нотариальные акты, которые
затрагивают имущественные интересы сторон, Бальзак открыл, по словам
Бардеша, "совершенно нетронутую область драматических конфликтов", и
помогли ему это сделать воспоминания той поры, когда он служил клерком у
стряпчего.
Бальзак - Лоре Сюрвиль:
"Я с честью выполнил то, что наметил. Описав одну только сцену брачного
контракта, я осветил будущее двух супругов".
Во время своего пребывания в Булоньере он заметил, что госпожа де Берни
как будто меньше страдает от приступов сердцебиения. Однако судьба
по-прежнему упорно преследовала ее. Месяц спустя больной женщине, уже
похоронившей четверых детей и ставшей свидетельницей безумия своей дочери
Лоры-Александрины, пришлось просиживать ночи напролет у изголовья любимого
сына Армана, заболевшего чахоткой. Сраженная этим новым несчастьем и
испытывая смутные угрызения совести, она умоляла Бальзака больше не
приезжать и даже не писать ей. "Вы знаете, что в минуты, когда у человека
все внутри напряжено, малейшее потрясение, вызванное сильным чувством или
неосторожным словом, может сразить наповал. Какое грустное положение!"
Арман скончался, и убитая горем мать теперь лишь изредка переписывалась с
Оноре. Он понимал, что она обречена.
Бальзак - госпоже Бальзак:
"Ах, милая матушка, я вне себя от горя. Госпожа де Берни умирает!
Надеяться больше не на что! Один только я да Господь Бог знаем, как велико
мое отчаяние. А ко всему еще надо работать!"
Бальзака снова преследует свора заимодавцев. Прекрасная вдова Беше,
которая в 1833 году была так любезна, показывала в ярости свои острые
зубки. Она выплатила аванс за романы и теперь тщетно их ждала; милейшая
дама жаловалась на "коммерческие затруднения". С "необыкновенной злобой"
она угрожала прекратить всякие выплаты, если рукописи не поступят в срок.
Бальзак в свою очередь жаловался на эти "мелкие придирки", обещал прислать
"Музей древностей", "Утраченные иллюзии" и в обмен на эти посулы получил
еще 5000 франков. Но он забрал уже почти всю сумму, которая причиталась
ему по договору за "Этюды о нравах". Подумать только: за 5000 франков ему
надо написать целых два тома! "Я должен трудиться, почти ничего не получая
за это". Не будь он Бальзаком, его финансовое положение к концу 1835 года
было бы просто катастрофическим! Денежные дела подобны "проволоке, по
которой он то и дело съезжает с высот славы в грязное болото". Он берет в
долг у доктора Наккара, у Борже, у отзывчивой госпожи Делануа, у дядюшки
Даблена. Верде со своей стороны заранее выплатил ему гонорар за "Лилию
долины". Домовладелец с улицы Кассини (живя уже на улице Батай, Бальзак
сохраняет за собой прежнюю квартиру) требует причитающуюся ему за полгода
плату. Госпожа Бальзак весьма нерегулярно получает обещанную ей
ежемесячную ренту.
И все-таки он не сдается. В его распоряжении есть крайние средства:
во-первых, можно выпустить новое издание юношеских романов, подписанных
псевдонимом "Орас де Сент-Обен". Скажут, что автор - он. А он станет
отрицать. Никто не поверит? Не велика важность. Ведь ему предлагают 10000
франков. Во-вторых, он может на свои средства издать третий десяток
"Озорных рассказов", а потом уступить весь тираж за более высокую цену
Верде. Кроме того, когда госпожа Беше полностью распродаст "Этюды о
нравах", их можно будет предложить другому издателю за 45000 франков.
Стало быть, он богат. Почему бы не приобрести наконец собственный дом?
Недвижимость необходима ему для избирательного ценза; это нужно для его
политической карьеры, ведь он лишается ценза из-за того, что госпожа
Бальзак вздумала вдруг продать свой дом. Увы! На самом деле в декабре 1835
года пассив его баланса составляет 105000 франков. Если исключить из них
45000 франков, которые Бальзак должен матери, то остается все же 60000
франков долга посторонним лицам и издателям. Верде, этот ангел-хранитель в
обличье книгоиздателя, находится при последнем издыхании. Но разве у Оноре
нет чудодейственного перстня Бедук? Какой-нибудь счастливый случай
непременно спасет и автора, и издателя. Бюлоз, начавший публиковать в
своем журнале "Серафиту", отказался печатать продолжение романа, ибо
читатели ничего не могли понять в этой "несусветной галиматье". Верде
"берет произведение" и выпускает его вместе с "Луи Ламбером" и
"Изгнанниками" в одном томе под общим названием "Мистическая книга".
Разрыв со всемогущим Бюлозом казался сущим безумием. Но Верде не скупится
на объявления, а ссора с прежним издателем, о которой раструбили газеты,
послужила неплохой рекламой. Первое издание "несусветной галиматьи" быстро
расходится. Вновь появляется надежда. "Таких книг, как "Горио", можно
написать много; "Серафиту" создают только раз в жизни".
