Жанр: Мемуары
Автобиография
...торг. Это одна из главных жизненных
добродетелей. Если вы решились нести бремя жизни, вы должны нести его
отважно. Это ваш долг.
Много кавалеров ордена Верных Собак обнаружилось среди моих
друзей-мужчин. В жизни каждой женщины есть свои преданные Доббинсы. Вот и
меня искренне тронул один приятель, который примчался ко мне, словно верный
Доббинс. Он посылал огромные букеты цветов, писал письма и в конце концов
сделал предложение. Вдовец, на несколько лет старше меня, он признался, что,
увидев впервые, счел меня слишком юной, но теперь уверен, что сможет дать
мне семейный покой и сделать счастливой. Я была тронута, но вовсе не хотела
выходить замуж, поскольку никогда не испытывала к нему нежных чувств. Он был
для меня добрым другом - не более. Конечно, сознание, что кто-то тебя любит,
приятно, но глупо выскакивать замуж лишь потому, что хочется, чтоб тебя
утешали и чтоб была жилетка, в которую можно поплакать.
Во всяком случае, я не желала, чтобы меня утешали, и боялась нового
замужества. Я поняла - думаю, все женщины рано или поздно это понимают, -
что причинить боль по-настоящему может только муж. Потому что нет никого
ближе; ни от кого ваше повседневное душевное состояние не зависит так, как
от него. И я решила: больше никогда и никому не сдамся на милость.
Приятель-летчик в Багдаде, делясь собственными семейными неурядицами,
как-то сказал одну вещь, насторожившую меня:
- Тебе кажется, что ты устроил свою жизнь и готов продолжать ее вечно, но
все кончается одним и тем же, выбор приходится делать лишь между двумя
возможностями: завести либо одну любовницу, либо - несколько.
Иногда у меня бывало неприятное ощущение, что он прав, но обе эти
возможности я предпочитала теперь замужеству. Если у вас несколько
любовников, ни один из них не сможет причинить вам существенной боли. Если
один, это возможно, но все же не так мучительно, как если бы это был муж.
Для меня с мужьями было покончено. В тот момент для меня было покончено с
мужчинами вообще, но, как утверждал все тот же приятель-летчик, это
временное состояние.
Что меня поразило, так это сколько мужчин стали ухаживать за мной, как
только я оказалась в несколько двусмысленном положении дамы, разъехавшейся с
мужем и официально с ним разводящейся.
- А чего бы вы хотели? - удивился моей непонятливости один молодой
человек. - Вы ведь живете без мужа и, как я догадываюсь, разводитесь с ним.
Сначала я не могла решить, приятно мне такое внимание или раздражает. В
целом оно было, видимо, приятно. Женщина никогда не чувствует себя
достаточно старой, чтобы признать, что вряд ли кто уже покусится на ее
честь. С другой стороны, такое внимание утомляло и порой вызывало
осложнения. Одним из таких "осложнений" стал итальянец, которого я сама
накликала на свою голову по незнанию итальянских обычаев. Как-то утром он
спросил, не беспокоил ли меня ночью грохот от погрузки угля в трюм (дело
было на пароходе), и я ответила, что нет, поскольку моя каюта расположена по
правому борту, обращенному от причала.
- А, - подхватил он, - ваша каюта, наверное, тридцать третья?
- Нет, - ответила я, - у моей каюты четный номер - шестьдесят восемь.
С моей точки зрения, разговор был вполне невинным, но я не знала, что по
итальянской традиции, спрашивая номер каюты, мужчина спрашивает и разрешения
навестить вас в ней. Больше не было сказано ни слова, но вскоре после
полуночи мой итальянец явился. Последовала очень забавная сцена. Я не говорю
по-итальянски, он с трудом объясняется по-английски, поэтому мы сердитым
шепотом выясняли отношения по-французски: я выражала свое возмущение, он -
свое, но по другому поводу. Ругались мы приблизительно так:
- Как вы смеете ломиться в мою каюту?!
- Но вы же меня пригласили!
- Ничего подобного, я вас не звала!
- Нет, звали! Вы сказали мне, что номер вашей каюты 68.
- Но вы меня спросили об этом.
- Конечно, спросил. Спросил, потому что хотел прийти к вам. И вы
разрешили мне это.
- Да ничего подобного!
