Жанр: Мемуары
Автобиография
...лер. Он уставился на меня с хорошо знакомым мне
выражением сомнения и даже недоверия.
- Вы хотите сказать, что вы сестра Миллера? Индюка Миллера?
Я пропустила "индюка" мимо ушей.
- Сумасшедшего, как Шляпник*? - добавил он вопросительно.
- Да, - ответила я искренне, - он всегда был безумцем вроде Шляпника.
- И вы - его сестра?! Значит, вам приходилось терпеть его выходки?
Я ответила, что это было справедливой данью.
- Один из самых замечательных персонажей, с какими мне доводилось
встречаться. Его, знаете ли, с толку не собьешь. Уж если он что вбил себе в
голову... Упрямый как осел, но его нельзя было не уважать. Один из самых
отчаянных храбрецов, каких я только видел.
Подумав, я признала, что это похоже на Монти.
- Во время войны немудрено прослыть храбрецом, - продолжал полковник, -
но я, заметьте, командовал этим полком уже после войны, и сразу же оценил
Миллера. Мне доводилось встречать людей его типа, они часто в одиночку
путешествуют по миру. Эксцентричны, упрямы, весьма одарены, но обычно
оказываются неудачниками. Лучшие в мире собеседники - но только если
расположены разговаривать, заметьте. Если нет, они вам даже на вопрос не
ответят, будут просто молчать.
Каждое слово полковника было правдой.
- Вы, кажется, намного моложе его?
- На десять лет.
- Он уехал за границу, когда вы были еще ребенком, правда?
- Да, я даже не очень хорошо его помнила. Но он наезжал домой в отпуски.
- Как сложилась его жизнь? Последнее, что я о нем слышал, что он болен и
лежит в госпитале.
Я рассказала ему о Монти, о том, как его привезли домой умирать, а он
выжил, вопреки всем предсказаниям докторов.
- Естественно, - сказал полковник, - такие парни не умирают, пока сами
того не захотят. Помню, как его, раненного, с перевязанной рукой сажали в
санитарный поезд... А ему стукнуло в голову, что он не желает ехать в
госпиталь. Его заталкивали в вагон с одной стороны, а он тут же выскакивал с
другой. Работенка была, доложу я вам! Наконец его все же притащили в
госпиталь, но на третий день он сбежал оттуда, да так, что никто и не
заметил. В его честь даже была названа одна битва - вы знаете об этом?
Я ответила, что смутно.
- Он поссорился со своим командиром. Это, конечно, было для него в
порядке вещей. Тот был воспитанный человек, но вообще-то напыщенное
ничтожество - совсем не такой, как Миллер. А Миллер в ту пору отвечал за
мулов - и прекрасно с ними управлялся! Ну так вот, он вдруг заявил, что
некое место, где они находились, - замечательная позиция, чтобы дать
сражение немцам, и его мулы встали как вкопанные. Командир заявил, что
отдаст его под суд за невыполнение приказа - он обязан повиноваться, а то...
Тогда Миллер просто сел на землю и заявил, что не двинется с места и мулы
тоже. Насчет мулов он был совершенно прав - они шагу не делали без Миллера.
Как бы то ни было, ему грозил военный трибунал. Но в этот момент немцы
начали массированное наступление.
- И они приняли бой? - спросила я.
- Разумеется, приняли - и одержали победу! Самую решительную с начала
войны. Ну, безусловно, полковник, старина Как-Там-Его - Раш или что-то в
этом роде - обезумел от ярости. Он выиграл сражение благодаря непослушанию
подчиненного, которого собирался отдать под трибунал! А теперь дело
обернулось так, что он не мог отдать его под трибунал. Положеньице, скажу я
вам! Короче говоря, чего только он не предпринимал, чтобы спасти свою
репутацию! А сражение это так все и называли потом "битва Миллера". Вы его
любили? - спросил меня полковник совершенно неожиданно.
