Жанр: Мемуары
Прометей, или Жизнь Бальзака
...иня д'Абрантес взывает к нему, упрекает его, что он совсем ее
забыл. "Вся моя жизнь, - отвечает он, - подчинена одному: непрерывному
труду, без всякой передышки... Я уже не могу писать, слишком велика
усталость... Так что не думайте обо мне дурно. Говорите себе: "Он работает
днем и ночью" - и удивляйтесь лишь тому, что вы еще не услышали о моей
смерти. Иногда я езжу в Оперу или к Итальянцам - вот мои единственные
развлечения, ибо там не нужно ни думать, ни говорить, только смотреть да
слушать".
Зюльма Карро снова родила мальчика, ему дали необычное имя - Йорик (из
любви к Стерну, стало быть, и к Бальзаку); Оноре целует ее в лоб, но
издали. У него нет времени, чтобы хоть ненадолго приехать во Фрапель.
"Никогда еще уносящий меня поток не был столь стремительным; никогда еще
столь чудовищно величественное произведение не овладевало человеческим
умом. Я сажусь за работу, как игрок за игорный стол; сплю не больше пяти
часов, а тружусь по восемнадцать часов в сутки; я приеду к вам
полумертвым; но порою мысль о вас придает мне силы. Я покупаю Гренадьеру,
я расплачиваюсь с долгами". В день рождения "мамочки" (ей исполнилось
пятьдесят шесть лет), которую дети поселили в Шантильи в обществе
компаньонки, Лора и Оноре хотели бы повидать ее. Но как это осуществить?
Столько дел удерживает их в Париже! В качестве достойного возмещения они
вместе посылают ей подарок - часы на голубом шнурке. Только пусть она не
проговорится Сюрвилю, "ибо мой муж, - пишет Лора, - ничего не понимает в
таких сердечных знаках внимания".
Госпожа де Кастри сделала еще одну попытку залучить к себе Бальзака:
она весьма любезно пригласила писателя через своего дядю, герцога
Фиц-Джеймса, приехать в Кевийон. Однако незавершенный "Отец Горио" одержал
верх над оконченной "Герцогиней де Ланже"; кроме того, Бальзака раздражал
внезапный интерес маркизы к Сент-Беву, которого он терпеть не мог. В июле
1834 года Сент-Бев опубликовал роман "Сладострастие". Госпожа де Кастри,
неисправимая охотница на светских львов, написала автору этого романа
письмо: "Пытаться выразить, как глубоко меня взволновала ваша превосходная
книга, - трудная задача для несчастной женщины, которой знакомы одни
только жизненные невзгоды". Этот испытанный прием удался. Опытному
птицелову в юбке ничего не стоило поймать в свои сети литератора.
Известный критик и его почитательница подружились; Сент-Беву, человеку от
природы флегматичному, была чужда пылкая требовательность Бальзака,
духовная дружба его вполне удовлетворяла. Впрочем, то была очень нежная
дружба (маркиза подарила Сент-Беву серебряный крест, к которому приложился
на смертном одре Виктор фон Меттерних), и это выводило из себя Бальзака.
Вот почему он послал маркизе весьма холодное письмо, в котором подчеркнуто
именовал ее "сударыня". Сперва она возмутилась, но потом попыталась вновь
подчинить его себе.
Маркиза де Кастри - Бальзаку, 29 октября 1834 года:
"Я не собираюсь просить вас вернуть мне дружбу, в которой вы столько
раз клялись. Но, если дружбы ко мне нет больше в вашем сердце, лучше уж
вовсе не говорите о ней... Этой ночью меня мучили жестокие кошмары, я
испытываю властную потребность побеседовать с вами. Друг мой, порывают с
любовницей, но не с женщиной-другом, особенно с другом, который готов
радоваться вашим радостям и делить с вами горе, другом, пребывающим в
печали и во власти недуга. Ведь за три года дружбы мы с вами столько
передумали вдвоем! Господи Боже, мне так мало осталось жить, зачем же
омрачать мои дни лишним горем и страданием? Ваше обращение "сударыня"
причинило мне боль! Вспомните Экс, письмо Луи Ламбера, которое вы прислали
мне, подумайте о тамошней речушке, о разрушенной мельнице, о монастыре
Гранд-Шартрез... Неужели же я одна вспоминаю обо всем этом? В таком случае
ничего не отвечайте; ваше молчание скажет мне, что все кончено. Все
кончено! О нет, не правда ли? Вы меня все еще любите. Я - ваш друг, ваша
"Мари". Прощайте и не заставляйте долго ждать письма, от которого сильнее
забьется мое сердце".