Порой беседа накалялась до такой степени, что мне приходилось усмирять
себя и его. Я не сомневалась, что весьма чопорный посольский врач и его
жена, занимавшие соседнюю каюту, составили обо мне весьма неблагоприятное
впечатление. Я сердито требовала, чтобы итальянец ушел, он желал остаться во
что бы то ни стало. В какой-то момент его возмущение превзошло мое
собственное, и я стала извиняться перед ним за то, что не поняла его: я ведь
не знала, что подобный вопрос содержит в себе и предложение. В конце концов
мне удалось от него избавиться, но я была травмирована очевидным фактом, что
не являюсь многоопытной женщиной, за которую он меня принял. Мне даже
пришлось сказать ему - и именно это, кажется, возымело действие, - что я
англичанка и, следовательно, холодна по природе. Этим объяснением он,
видимо, удовлетворился, честь - его честь - была спасена. Жена посольского
врача одарила меня на следующее утро ледяным взглядом.
Только спустя много времени я узнала, что Розалинда с самого начала
оценивала всех моих поклонников с сугубо практической точки зрения.
- Я, конечно, понимала, что когда-нибудь ты снова выйдешь замуж, и,
разумеется, немного беспокоилась - кто это будет, - объяснила она.
Макс вернулся, погостив во Франции у матери, и сообщил, что приглашен
работать в Британский музей. Он выразил надежду, что, приезжая в Лондон, я
буду видеться с ним. Однако в ближайшее время я собиралась осесть в Эшфилде.
Тем не менее случилось так, что мои издатели, "Коллинз", решили устроить
большой прием в "Савое", на котором очень хотели бы видеть меня, чтобы
познакомить с американскими издателями и еще кое с кем. На этот день у меня
было назначено еще несколько встреч, поэтому я выехала накануне ночным
поездом и пригласила Макса в свой "конюшенный" домик позавтракать.
Я ликовала при мысли, что снова его увижу, но когда он вошел, меня
охватила странная робость, и я не могла понять, почему после проделанного
вместе путешествия, при теплых дружеских отношениях, которые между нами
установились, я так скованна. Он, казалось, тоже оробел. Однако к концу
завтрака, который я сама приготовила, прежняя свобода вернулась к нам. Я
пригласила его в Девон, и мы условились о времени: в один из ближайших
выходных. Меня радовало, что связь между нами не прервется.
После "Убийства Роджера Экройда" я написала "Тайну семи циферблатов" -
продолжение более ранней книги "Секрет замка Чимни" - и считала ее, по
собственному выражению, веселым триллером. Такие книги легко писать - они не
требуют кропотливой разработки и выстраивания сюжета.
Теперь ко мне стала приходить уверенность. Я чувствовала, что смогу
писать в год по книге плюс несколько рассказов. Писательство в те времена
имело один приятный аспект: все написанное можно было непосредственно
выразить в деньгах. Если я решала написать рассказ, я знала, что он будет
стоить шестьдесят фунтов. И так с любой вещью. Учтя подоходный налог,
который составлял тогда четвертую-пятую часть, я высчитывала, что получу
сорок пять фунтов чистыми. Это стимулировало мою производительность. Я
говорила себе: "Хочу построить оранжерею-лоджию, где можно будет отдыхать.
Сколько это стоит?" Произведя подсчеты, садилась за машинку, задумывалась,
составляла план и не позже чем через неделю рассказ уже существовал у меня в
голове. Далее я записывала его и строила оранжерею.
Это совсем не похоже на то, что происходит в последние десять - двадцать
лет. Теперь я никогда не знаю, каким капиталом располагаю, сколько денег у
меня сейчас, сколько будет на будущий год, и у налоговых чиновников со мной
всегда масса проблем, возникших еще в предшествующие годы и до сих пор не
решенных. Ну какая определенность может быть в подобных обстоятельствах?
А тогда было очень разумное время. Я называю его своим "плутократическим
периодом". Меня начинали печатать в американских журналах, за что я получала
гораздо больше, чем когда бы то ни было в Англии за права на публикацию в
периодике, к тому же тогда этот доход не облагался налогом, он
рассматривался как основной капитал. Пусть я не получала таких крупных сумм,
как впоследствии, но зато видела, как они набегают, и считала, что от меня
требуется лишь одно - быть трудолюбивой и грести деньги лопатой.
Теперь мне частенько кажется, что лучше бы не писать больше ни слова,
потому что это создает лишь дополнительные трудности.
Макс приехал в Девон. Я поджидала его на Пэддингтонском вокзале, и мы
вместе сели в ночной поезд. В мое отсутствие вечно что-нибудь случалось.