Трудный вопрос.
- Было время, когда любила, - ответила я. - Дело в том, что мы слишком
мало жили вместе, чтобы я могла испытывать то, что называют родственной
привязанностью. Иногда он приводил меня в отчаяние, иногда я безумно на него
сердилась, иногда - да, должна признать, что иногда я восхищалась им, была
очарована.
- Он запросто очаровывал женщин, - сказал полковник Дуайер. - Они ели из
его рук. И обычно мечтали выйти за него замуж. Выйти, знаете ли, замуж,
изменить его, приручить и заставить заняться каким-нибудь спокойным делом.
Наверное, его уже нет в живых?
- Да, он умер несколько лет назад.
- Жаль. Считаете, жизнь его не удалась?
- Откуда мне знать?!
Действительно, кто знает, где проходит граница между неудавшейся жизнью и
счастливой? Внешне жизнь моего брата Монти была полным провалом. Ни в чем,
за что брался, он не преуспел. Но, быть может, это касалось только
материальной стороны? Нельзя не признать, что, несмотря на финансовые
неудачи, большую часть жизни он прожил с удовольствием.
Однажды он мне сказал:
- Наверное, я дурно прожил жизнь. По всему миру остался должен разным
людям. Нарушал законы во множестве стран. Из Африки тайно вывез небольшую
коллекцию прелест-ных вещиц из слоновой кости. И ведь знали, что она у меня,
а найти не смогли! Бедной маме и Мэдж доставлял массу хлопот. Думаю, святые
отцы меня бы не одобрили. Но клянусь, детка, я получал от жизни
удовольствие. Я чертовски хорошо провел время на этом свете. Довольствовался
только самым лучшим.
В чем Монти действительно везло, так это в том, что всегда в нужный
момент находилась женщина, которая брала на себя заботу о нем. Включая
миссис Тейлор. Они мирно жили с ней в Дартмуре. Потом она подхватила тяжелый
бронхит, состояние ее никак не улучшалось, и у доктора были большие сомнения
насчет того, что она сможет пережить следующую зиму в Дартмуре. Ей
рекомендовали сменить климат, переехать туда, где теплее, например на юг
Франции.
Монти был в восторге. Он собрал всевозможные путеводители. Мы с Мэдж
понимали, что было бы жестоко просить миссис Тейлор не покидать Дартмур,
хоть сама она ничуть не возражала и охотно осталась бы:
- Не могу же я сейчас бросить капитана Миллера!
Итак, чтобы всем было хорошо, мы решительно отмели грандиозные планы
Монти и сняли для них с миссис Тейлор несколько комнат в небольшом пансионе
на юге Франции. Я продала его дом и посадила их на Голубой экспресс. Они оба
светились радостью, но, увы, миссис Тейлор простудилась в дороге, у нее
развилось воспаление легких и через несколько дней она умерла в больнице.
Монти тоже попал в больницу в Марселе - смерть миссис Тейлор подкосила
его. Мэдж, понимая, что нужно что-то предпринять, но не зная, что именно,
отправилась к нему. Медсестра, присматривавшая за Монти, оказалась очень
славной женщиной и вызвалась что-нибудь придумать.
Неделей позже мы получили телеграмму от банковского поверенного, которому
было поручено вести все финансовые дела Монти. Он сообщал, что, как ему
кажется, выход найден. Мэдж была занята, поэтому на встречу с поверенным
отправилась я. Он пригласил меня пообедать, был исключительно любезен и
готов к услугам, однако его явно что-то смущало. Я не могла понять, что
именно. Но в конце концов причина его замешательства открылась: он не знал,
как сестры Монти отнесутся к тому, что он должен сообщить. Медсестра,
Шарлотта, предложила забрать Монти к себе и ухаживать за ним. Поверенный,
видимо, опасался взрыва ханжеского негодования с нашей стороны - как мало он
нас знал! Мы с Мэдж готовы были в порыве благодарности броситься Шарлотте на
шею. Мэдж, познакомившись, сразу же к ней привязалась. Шарлотта прекрасно
справлялась с Монти - и ему она тоже нравилась. Ей удавалось контролировать
даже его расходы, тактично выслушивая и пропуская мимо ушей его авантюрные
планы, например, поселиться на большой яхте и прочим в том же роде.