Как унижается эта гордячка! Бальзак долго не отвечал; но все же он не в
силах был полностью порвать с нею и признал свою слабость: "Вы медленно
обрывали одну за другой бесчисленные узы, которыми, я в свое время охотно
связал себя, но вам дано с помощью одного ласкового слова вновь скрепить
их".
И все же в начале 1835 года, когда Бальзак, окончательно обессилев,
решил немного передохнуть, он отправился на несколько дней в Булоньер к
больной и по-прежнему дорогой его сердцу госпоже де Берни. "Ей под
шестьдесят. Невзгоды изменили, иссушили ее. Моя привязанность к ней
возросла. Я говорю об этом без всякого тщеславия, ибо не вижу в том
никакой заслуги. Таким сотворил меня Господь: зла я ни на кого не держу,
но постоянно вспоминаю содеянное мне добро. Я всегда с трепетом думаю о
людях, любящих меня. Возвышенные чувства так благотворны. Зачем же искать
дурные чувства?" Другому надежному другу, Огюсту Борже, Бальзак поверял
свое горе: "Госпожа де Берни поражена смертельным недугом: у нее аневризма
сердца; болезнь ее неизлечима. Я потрясен до глубины души. Если этот
небесный светоч будет отнят у меня, все вокруг словно померкнет. Ведь вы
знаете, что она - моя совесть и сила; она для меня превыше всего, как
небесная твердь, как дух надежды и веры. Что со мной будет? Она не знает,
чем больна, но слишком хорош" чувствует, что умирает".
Госпоже Ганской он писал: "Если небо отнимет у меня эту подругу, вы
станете одной-единственной женщиной, открывшей для меня свое сердце.
Только вы одна будете владеть отныне магическим заклинанием: "Сезам,
откройся!" Ибо чувство, которое питает ко мне госпожа Карро из Иссудена, в
некотором роде повторяет чувство моей сестры". Оплакивая привязанность,
которую смерть грозила вот-вот оборвать, Бальзак сильнее тянулся к другой
женщине, более молодой; возможно, он смутно чувствовал, что для такого
перегруженного сверх всякой меры человека, как он, расстояние делало его
привязанность к Ганской менее обременительной. Возлюбленная, живущая
вдалеке, кажется особенно неотразимой и очаровательной! "Женщина, подобная
Беатриче, Лауре и даже превосходящая их, играет огромную роль в нашей
жизни". Беатриче, Лаура... Право же, в чрезмерной скромности его не
упрекнешь!
"Отец Горио" был окончен 26 января (таким образом, день этот стал
вдвойне незабываемым); Бальзак послал Еве Ганской рукопись, переплетенную
Шпахманом, и снабдил ее следующим посвящением: "_Госпожа Э.Г. Все, что
сделано руками мужиков, принадлежит их господам. Де Бальзак._ Однако
умоляю вас поверить, что, если бы даже я не должен был посвятить вам эту
книгу в силу законов, которые распространяются на ваших бедных рабов, я
положил бы ее к вашим ногам, движимый самой искренней привязанностью. 26
января 1835 года. Постоялец гостиницы "Лук" в Женеве". То было
"безобидное" посвящение, которое можно было показать Венцеславу Ганскому.
Читатели "Ревю де Пари" - как и Чужестранка - восторженно встретили
"Отца Горио". Бальзак и сам знал, что книга эта превосходит все написанное
им прежде. "Люди в один голос утверждают, что "Евгения Гранде", "Поиски
абсолюта" - все осталось позади". Первое издание романа мгновенно
разошлось, едва началась продажа. Однако критики не сложили оружия. Они
упрекали Бальзака в преувеличениях. "Что за мир! Что за общество! -
ханжески восклицает "Курье франсэ". - Какая карикатура на отцовское
чувство! Какие отвратительные нравы! Какие цинические картины! Сколько
распутных женщин!" Напрасно Бальзак в своем полушутливом предисловии
приводил статистическую таблицу и доказывал, что из шестидесяти его
героинь тридцать восемь добродетельны; он даже соглашался пойти на уступки
и в своих новых произведениях выводить на сцену только уже знакомых
читателю грешниц, чтобы не увеличивать их числа. Против него объединились
политические противники, фарисеи и главное - мелкие завистники.
В декабре 1834 года журнал "Мод", некогда дружески настроенный по
отношению к писателю, осмеял вездесущность Бальзака, "имя которого
постоянно мелькает у вас перед глазами, словно фантастическое видение...