Розалинда встретила нас в обычном своем бодром и деятельном настроении и тут
же сообщила о несчастье:
- Питер укусил Фредди Поттера за нос.
Меньше всего мне хотелось услышать по возвращении домой, что наш
драгоценный пес тяпнул за нос драгоценного сына нашей драгоценной
экономки-поварихи.
Розалинда объяснила, что Питер не виноват: она предупреждала Фредди
Поттера, чтобы он не приближал свою физиономию к морде Питера и не дразнил
его.
- А он все равно подходил к Питеру все ближе и ближе и жужжал, вот Питер
и цапнул его.
- Да, - ответила я, - но, боюсь, миссис Поттер такое объяснение не
убедит.
- Нет, представь себе, она отнеслась к этому довольно спокойно, хотя,
конечно, она не в восторге.
- От чего же ей быть в восторге?
- Но Фредди, надо сказать, вел себя очень храбро. Он вообще храбрый, -
добавила Розалинда в защиту своего любимого приятеля по играм.
Фредди Поттер, сын кухарки, был года на три младше Розалинды, и ей
доставляло огромное удовольствие верховодить им, заботиться о нем, исполнять
роль великодушной заступницы и в то же время быть безжалостной тираншей при
выборе игр.
- Счастье, что Питер не откусил ему нос совсем, правда? - сказала она. -
Если бы это произошло, мне пришлось бы что-то придумывать, чтобы пристроить
нос обратно, - не знаю, как бы я это сделала. Наверное, сначала тебе нужно
было бы его простерилизовать, да? Правда, я не понимаю, как можно
простерилизовать нос. Нельзя же его прокипятить?
День нашего приезда оказался одним из тех невнятных дней, которые могут
разгуляться и стать ясными и солнечными, но - как это хорошо известно
знатокам девонширской погоды - могут продолжиться и чаще всего продолжаются
дождем.
Розалинда предложила устроить пикник в вересковой роще. Я ее охотно
поддержала, и Макс согласился с явным удовольствием.
Оглядываясь назад, понимаю, что, любя меня, друзья вынуждены были жестоко
расплачиваться за мой безрассудный оптимизм в отношении погоды и ни на чем
не основанную уверенность, что вересковая роща предпочтительней Торки в
любую погоду. Это был как раз тот самый случай. Я ездила тогда на своем
верном "моррисе каули", а это, разумеется, открытая прогулочная машина.
Откидной брезентовый верх вытерся, в нем зияло несколько дыр. Во время дождя
сидящим сзади вода лилась прямо за шиворот. Словом, поездка с семейством
Кристи на пикник представляла собой суровое испытание на выносливость.
Как только мы стартовали, припустил дождь. Несмотря на это, я настаивала
на продолжении путешествия, расписывая Максу прелести вересковой рощи,
которые он едва ли мог рассмотреть за плотной пеленой дождя и летящими
из-под колес фонтанами брызг. Это был прекрасный экзамен для моего нового
ближневосточного друга. Видимо, я ему очень нравилась, если он выдержал все
это и еще сохранил довольный вид.
Вернувшись в конце концов домой и сняв с себя мокрую одежду, каждый из
нас принял горячую ванну, и мы долго играли с Розалиндой в разные игры. На
следующий день, поскольку снова было довольно сыро, мы надели плащи и бодро
отправились на прогулку под дождем в сопровождении нераскаявшегося Питера,
который, впрочем, уже опять был в прекраснейших отношениях с Фредди
Поттером.
Оказавшись снова рядом с Максом, я чувствовала себя счастливой. Я
осознала, насколько близки мы с ним стали, как понимали друг друга без слов.
Тем не менее на следующий вечер я испытала шок. Пожелав друг другу спокойной
ночи, мы разошлись по своим комнатам. Я читала, лежа в постели, когда в
дверь постучали и на пороге появился Макс. В руке он держал книгу, которую я
ему дала.
- Спасибо за книгу, - сказал он. - Она мне понравилась.
Положив ее на ночной столик, он присел на край кровати, внимательно
посмотрел на меня и сказал, что хочет на мне жениться. Обычный в таких
случаях для викторианской девицы возглас: "О, мистер Симпкинс, это так
неожиданно!" - и близко не мог выразить моего ошеломления. Большинство
женщин прекрасно чувствуют, когда нечто подобное носится в воздухе, - они
заранее знают, что им вскоре сделают предложение, и - в зависимости от
собственных намерений - либо показывают свою неприязнь так явно, что
поклонник понимает ложность выбора, либо мягко доводят его до высшей точки
кипения - и дело сделано. Но теперь я понимаю, что возглас: "О, мистер
Симпкинс, это так неожиданно!" - может быть абсолютно искренним.