Умер он совершенно неожиданно, от кровоизлияния в мозг, в кафе на
набережной, и Мэдж с Шарлоттой вместе плакали на его погребении. Его
похоронили на Военном кладбище в Марселе.
Думаю, Монти до самого конца наслаждался жизнью.
Воспоминания о Монти сблизили нас с полковником Дуайером. Бывало, я
ужинала у него. Иногда он приходил поужинать со мной в отеле, и наши
разговоры всегда вертелись вокруг Кении, Килиманджаро, Уганды, озера
Виктория и, конечно, моего брата.
Решительно, по-военному, полковник Дуайер строил планы моей следующей
заграничной поездки.
- Я организую для вас три отличных сафари, - говорил он. - Мы должны
определить время, удобное для нас обоих. Думаю, я встречу вас где-нибудь в
Египте, затем с караваном, на верблюдах, мы пройдем через Северную Африку.
Это займет два месяца, но путешествие будет великолепным - вы его никогда не
забудете. Я поведу вас в такие места, о которых все эти хвастливые гиды и
слыхом не слыхивали, - мне в этой стране известен каждый уголок. Потом мы
отправимся в глубь страны.
И он продолжал описывать маршруты наших путешествий, преимущественно на
воловьих упряжках.
Иногда меня одолевали сомнения: смогу ли я выдержать все, что
предначертал полковник. Быть может, оба мы догадывались, что это скорее лишь
грезы. Думаю, он был одинок. Полковник Дуайер вышел из рядовых, сделал
блестящую военную карьеру, постепенно отдалился от жены, которая не желала
покидать Англию; единственное, чего она хотела, рассказывал он, это жить в
уютном маленьком домике на уютной маленькой улочке. А когда он приезжал
домой в отпуск, дети не обращали на него никакого внимания. Его страсть к
путешествиям по диким местам они считали блажью и идиотизмом.
- В конце концов, я послал ей столько денег, сколько она хотела, и детям
на образование. Ну а я не могу жить без всего этого - без Африки, Египта,
Северной Африки, Ирака, Саудовской Аравии... В них - моя жизнь.
Однако, полагаю, одиночество его не тяготило. У него было чувство юмора,
и он рассказал мне несколько очень забавных историй о разных местных
интригах. В то же время, в известном смысле, он был весьма светский человек.
Набожен, сторонник строгой дисциплины, имел весьма суровые понятия о том,
что хорошо и что плохо. Ему очень подошло бы определение - старый
шотландский пуританин.
Наступил ноябрь, погода начала портиться. Не было больше томительных
жарких, солнечных дней, иногда даже шли дожди. Я заказала билет домой и с
сожалением прощалась с Багдадом - но я не очень грустила, так как уже
строила планы возвращения. Супруги Вули намекнули, что были бы рады принять
меня на будущий год, а на обратном пути мы могли бы вместе совершить
увлекательное путешествие; получила я и другие предложения.
И вот пришел день, когда я снова погрузилась в шестиколесный автобус,
позаботившись на сей раз о том, чтобы сидеть впереди и не опозориться снова.
Мы отъехали, но вскоре мне пришлось познакомиться с некоторыми гримасами
пустыни. Прошел дождь, и, как обычно бывает в этой стране, твердая
поверхность дороги за пару часов превратилась в трясину. Стоило сделать по
ней один шаг - и к ноге прилипал огромный ком грязи, весивший не менее
двадцати фунтов. Что же касается автобуса, то он без конца скользил, вилял и
в конце концов застрял. Водители выскочили, схватили лопаты, достали доски,
подложили их под колеса и начали выкатывать автобус. Минут через сорок -
через час сделали первую попытку сдвинуться с места. Автобус содрогнулся,
приподнялся и опять сел на днище. В конце концов, поскольку дождь
усиливался, мы вынуждены были повернуть назад, и я снова приехала в Багдад.