Без господина Бальзака немыслима книжная торговля; поймите нас правильно:
книжная торговля, ибо книжная торговля и литература - отнюдь не
синонимы... Не наша вина, что такие мысли приходят нам в голову по поводу
господина Бальзака... Господин Бальзак разделяет вместе с господином Полем
де Коком сомнительную честь - видеть, как его имя четырехдюймовыми буквами
пишут в витринах всех читальных залов Парижа, предместий и провинций...
Господин Бальзак обещает нам, если верить каталогам книгопродавцев, в
ближайшие десять лет удовлетворять аппетиты самых ненасытных потребителей
современной литературы. Господи, спаси нас!" Журналисты высмеивали
личность автора, дворянскую частицу "де" перед его фамилией, его
стремление к роскоши, даже его любовные связи. Когда речь идет о человеке
недюжинном, злоба уже не соблюдает правил приличия.
Он мог бы сказать: "Господи, избавь меня от друзей, а с врагами я сам
справлюсь". Но он выбрал упорный труд и - молчание. "Какими бы неистовыми
ни были нападки и клевета, я стою выше их. Я ничего не отвечаю... Впрочем,
"Отец Горио" производит фурор; никогда еще публика так не спешила
прочитать книгу; книгопродавцы заранее возвещают о ее выходе. Ей-богу, это
просто грандиозно!"
XVIII. УЛИЦА БАТАЙ
Таинственный гермафродит чаще всего подобен
некоему произведению в двух томах.
Бальзак
Перед тем как приступить к работе над "Отцом Горио", Бальзак
опубликовал в составе "Сцен парижской жизни", издававшихся госпожой Беше,
начало необычной и превосходной повести "Златоокая девушка" (он закончил
ее в 1835 году). Эта небольшая повесть, представляющая собой один из
эпизодов "Истории Тринадцати", имеет важное значение. И вот почему. Она
открывается блестящим эссе о Париже, что подобен "огромному полю, где
непрестанно бушует буря корысти"; там встречаешь не человеческие лица, а
личины. "Личины слабости, личины силы, личины нищеты, личины радости,
личины ханжества; все истощенные, все отмеченные несмываемой печатью
распаленной алчности. Чего хотят они? Золота или наслаждения?"
В этом аду, где "все дымится, все горит, все блестит, все кипит, все
пылает, испаряется, гаснет", Бальзак различает пять кругов. Первый из них
- мир неимущих: это рабочий, пролетарий, мелкий лавочник; затем следует
второй круг - те, у кого уже есть кое-что за душой: это оптовые торговцы,
чиновники, клерки - словом, буржуа. Что нужно буржуа? "Тесак национальной
гвардии, к обеду - неизменное мясо с овощами, законным образом сколоченный
капиталец, чтобы обеспечить себя на старости лет, и приличное место на
кладбище Пер-Лашез". Третий круг этого ада, "который когда-нибудь,
вероятно, обретет своего Данте", составляют стряпчие, адвокаты, врачи,
нотариусы - все исповедники этого общества, испытывающие к нему презрение.
Четвертый круг - люди искусства; лица их поражают своим изможденным, хотя
и благородным видом, здесь соперничество и клевета убивают таланты.
Наконец, пятый круг - аристократия, владетельная знать, благоухающие,
золоченые гостиные, мир богатый, праздный, обеспеченный. Тут все
нереально. Под личиной учтивости скрывается упорное презрение. Здесь царят
тщеславие и скука. Пустое существование превращает лица в безжизненные
маски, в обычную "физиономию богача, искаженную гримасой бессилия,
освещенную отблеском золота, утратившую признаки мысли". На нескольких
страницах Бальзак создал гигантскую фреску, выдержанную в мрачных тонах,
но выписанную превосходно.
Эта напряженная жизнь Парижа, продолжал писатель, идет на пользу кучке
избранных существ; тут есть женщины, живущие на восточный лад и
сохраняющие благодаря этому свою красоту, здесь можно встретить и
прелестные лица юношей. "Со свежим очарованием английской красоты лица эти
сочетают выразительность, французскую одухотворенность, чистоту форм.
Горячий огонь очей, прелестные алые губы, шелковистый блеск черных кудрей,
белая кожа, нежный овал лица превращают этих юношей в прекрасные цветы
человеческие, производят блистательное впечатление среди массы тусклых,
старообразных, носатых, кривляющихся физиономий".