Мне в голову не приходило, что случится или что даже может случиться
нечто подобное. Мы были только друзьями, хотя Макс неожиданно стал для меня
самым близким другом.
Между нами произошел смешной разговор, который едва ли стоит здесь
воспроизводить. Я сразу же заявила, что не могу согласиться на его
предложение. Он спросил почему. Я все ему объяснила: я намного старше его -
он признал это, но сказал, что всегда хотел жениться на женщине старше себя.
Я возразила: чушь, ничего хорошего из этого не выйдет, напомнила, что он -
католик; он ответил, что и об этом подумал и вообще взвесил все.
Единственное, чего я не сказала и что, естественно, должна была бы сказать,
будь это правдой, - что я не хочу выходить за него замуж, потому что вдруг
поняла, что нет на свете ничего восхитительней, чем стать его женой. Если бы
только он был постарше или я - помоложе.
Мы проспорили, думаю, часа два. И постепенно он сломил меня - не столько
доводами, сколько мягким напором.
На следующее утро он уехал ранним поездом, сказав на прощание:
- Уверен, вы захотите выйти за меня, если хорошенько подумаете.
Было слишком рано, чтобы снова затевать спор. Проводив его, я вернулась
домой в полной растерянности.
Спросила у Розалинды, понравился ли ей Макс. "О да, очень! - ответила
она. - Он понравился мне больше, чем полковник Р. и мистер В." Розалинда
наверняка поняла, о чем идет речь, но, будучи воспитанной девочкой, не стала
говорить об этом открыто.
Несколько последовавших за этим недель были ужасны. Я чувствовала себя
несчастной, сбитой с толку, ни в чем не уверенной. Сначала решила, что
вообще не хочу снова выходить замуж, что мне необходимо сохранить
независимость и поберечь свое самолюбие от новых ударов судьбы, что нет
ничего глупее, чем выходить замуж за человека, который намного моложе тебя,
что Макс слишком молод, чтобы разобраться в своих чувствах, и это,
следовательно, будет нечестно с моей стороны - ему надо жениться на хорошей
молоденькой девушке, к тому же я только теперь начала ощущать вкус свободы.
Затем, незаметно, мои аргументы стали меняться. Да, он намного моложе меня,
но у нас так много общего. Он тоже не любит веселых вечеринок и танцев - с
другим молодым человеком мне было бы трудно держаться на равных, но не с
Максом. А по музеям я могу ходить не хуже любого другого, может быть, даже с
большим пониманием и интересом, чем молодая женщина. Смогла же я обойти все
церкви в Алеппо и даже получить от этого удовольствие; я буду слушать
рассказы Макса о древних временах, выучу греческий алфавит и прочту переводы
"Энеиды", - по сути дела, работа Макса и его мысли мне гораздо ближе, чем
дела Арчи в Сити.
"Но ты не должна снова выходить замуж, - говорила я себе. - Нельзя быть
такой дурочкой".
Все случилось неожиданно. Если бы я восприняла Макса как вероятного
будущего мужа, когда мы впервые встретились, я была бы осторожнее: не
отдалась бы так легко этим непринужденным, счастливым взаимоотношениям. Но я
ничего не подозревала - и вот, пожалуйста, нам так хорошо, так легко и
радостно вместе, словно мы уже женаты.
В отчаянии я обратилась к своему домашнему оракулу:
- Розалинда, как ты посмотришь на то, что я снова выйду замуж?
- Ну что ж, я ожидала, что когда-нибудь это случится, - ответила
Розалинда с видом человека, который привык всегда учитывать любые
возможности. - Считаю это вполне естественным.
- Да, наверное...
- Мне бы только не хотелось, чтобы ты выходила за полковника Р., -
задумчиво продолжала она.
Я удивилась, потому что полковник Р. всегда суетился вокруг Розалинды, и
мне казалось, что ей нравится играть с ним в игры, которые он для нее
придумывал.
Я упомянула Макса.
- По-моему, это лучше всего, - откликнулась Розалинда. - Нет, правда,
будет очень хорошо, если ты выйдешь за него. - И прибавила: - Мы могли бы
завести свою лодку. Он, кажется, неплохо играет в теннис? Мы будем с ним
играть. И он может быть во многом полезен. - Она перечисляла достоинства
Макса сугубо со своей, утилитарной точки зрения с предельной искренностью. -
И Питер его любит, - прибавила она последний, главный аргумент.