На следующий день попытка оказалась более удачной. Пару раз все же пришлось
откапываться, но наконец мы миновали Рамади, а когда подъехали к крепости
Рутба, перед нами снова была чистая сухая пустыня, трудности передвижения
кончились.
Глава третья
Один из самых приятных моментов путешествия - возвращение домой.
Розалинда, Карло, Москитик и вся ее семья стали мне теперь еще дороже.
На Рождество мы поехали к Москитику в Чешир. Потом вернулись в Лондон - у
Розалинды должна была гостить подруга, Пэм Дрюс, с родителями которой мы
познакомились на Канарских островах. Мы собирались посмотреть детское
рождественское представление, а затем вместе отправиться до конца каникул в
Девоншир.
Встретив Пэм, мы чудесно провели вечер, но перед рассветом меня разбудил
голос девочки:
- Миссис Кристи, вы не позволите мне лечь с вами? Мне снится что-то
странное.
- Ну конечно, Пэм, - ответила я и включила свет. Она нырнула в кровать,
улеглась и вздохнула. Я была немного удивлена, потому что Пэм не производила
впечатления нервного ребенка. Тем не менее я видела, как она сразу
успокоилась, и мы проспали вместе до утра.
Когда утром мне принесли чай и раздвинули шторы, я взглянула на Пэм и
опешила. Никогда не видела, чтобы лицо так густо было покрыто пятнами. Она
заметила мое удивление и сказала:
- Вы на меня так странно смотрите.
- Да, - ответила я, - да.
- Я тоже удивляюсь, - призналась Пэм. - Как я оказалась в вашей постели?
- Ты пришла ко мне ночью и сказала, что тебе приснился дурной сон.
- Да? Я этого совсем не помню. А я не могла понять, как здесь очутилась.
- Помолчав, она добавила: - Что-нибудь случилось?
- Да, боюсь, что случилось. Видишь ли, Пэм, думаю, это коревая сыпь, - я
поднесла к ее лицу зеркало.
- О, как странно я выгляжу!
Я не стала спорить.
- И что же теперь будет? - спросила Пэм. - Я не смогу пойти вечером в
театр?
- Боюсь, что нет, - ответила я. - Думаю, прежде всего мы должны сообщить
твоей маме.
Я позвонила Бид Дрюс, она тут же примчалась, отменив свой
предполагавшийся отъезд, и забрала Пэм. Я же посадила Розалинду в машину, и
мы отправились в Девоншир пережидать десятидневный инкубационный период.
Поездка осложнялась тем, что за неделю до того мне сделали прививку, нога
все еще болела от укола и жать на педали было неудобно.
По истечении десяти дней случилась первая неприятность: у меня
разыгралась дикая головная боль и стала повышаться температура.
- Может, корь будет у тебя, а не у меня? - предположила Розалинда.
- Чепуха, - ответила я. - Я очень тяжело переболела корью, когда мне было
пятнадцать лет.
Но сомнение в душу закралось. Бывает, что корь повторяется, иначе почему
бы я так отвратительно себя чувствовала?
Я позвонила сестре, и Москитик, готовая в любой момент лететь на помощь,
попросила, чтобы в случае необходимости я дала ей телеграмму - она
немедленно примчится и будет ухаживать за мной, или за Розалиндой, или за
обеими и вообще делать все, что нужно. На следующий день состояние мое
ухудшилось, а Розалинда стала жаловаться на простудные явления - у нее
слезились глаза и текло из носа.
Приехала Москитик, готовая, как всегда, бороться с любыми невзгодами.