Таков главный персонаж повести - красивый, как Адонис, и загадочный
Анри де Марсе, побочный сын лорда Дэдли, один из Тринадцати. "Для женщины
увидеть его значило потерять голову". Но свежий цвет лица и ясные глаза де
Марсе - только обманчивая личина, он уже не верит ни мужчинам, ни
женщинам, не верит ни в Бога, ни в черта. И вот, прогуливаясь по террасе
Фельянов, Анри встречает девушку необычайной красоты, они страстно
влюбляются друг в друга. Хотя Пакиту Вальдес, златоокую девушку, ревниво
стерегут, ему удается проникнуть в ее жилище. В белом будуаре, словно
созданном для любви, в обстановке неслыханной роскоши, она становится
любовницей де Марсе. Он обнаруживает, что она девственна и вместе с тем
уже достаточно опытна. Паките ведомо наслаждение, ибо она любит женщину,
ту, что поручила стеречь ее мулату, готовому на все, даже на убийство,
женщина эта - маркиза де Сан-Реаль, она также дочь лорда Дэдли и сводная
сестра Анри де Марсе. Пакита обернулась в саду Тюильри, чтобы получше
разглядеть молодого человека именно потому, что ее поразило удивительное
сходство между ним и маркизой. Отныне она будет любить одно и то же
существо в двух лицах - в облике мужчины и женщины. Это подготовляет
свирепую и несколько экстравагантную развязку: в ту самую минуту, когда
Анри де Марсе, один из Тринадцати, узнав, что златоокая девушка любит
маркизу, врывается с помощью своих друзей в ее дом, чтобы отомстить,
маркиза кромсает кинжалом тело изменницы. Брат и сестра оказались с глазу
на глаз в залитой кровью комнате. Маркиза уйдет в монастырь; Анри станет
любовником Дельфины де Нусинген.
Такова, писал Гуго фон Гофмансталь, "эта великолепная, незабываемая
история, где сладострастие рождается из тайны, где во время бессонной
парижской ночи Восток раскрывает свои тяжелые веки, необычайные
приключения переплетаются с действительностью... и настоящее освещается
таким ярким светом факела, что начинает походить на ослепительные
сновидения стародавних времен... Ее начало могло бы принадлежать Данте,
конец словно взят из "Тысячи и одной ночи", а вся она могла выйти только
из-под пера того, кем написана". Вот мнение поэта. По правде говоря,
излишества в описаниях роскоши и выспренность стиля несколько шокируют.
Однако следует помнить мудрую фразу Латуша: "Оставьте темное пятнышко под
левой грудью вашей возлюбленной, - ведь это же родинка".
Тема произведения, несмотря на всю занимательность сюжета, привела в
ужас госпожу Ганскую; Зюльма Карро также в негодовании отвернулась. А
между тем Бальзак был не первым романистом, проявившим интерес к
лесбийской любви. Он был знаком с эротической литературой XVIII столетия,
и "Монахиня" Дидро открыла ему глаза на неистовые проявления этой страсти.
В книге Латуша "Фраголетта" говорилось о двусмысленной дружбе между леди
Гамильтон и неаполитанской королевой Марией-Каролиной. Сам Бальзак писал в
"Физиологии брака": "Юная девушка, быть может, сохранит в пансионе
девственность, но отнюдь не целомудрие", и он описывал там "первые утехи,
робкие проявления сладострастия, видимость блаженства". В тетради, куда
писатель вносил свои планы, упоминается произведение "Любовь в гареме":
"Одна из наложниц любит другую, она изо всех сил старается уберечь ее от
внимания властелина". Кроме того, Бальзак был наслышан о нежных отношениях
между Жорж Санд и Мари Дорваль. Об этом много толковали в столице. Он
поселил у себя на улице Кассини Жюля Сандо, "который обожал первую из этих
женщин и взял себе в любовницы вторую" после разрыва с Жорж Санд, "ибо
вновь обретал этим дивное благоухание минувших дней", как выразился Арсен
Уссэ. К тому же Бальзак был близким другом доктора Эмиля Реньо, одного из
прототипов Ораса Бьяншона и наперсника четы Сандо-Санд. В послесловии к
"Златоокой девушке" Бальзак намекнул, что он имел в виду Мари Дорваль,
сказав: "Если кого-нибудь интересует Златоокая девушка, он может увидеть
ее после того, как упал занавес, - так актриса, желая получить свой
недолговечный венок, поднимается в полном здравии, хотя на глазах у
публики была заколота кинжалом".
Однако не только этот недавний пример подсказал Бальзаку выбор сюжета.