Но три месяца спустя наступило разочарование: "Мистическая книга"
особого успеха тут не имеет. Второе издание распродается туго". Госпожа де
Берни писала из своего уединения суровые письма.
"Только она одна имела мужество говорить мне прямо, что речь ангела
смахивает на речь гризетки; начало книги казалось мне хорошим, но теперь,
когда появился конец, оно выглядит мелким, и я сам вижу, что нужно
нарисовать обобщенный образ женщины, как я это делал, создавая другие
образы произведения. К несчастью, мне понадобится полгода для этой
переделки, а тем временем люди с возвышенной душою станут упрекать меня за
погрешности, которые бросаются в глаза".
Правда, ревностный католик Томасси, прочитав "Серафиту", приехал в
столицу, чтобы обнять Бальзака; правда, выдающийся ученый Жоффруа
Сент-Илер, которым некогда так восхищался юноша Бальзак, взял эпиграфом
для своего капитального труда "Синтетические, исторические и
физиологические понятия натурфилософии" фразу, заимствованную из
"Мистической книги": "Наука едина, а вы расчленили ее". При этом ученый
прибавил: "Я обязан этим эпиграфом одному из величайших писателей нашего
века". Однако госпожа Ганская, которой была посвящена книга, получив
рукопись, переплетенную в лоскут материи, отрезанный от ее серого платья,
"так легко соскользнувшего на паркет" в Женеве, хранила молчание,
тревожившее автора. Грозная тетушка Розалия Ржевусская, по-прежнему
враждебно относившаяся к французу, любовнику Эвелины, посеяла в душе
Ганской сомнения в ортодоксальности "Серафиты"! В конце концов Ева
написала об этом Бальзаку. Он возмутился: "Ни один из авторов религиозных
книг не доказывал с большей энергией существование Бога". Разумеется,
Сведенборг не исповедовал религию апостола Петра и Боссюэ. "Ваша тетушка
напоминает мне убогого христианина, который, увидя, что Микеланджело
рисует в Сикстинской капелле голую женщину, с возмущением спрашивает, как
это папы позволяют украшать стены собора Святого Петра столь
возмутительными изображениями?.. Путь к Богу лежит через веру более
возвышенную, чем вера Боссюэ; это вера святой Терезы и Фенелона,
Сведенборга, Якова Беме и Сен-Мартена".
Короче говоря, Эвелина исповедует догматы римско-католической церкви;
Бальзак - последователь Сведенборга, но он рассматривает католицизм как
поэзию и "могучее оружие в борьбе духа и плоти". Разве не доказывает
"Лилия долины", что Бальзак признает величие римской церкви не меньше, чем
та, что стремилась "обратить его в истинную веру"? Отныне он отваживается
полемизировать с владелицей Верховни, соблюдая, однако, при этом должную
учтивость и постоянно напоминая о своей любви.
XX. УТРАЧЕННЫЕ ИЛЛЮЗИИ
Все, что делаешь, надо делать хорошо,
даже если совершаешь безумство.
Бальзак
Всем членам "небесного семейства" была присуща общая черта -
невероятная способность создавать себе иллюзии. Они предпочитали свои
упования реальности и, точно дети, не умели отделять воображаемое от
действительного. Таков был Бернар-Франсуа, такой была Лора, таким - в
тридцать семь лет - оставался и Оноре. Он не без некоторого самолюбования
признавал это сам. Подобная эксцентричность была удобна, а порою служила
прекрасным извинением. Зюльма Карро, которой дружеская привязанность не
мешала трезво судить о Бальзаке, говорила: "Бедный Оноре, химера, за
которой он вечно гонится, неизменно ускользает от него!"
Все друзья Бальзака - Готье, Гозлан, Верде - рассказывали невероятные,
часто приукрашенные истории о его сумасбродных начинаниях. Он признавал
свой недостаток, но старался оправдать себя в глазах госпожи Ганской,
которая упрекала Оноре в том, что в делах его постоянно надувают, между
тем как в своих произведениях он выказывает необычайную проницательность.
"Увы! Разве вы любили бы меня, если бы я постоянно не оказывался
жертвой надувательства?.. Дни и ночи, напрягая все силы и способности, я
работаю: пишу, изображаю, описываю, вспоминаю; я медленно, с трудом
взмахивая ранеными крыльями, пролетаю над духовными областями
литературного творчества; как же я могу стоять обеими ногами на житейской
почве? Когда Наполеон находился в Эслинге, он не мог присутствовать в
Испании. Если человек не хочет быть обманутым в житейских делах, в дружбе,
в своих начинаниях, в отношениях всякого рода, он не должен, любезная
графиня и затворница, живущая в уединении, заниматься ничем иным, он
должен быть только финансистом, или светским человеком, или деловым
человеком. Разумеется, я отлично вижу, что меня обманывают или собираются
обмануть, что тот или иной человек предает меня, либо вот-вот предаст,
либо поспешно скроется, вырвав у меня клок шерсти. Но в ту минуту, когда я
это предчувствую, предвижу или узнаю, мне нужно сражаться в друг
...Закладка в соц.сетях