Естественно, был вызван доктор Карвер. Он сделал заключение, что у Розалинды
корь.
- А что с вами? - спросил он. - Вы неважно выглядите.
Я сказала, что ужасно чувствую себя и, кажется, у меня температура. Он
задал еще несколько вопросов.
- Значит, вам сделали прививку? И после этого вы вели машину? А укол вам
сделали в ногу? Почему не в руку?
- Потому что след от прививки виден, когда надеваешь вечернее платье.
- Ну, вообще-то ничего плохого в том, что укол сделан в ногу, нет. Но
сидеть после этого более двухсот миль за рулем неразумно. Давайте посмотрим
ногу.
Посмотрел.
- У вас нога страшно распухла, - сказал он. - Разве вы не заметили?
- Я заметила, но думала, это просто воспаление от прививки.
- Воспаление? Это гораздо хуже. Ну-ка померяем температуру.
Померяв, воскликнул:
- Боже праведный, вы знаете, какая у вас температура?
- Вчера было 38,3°, но я надеялась, что она спадет. Вообще-то я
действительно как-то странно себя чувствую.
- Странно! Еще бы вы не чувствовали себя странно! У вас больше тридцати
девяти! Лежите спокойно, я должен кое-что уладить.
Вернувшись, он сообщил, что меня немедленно отвезут в частную лечебницу,
он сейчас пришлет карету "скорой помощи". Я заявила, что никакой "скорой
помощи" не требуется. Почему я не могу ехать просто на машине или в такси?
- Вы поедете так, как я сказал, - ответил доктор Карвер, не очень,
впрочем, уверенно. - Но сначала я переговорю с миссис Уоттс.
Вошла Москитик и сказала:
- Я останусь с Розалиндой, пока она не поправится. Доктор Карвер считает,
видимо, что твое положение гораздо серьезней. Что произошло? Тебе внесли
инфекцию, когда делали прививку?
Москитик укладывала мои вещи, а я лежала в постели и пыталась собраться с
мыслями. У меня было отвратительное ощущение, будто я лежу на прилавке
рыботорговца, а вокруг меня сплошь - куски дрожащего рыбного филе на льду. В
то же время я словно бы заключена в деревянную колоду, которая горит и
дымится - положение не из приятных. Время от времени с огромным трудом мне
удавалось очнуться от этого омерзительного кошмара, твердя себе: "Я
всего-навсего Агата, лежу на собственной постели - здесь нет никакой рыбы,
никакой рыбной лавки, и я не горящее бревно". Но потом опять соскальзывала
на блестящий пергамент и опять видела вокруг себя рыбные головы. Одна была
особенно противной. Это была голова, кажется, большого палтуса с выпученными
глазами, зияющим ртом, и смотрела она на меня весьма недружелюбно.
Отворилась дверь, и в комнату вошла женщина в форме медсестры - она
сопровождала карету "скорой помощи", за ней санитар внес кресло-носилки. Я
запротестовала - не желаю, чтобы меня несли на носилках, я прекрасно могу
сама спуститься по лестнице и сесть в машину. Медсестра отмела все мои
возражения:
- Так распорядился доктор. Ну, дорогая, садитесь, и мы пристегнем вас
ремешками.
Мне никогда не было так страшно, как тогда, когда меня несли вниз по
крутой лестнице. Вес у меня был приличный - более шестидесяти восьми
килограммов, - а санитар оказался чрезвычайно хлипким молодым человеком.
Подхватив с двух сторон, они с медсестрой усадили меня в кресло и начали
спускать в холл. Кресло трещало и грозило разлететься вдребезги, а санитар
все время поскальзывался и хватался за перила. На середине лестничного марша
кресло действительно стало разламываться.
- Боже, боже, сестра, - запыхтел санитар, - оно сейчас развалится на
куски!
- Отпустите меня! - завопила я. - Дайте мне самой сойти!