Человек, желающий описать все стороны современного ему общества, не может
пренебречь его, так сказать, изнанкой. Привязанность Вотрена к Эжену де
Растиньяку напоминает страсть, которую маркиза де Сан-Реаль питает к
Паките Вальдес. "Дело в том, что я люблю вас!" - говорит Вотрен
Растиньяку; создатель образа Вотрена, Бальзак, придавал мужской дружбе
почти мистическое значение. Хорошо его знавший Теофиль Готье записал:
"Бальзак мечтал о героической и преданной дружбе, о том, чтобы душа,
мужество, ум двух людей слились в единую волю". Дружба между Пьером и
Джафьером (персонажи из пьесы "Спасенная Венеция" английского драматурга
Отвея), заговорщиками, готовыми отдать жизнь один за другого, глубоко
поразила его, и он несколько раз вспоминает о ней в своих произведениях;
Вотрен говорит Растиньяку: "Пьер и Джафьер - вот моя страсть".
"История Тринадцати" - это история такого слияния воли нескольких людей
(между которыми не существует никакого чувственного тяготения). Бальзак
был просто одержим подобной идеей, и позднее он создаст тайное общество
"Красный конь"; его члены должны были при любых обстоятельствах
поддерживать друг друга, немедленно откликаться на всякий призыв
"конюшни", захватить "ключевые позиции" в книгоиздательствах, прессе и
театре. Теофиль Готье, Леон Гозлан, Гранье де Кассаньяк, Альфонс Карр, Луи
Денуайе, Жан-Туссен Мерль войдут в число "коней", которых Бальзак будет
собирать за столом в ресторане, чтобы изложить свой план предстоящей
кампании. "Это не человек, а какой-то дьявол, - признавался Теофиль Готье,
- он обладал такой силой воображения, что во всех подробностях описывал
каждому из нас блестящую и полную славы жизнь, которую нам обеспечит
содружество". Действительно, мысль покорить общество, чтобы "скромно
закончить свою жизнь, сделавшись пэром Франции, министром и миллионером",
с юных лет преследовала Бальзака.
Впрочем, писателю пришлось довольно скоро распустить общество "Красный
конь" и прийти к следующему выводу: "Во Франции ассоциации мужчин
невозможны". Но еще долго его будет соблазнять роль покровителя
какого-нибудь юноши. Он предоставил приют у себя на улице Кассини сперва
Огюсту Борже, а затем Жюлю Сандо. В той части своих "Мемуаров", которая не
увидела света, Филарет Шаль намекает, что дружба Бальзака с этими молодыми
людьми считалась порочной: "Он (Бальзак) не питал склонности к женщинам, и
единственная дама, которой он, как утверждала молва, восхищался - госпожа
Канель (супруга его издателя), - пленяла его, как рассказывали,
необыкновенно красивыми и пышными волосами, которые покрывали ее всю,
когда она их распускала: наш натуралист-романист наслаждался, погружая
пальцы в эти пушистые волны".
Бальзак не питал склонности к женщинам! Факты и письма доказывают
нелепость подобного утверждения. Никто лучше, чем он, не описал неистовое
влечение к женщине, которое испытывает юноша. Никто не ожидал от женщин
больше, чем он; и никто со своей стороны не давал им больше. Все
возлюбленные Бальзака считали его превосходным любовником. Письма госпожи
де Берни дышат удовлетворенной страстью; его письма к госпоже Ганской
полны дерзкой интимности, герцогиня д'Абрантес, хорошо разбиравшаяся в
мужчинах, не пренебрегала Бальзаком. Он был не только прекрасным
любовником, но и другом. И понимал женщин лучше, чем кто-либо иной. Тут
какой-нибудь Филарет Шаль сказал бы, что подобная интуиция как раз и
свидетельствует о том, что в натуре самого Бальзака было нечто
женственное. Несомненно. Великий писатель должен охватывать все стороны
человеческого существования. Для того чтобы написать некоторые страницы,
он должен чувствовать то, что чувствует женщина. Слов нет, когда Бальзак
описывает прекрасного юношу, его тон выдает восхищение мужской красотой.
Возможно, он в эти минуты испытывал к такому молодому человеку симпатию.
Он проникал в чувства Вотрена; мысленно ставил себя на его место;
возможно, даже немного завидовал ему, но в жизни его примеру не следовал.