Тем не менее то лето было одним из самых трудных в моей жизни. Один за
другим все восставали против моего замужества. Хотя на самом деле, в глубине
души, это лишь придавало мне уверенности. Сестра была категорически против:
разница в возрасте! Даже в голосе моего зятя Джеймса звучало
предостережение.
- А ты не думаешь, - сказал он, - что принимаешь решение под обаянием...
э... той жизни, которая тебе так понравилась, жизни археологов? Что тебе
просто было хорошо в Уре, у Byли. Быть может, поэтому твои чувства кажутся
тебе такими теплыми?
Но я знала, что это не так.
- Конечно, это твое личное дело, - мягко добавил он.
Милая Москитик, разумеется, вовсе не считала, что это мое личное дело,
она была уверена, что это ее дело - оберечь меня от опрометчивого шага. Лишь
Карло, моя дорогая, добрая Карло, и ее сестра были мне опорой. Они
поддерживали меня, хотя, догадываюсь, лишь из преданности. На самом деле и
они, вероятно, думали, что я совершаю досадную ошибку, но ни разу об этом не
обмолвились, потому что не в их правилах было вмешиваться в чужие дела.
Наверное, они сожалели, что я не выбрала симпатичного сорокадвухлетнего
полковника, но раз я приняла другое решение, что ж, они встали на мою
сторону.
Наконец я сообщила новость супругам Вули. Они, как мне показалось,
обрадовались. Лен, во всяком случае. Кэтрин, как всегда, понять было
труднее.
- Только вы не должны выходить за него замуж раньше, чем через два года,
- сказала она.
- Два года?! - испуганно переспросила я.
- Да, иначе это его погубит.
- Но мне кажется, это глупо. Я и так намного старше его. Какой смысл
ждать, пока я состарюсь еще больше?
- Я думаю, для него это будет вредно, - ответила Кэтрин. - Очень вредно,
если он в его возрасте возомнит, что может получить сразу все, что пожелает.
Ему полезнее будет подождать - пройти испытательный срок.
С этим я согласиться не могла. Такая точка зрения казалась мне суровой и
пуританской.
Максу я заявила, что считаю ошибкой с его стороны намерение жениться на
мне и предложила еще раз хорошенько все взвесить.
- А что, ты думаешь, я делал последние три месяца? - ответил он. - Я все
время об этом думал, пока жил во Франции, и решил: снова увижу ее - станет
ясно, придумал я все это или нет. Оказалось - нет. Ты была такой, какой я
помнил тебя, такой же желанной.
- Это страшный риск.
- Для меня - нет. Можешь считать, что рискуешь ты. Но разве нельзя
рискнуть? Если не рисковать, ничего и не получишь.
С этим нельзя было не согласиться. Я никогда не действовала, исходя
только из соображений здравого смысла. Его слова успокоили меня: что ж,
пусть я рискую, но рискнуть стоит, чтобы обрести человека, который сделает
меня счастливой. Мне будет жаль, если ошибется он, но, в конце концов, это
его решение и он принял его сознательно. Я постановила ждать шесть месяцев.
Макс не видел в этом смысла. "К тому же, - добавил он, мне нужно снова ехать
за границу, в Ур. Думаю, мы должны пожениться в сентябре". Я поговорила с
Карло, и мы составили план.
Вокруг меня было столько шума, и я так страдала от этого, что хотела
сохранить все в тайне, насколько возможно. Было решено, что Карло и Мэри
Фишер, Розалинда и я отправимся на остров Скай недели на три. Оглашение о
предстоящем браке можно сделать там, а обвенчаться скромно в соборе святого
Коломба в Эдинбурге.
Затем я повезла Макса к Москитику и Джеймсу - Джеймс смирился, но был
печален, Москитик всеми силами старалась расстроить наш брак.
Однажды я и сама оказалась близка к тому, чтобы его расстроить. Мы ехали
в поезде, и Макс, внимательней, чем обычно, слушая рассказ о моих
родственниках, вдруг сказал:
- Джеймс Уоттс? Я учился в Новом колледже с неким Джеком Уоттсом. Это не
сын твоего Уоттса? Потрясающий был артист - замечательно всех изображал.
Меня покоробило при мысли, что Макс и мой племянник - ровесники. Наш брак
показался мне невозможным.