Им пришлось сдаться и отстегнуть ремни. Я ухватилась за перила и
героически зашагала вниз, чувствуя себя гораздо безопаснее и спокойнее и
сдерживаясь, чтобы не сказать, какими полными идиотами я их считаю.
Карета "скорой помощи" двинулась в путь, и вскоре мы прибыли в больницу.
Миниатюрная рыжая сестричка-практикантка уложила меня в постель. Простыни
были прохладными, но недостаточно. Галлюцинации с рыбами на льду
повторились, появился еще какой-то мерцающий котел.
- О! - воскликнула сестричка, с интересом разглядывая мою распухшую ногу.
- Последний раз, когда у нас здесь была такая нога, на третий день ее
пришлось отнять.
К счастью, я была уже в полубредовом состоянии, и ее слова вряд ли дошли
до меня: в тот момент мне уже было все равно, даже если бы мне собирались
отрезать обе ноги и голову в придачу. Но пока сестричка поправляла постель и
заботливо укрывала меня одеялом, в голове моей все же мелькнула мысль, что,
вероятно, девушка ошиблась в выборе призвания - не всякий пациент сумеет по
достоинству оценить ее своеобразный медицинский такт.
Мне повезло - ногу на третьи сутки не отняли. Четыре-пять дней держалась
высокая температура, и я бредила - оказалось, у меня было тяжелое заражение
крови, но потом дело пошло на поправку. Однако я-то была уверена, и до сих
пор не сомневаюсь, что мне попалась ампула с двойной дозой вакцины. Врачи
считали причинами заражения то, что мне с детства не делали прививок, и то,
что я перенапрягла ногу, ведя машину из Лондона в Девоншир.
Через неделю я более-менее пришла в себя и сразу же позвонила домой
узнать, как Розалинда. Ее обсыпало, как Пэм, - образцовая коревая сыпь.
Розалинде очень нравилось, что за ней ухаживает ее любимая тетя Москитик,
почти каждую ночь она чистым детским голоском просила:
- Тетя Москитик! Не протрешь меня губкой, как вчера? Это так приятно! Так
приятно!
В положенный срок я вернулась домой с толстой повязкой на левом бедре, и
период нашего общего выздоровления прошел очень весело. Первые две недели
после каникул мы все еще держали Розалинду дома, пока силы и хорошее
самочувствие не восстановились полностью. Мне понадобилась для выздоровления
еще неделя, после чего я тоже уехала - в Италию. Пребывание в Риме, впрочем,
пришлось сократить, так как я хотела поспеть на теплоход, следующий в
Бейрут.
На сей раз я добралась до Бейрута на пароходе "Ллойд Три-естино", провела
там несколько дней, а затем еще раз воспользовалась услугами компании
"Наирн", чтобы пересечь пустыню.
Вплоть до Александретты* море было неспокойным, и я чувствовала себя
неважно. На пароходе находилась еще одна женщина. Эта женщина, Сибилла
Бернет, потом сказала мне, что и она плохо переносила качку и что, глядя
тогда на меня, подумала: "В жизни не встречала таких неприятных особ!" То же
самое подумала о ней тогда и я, сказав себе: "Эта женщина мне не нравится.
Мне не нравятся ее шляпа и чулки цвета шампиньонов".
Ужасно, если бы с этим чувством взаимной неприязни нам пришлось вместе
пересекать пустыню. Но мы подружились coвершенно неожиданно и оставались
друзьями многие годы. Сибилла, или как ее обычно называли, Буфф Бернет, была
женой сэра Чарлза Бернета, вице-маршала авиации**, к нему она и ехала. Это
была в высшей степени оригинальная женщина - говорила все, что приходило в
голову, обожала путешествовать по новым местам, имела чудесный дом в Алжире,
четырех сыновей и двух дочерей от первого брака и отличалась неистребимой
жаждой жизни. С нами ехала группа английских дам-католичек, которых везли в
Ирак поклониться библейским святыням. Их опекала свирепого вида женщина,
некто мисс Уилбрэм. У нее были огромные ноги, обутые в черные туфли без
каблуков, и она носила тропический шлем. Когда Сибилла Бернет сказала, что
она похожа на жука, я согласилась. Мисс Уилбрэм представляла тип женщин,
которым всегда хочется противоречить, каковое желание Сибилла Бернет
сдерживать и не стала.