Мы уже замечали в Бальзаке явный интерес к гермафродитам. В "Златоокой
девушке" вновь появляется, правда, в несколько иной форме (Анри де Марсе и
его сестра), Серафит-Серафита - существо, соединяющее в себе одновременно
и мужчину и женщину. Такая двойственность определяется тем, что в самом
писателе жили как бы два человека: один - могучий бунтарь с непомерными
желаниями, жажда могущества заставляла его не раз мечтать о некой
магической силе или об опоре на тайное общество, он с суровым героизмом
вел "эту ужасную борьбу с ангелом", какой является литературное
творчество; второй - "бедняга", легко ранимый, простодушный, нуждающийся в
чисто материнском покровительстве (госпожа де Берни, госпожа Ганская,
Зюльма Карро); в любви он пользуется тем же чувствительным языком, что и
женщина. Но это не извращенность, не порочность, а всего лишь слабость,
сочетавшаяся в Бальзаке с необычайной энергией; подобная двойственность,
без сомнения, необходима творцу.
В случае с Сандо нет ничего неясного. В августе 1834 года, завтракая с
Бальзаком, Жюль рассказал, что после разрыва с Жорж Санд он чуть было не
наложил на себя руки, что он утратил веру в себя, потерял цель в жизни и
не имеет средств к существованию. Бальзак пожелал стать духовным отцом
злополучного юноши и предложил ему поселиться на улице Кассини - живший
там Огюст Борже в то время путешествовал. Чтобы не обидеть щепетильного
Сандо, Бальзак поручил ему написать драму о герцогине Монпансье, план
которой уже набросан им самим. "Я решил взять Жюля Сандо к себе; надо
хорошо устроить этого чувствительного юношу, потерпевшего крушение в
житейском море, и направлять его плавание по литературному океану".
Устройство юноши обойдется довольно дорого, направлять его работу будет
нелегко. Неважно! Сандо (Бальзак называл его "милый Сандо") за все
расплатится, когда пьеса принесет ему богатство.
Первого ноября "потерпевший крушение в житейском море" Сандо
присутствовал на обеде, который Бальзак давал в честь пяти светских львов,
или "тигров" из "инфернальной ложи". "Я разрешаю себе неоправданное
роскошество. У меня будет Россини и Олимпия, его cara dona...
[возлюбленная (ит.)] Самые тонкие вина Европы, самые редкостные цветы,
самые изысканные яства". Форель, цыплята, мороженое - и за все он
расплачивался векселями. Золотых дел мастер Лекуэнт прислал пять
серебряных блюд, три дюжины вилок, лопатку для рыбы с резной серебряной
ручкой, и это после торжественного обеда должно было отправиться
прямехонько в ломбард. Что думал обо всем увиденном "милый Сандо"? Он был
буквально ошеломлен таким роскошным образом жизни, а главное - испуган
неистовым трудом Бальзака. "Сандо говорит, что никакая слава не может
вознаградить за подобный труд, что он предпочел бы лучше умереть, чем
работать с таким напряжением".
С этой поры начинается взаимное разочарование. Голова у Сандо шла
кругом. Бальзак заставил молодого человека заниматься различными
разысканиями для будущей пьесы, но дело подвигалось туго. "Я лихорадочно
делал выписки, - говорит Сандо, - но его это не удовлетворяло. Когда же я
в полном изнеможении растягивался на своей узкой железной кровати, то
считал себя счастливым, если этот Титан внезапно не будил меня, желая
прочесть свеженаписанные страницы своего нового романа или засадить меня
за правку своих бесконечных корректур". Сандо писал Бальзаку: "Борьба
придает вам величие, а меня она убивает; вы жаждете бури, а мне нужен
покой". Что касается Бальзака, то теперь он думал о юном Жюле примерно то
же, что думала и Жорж Санд. Лень Сандо удивляет и раздражает труженика
Бальзака. "Вы даже вообразить себе не можете, какой это бездельник и
нерадивый человек. Он совершенно лишен энергии и воли... Ныне он приводит
в отчаяние друга, как прежде приводил в отчаяние возлюбленную".
Все же инициатором разрыва был Сандо, и Бальзак пострадал при этом "и в
денежном, и в моральном отношении". Однажды в марте 1836 года молодой
человек сбежал, написав своему гостеприимному хозяину ласковое письмо и
предоставив ему рассчитываться за жилье и расплачиваться с долгами. Сандо
писал: "Дорогой Мар, я уже давно считал, что веду малодостойную жизнь. Я
пользовался роскошью, которую не заслужил своим трудом, долги мои росли с
каждым днем, порою мне начинало казать
...Закладка в соц.сетях