- Ты слишком молод, - сказала я в отчаянии. - Ты слишком молод!
На сей раз Макс встревожился не на шутку.
- Вовсе нет, - сказал он, - просто я поступил в университет довольно
рано, и все мои друзья были такими серьезными; я вовсе не состоял в веселой
компании Джека Уоттса.
Но сомнения не покидали меня.
Москитик из кожи вон лезла, чтобы отговорить Макса от женитьбы, и я
испугалась, что он невзлюбит ее, но случилось наоборот. Он понял, что она
очень искренна и от всей души желает мне счастья. "И вообще она такая
забавная", - сказал он. Все находили мою сестру забавной. "Дорогой Москитик,
- говорил, бывало, мой племянник Джек своей матери, - я тебя очень люблю, ты
такая забавная и такая милая". Это очень точное определение.
Визит закончился тем, что Москитик, рыдая, удалилась, а Джеймс стал
сердечно утешать меня. Хорошо еще, что моего племянника Джека не было дома -
он мог расстроить все планы.
- Конечно, я с самого начала знал, что ты твердо решила выйти за него
замуж, - сказал мне зять. - И знаю, что своих решений ты не меняешь.
- О, Джимми, ничего ты не знаешь. Я весь день только и делаю, что меняю
решения.
- Но не по существу. Однако я надеюсь, что все будет xopошо. - Это не то,
что выбрал бы для тебя я, но ты всегда была благоразумна, а он мне кажется
молодым человеком с будущим.
Я так любила милого Джеймса - он был необыкновенно терпим и кроток.
- Не обращай внимания на Москитика, - сказал он. - Tы же знаешь ее -
когда все свершится, она станет вести себя совсем по-другому.
Тем временем мы всё держали в секрете.
Я спросила Москитика, приедет ли она в Эдинбург на наше венчание, она
ответила, что лучше ей не ездить: "Я буду все время плакать и всех
расстраивать". Я была ей искренне благодарна за это. Двое добрых, спокойных
шотландских друзей станут мне надежной и достаточной опорой. Итак, я
отправилась на Скай с ними и с Розалиндой.
Скай мне чрезвычайно понравился. Иногда, правда, хотелось, чтобы дождь
шел не каждый день, но это был мелкий, моросящий дождь, который не очень и
мешал. Мы бродили по вересковым зарослям, где чудесно пахнет мокрой землей и
торфом.
Через пару дней после нашего приезда Розалинда привлекла всеобщее
внимание в гостиничном ресторане одной репликой. Питера, который приехал с
нами, разумеется, туда не брали, но как-то во время обеда Розалинда громко
произнесла, обращаясь к Карло:
- Конечно же, Карло, Питер должен был бы стать твоим мужем, не правда ли?
Ведь он спит с тобой.
Все постояльцы, преимущественно пожилые дамы, дружно обратили свои взоры
на Карло.
Мне Розалинда тоже дала несколько советов по поводу будущего замужества:
- Знаешь, - сказала она, - когда ты выйдешь замуж за Макса, тебе придется
спать с ним в одной постели.
- Я знаю, - ответила я.
- Знаю, что ты знаешь, ведь ты уже была замужем за папой, но, быть может,
ты об этом не подумала?
Я заверила ее, что подумала обо всем.
Шли недели. Я гуляла по вересковым рощам, и иногда у меня случались
приступы отчаяния при мысли, что я ломаю Максу жизнь.
Макс тем временем с головой был завален работой в Британском музее, кроме
того, заканчивал рисунки археологических находок. В последнюю неделю
накануне свадьбы, он рисовал каждый день до пяти часов утра. Я подозревала,
что Кэтрин Вули заставляла Лена загружать его работой сверх всякой меры: она
очень сердилась на меня за то, что я не захотела отложить нашу свадьбу.
Перед моим отъездом из Лондона Лен зашел ко мне явно чем-то смущенный - я
не могла понять, что с ним.
- Видите ли, - сказал он наконец, запинаясь, - боюсь, у нас возникнут
затруднения. Я имею в виду в Уре и Багдаде. То есть, понимаете, вы,
наверное, не сможете поехать с нами в экспедицию. Дело в том, что там у нас
нет лишнего места ни для кого, кроме членов экспедиции.
- Конечно, - ответила я, - я это хорошо понимаю - от меня там никакой
пользы. Мы уже все обсудили. Макс конечно же и сам бы не поехал, но не
считает возможным бросить вас накануне се
...Закладка в соц.сетях