- В моей группе сорок женщин, - объявила мисс Уилбрэм, - и я могу себя
поздравить - все они, кроме одной дамы, истинные саиб. Это очень важно, не
правда ли?
- Неправда, - возразила Сибилла Бернет, - я думаю, ужасно скучно, когда
все - саиб. Лучше бы в группе было побольше разнообразия.
Мисс Уилбрэм пропустила замечание мимо ушей. Это была ее сильная сторона
- она все пропускала мимо ушей.
- Да, - продолжала она, - мне есть с чем себя поздравить.
Мы с Буфф решили попробовать угадать, кто же эта паршивая овца, которая
не выдержала испытания на звание истинной саиб.
Помощница и подруга мисс Уилбрэм, мисс Эйми Фергассон, была горячо
предана делу католицизма, но еще больше - самой мисс Уилбрэм, которую
считала супер-женщиной. Единственное, что ее огорчало, - то, что она была
неспособна дотянуться до мисс Уилбрэм.
- Дело в том, - говорила она, - что Мод - потрясающе сильная женщина. Я
вполне здорова, но вынуждена признать, что порой устаю. А ведь мне всего
шестьдесят пять лет, в то время как Мод почти семьдесят.
- Чудесное создание, - говорила мисс Уилбрэм об Эйми, - очень способная и
очень преданная. К сожалению, постоянно чувствует себя усталой - это меня
раздражает. Бедняжка, но я ничего не могу с собой поделать. Я сама не устаю
никогда.
Мы в этом не сомневались.
По прибытии в Багдад я встретилась со многими старыми друзьями, провела
там четыре или пять дней, а затем, получив телеграмму от супругов Вули,
направилась в Ур.
Мы виделись с ними в Лондоне в июне, когда они приезжали в отпуск и даже
жили на Крессуэл-плейс в небольшом "конюшенном" доме, который я незадолго до
того купила. Это был замечательный домик, во всяком случае, мне так
казалось, - перестроенный из бывших конюшен в стиле старинных деревенских
особняков. Когда я его купила, внутри еще сохранялись стойла, а вдоль стены
тянулись ясли. На первом этаже была также шорная, а между ней и стойлами
зажата крохотная спаленка. Наверх, в жилые комнаты, вела приставная
лестница. Там находились две комнаты, что-то вроде самодельной ванной и еще
одна крохотная комнатушка. С помощью архитектора, беспрекословно
выполнявшего мои распоряжения, я все перестроила. В большом нижнем помещении
стену напротив входа, где располагались стойла, обшила деревом, а над
деревянными панелями, используя модные тогда обои с цветочным рисунком,
устроила панно. Когда человек входил в этот зал, ему казалось, что он входит
в маленький палисадник. Из шорной сделали гараж, а комната между холлом и
гаражом стала комнатой для прислуги. В ванной наверху стены были облицованы
плиткой с великолепными зелеными гарцующими дельфинами, сама ванна была тоже
зеленой, из фарфора. Большая комната превратилась в столовую, в ней стоял
диван, который можно было использовать как постель. Комната поменьше стала
кухней, а другая клетушка - спальней.
Именно там, в этом доме, во время отпуска Вули и сделали мне предложение.
Я должна была приехать в Ур за неделю до окончания сезона раскопок, когда
они начнут упаковывать вещи. Пробыв в Уре неделю, я поеду назад вместе с
ними через Сирию в Грецию, в Дельфы. План мне очень понравился.
Я прибыла в Ур во время песчаной бури. В пре
...Закладка в соц.сетях
