Жанр: Мемуары
Автобиография
...инсценировала, режиссером той весьма успешной постановки был Питер Сондерс.
Мне самой "Западня" так понравилась, что я подумала, не продолжить ли свои
драматургические упражнения? Почему бы вместо книги не написать пьесу? Это
гораздо приятнее. Одна книга в год обеспечивает необходимый доход, поэтому я
могу доставить себе удовольствие и написать пьесу.
Чем больше я размышляла о "Трех слепых мышах", тем больше убеждалась, что
из этой двадцатиминутной радиопьесы можно сделать детективный боевик для
сцены в трех актах. Придется добавить пару персонажей, расширить экспозицию
и фабулу и детальнее выписать развитие действия. Думаю, одно из преимуществ
"Мышеловки" - так называется сценическая версия "Трех слепых мышей" -
состоит в том, что она выросла как бы из конспекта, я наращивала мышцы на
кости скелета. Каркас существовал с самого начала, что позволило создать
добротную конструкцию.
Названием пьесы я полностью обязана своему зятю Энтони Хиксу, о котором
пока ничего не рассказывала. Энтони для нас - не воспоминание, он вошел в
нашу жизнь позднее и сейчас с нами; представить себе не могу, как мы жили
когда-то без него. Он не только один из самых добрых людей, встречавшихся
мне в жизни, но и выдающаяся, чрезвычайно интересная личность. У него есть
идеи. Он может зажечь любую собравшуюся за столом компанию неожиданно
поставленной проблемой. Не успеешь глазом моргнуть, как все уже яростно о
ней спорят.
Когда-то он изучал санскрит и тибетские диалекты, со знанием дела может
рассуждать о бабочках, редких кустарниках, юриспруденции, марках, птицах,
нантгарском фарфоре, древностях, об атмосфере и климате. Если у него есть
недостаток, так это то, что он слишком много говорит о винах. Впрочем, быть
может, здесь я несправедлива - просто мне не нравится предмет.
Когда выяснилось, что изначальное название, "Три слепые мыши",
использовать нельзя, так как пьеса с таким заглавием уже имеется, мы все
стали ломать голову над новым. Энтони пришел и сразу же сказал: "Мышеловка"
- и мы тут же согласились.
Ему, думаю, должна бы причитаться часть гонорара, но тогда и в голову не
могло прийти, что именно этой пьесе суждена долгая сценическая судьба.
Меня часто спрашивают, чем объяснить успех "Мышеловки". Обычно я отвечаю:
"Удачей!" - потому что пьесе действительно сопутствовала удача. Полагаю, на
девяносто девять процентов именно удаче она обязана успехом. Но, кроме того,
есть у меня еще одно предположение, объясняющее счастливую театральную
судьбу "Мышеловки". По-моему, в этой пьесе есть понемногу для каждого, вот
почему она нравится людям разных возрастов и вкусов: молодым и пожилым,
Мэтью и его итонским друзьям; позднее Мэтью с удовольствием водил на нее
своих университетских приятелей, и даже высоколобым оксфордским профессорам
она нравилась. Думаю, можно сказать без самодовольства, но и без ложной
скромности, что для сочинения такого рода - а это легкая пьеса, в которой
есть и юмор и притягательность боевика, - она хорошо сработана. По мере того
как события разворачиваются, зрителю все время хочется знать, что же дальше,
а угадать, куда повернет сюжет в следующие несколько минут, трудно. Нужно
также сказать, что обычно, если спектакль идет долго, рано или поздно
исполнителям их роли надоедают и персонажи окарикатуриваются. С "Мышеловкой"
этого не произошло - в этом спектакле все исполнители по-прежнему играют
реальных людей.
Когда-то давно муниципалитет поселил трех сирот на некоей ферме, где о
них не заботились и плохо с ними обращались. Один из детей в результате
умер. Другой, несколько неуравновешенный психически, вырос с мыслью о мести.
В тех местах происходит, если помните, убийство, совершенное кем-то, долгие
годы вынашивавшим детскую, затаенную жажду мести. Все весьма правдоподобно.
Теперь о персонажах: молодая, отчаявшаяся женщина, живущая только мыслями
о будущем; юноша, который прячется от жизни и мечтает о материнской опеке;
мальчик, по-детски стремящийся отомстить жестокой женщине, из-за которой
погиб Джимми, и молодой школьной учительнице, не сумевшей спасти его, - все
они, как мне представляется, должны казаться зрителю вполне реальными
людьми.
В первой постановке ведущие роли исполняли Ричард Аттенборо и его
очаровательная жена Шила Сим. Какой это был чудесный спектакль! Актеры
казались влюбленными в пьесу, верили в нее, и Ричард Аттенборо отнесся к
своей роли очень вдумчиво. Я получала огромное удовольствие, присутствуя на
репетициях - на всех.
И наконец состоялась премьера. Надо сказать, что у меня вовсе не было
ощущения большого успеха или даже чего-то похожего. Я понимала, что все
прошло весьма удачно, но, помнится, никак не могла сообразить, первое это
представление или нет. Кажется, перед началом гастролей в Оксфорде, куда мы
ехали с несколькими друзьями, я с грустью подумала, что как автор села между
двух стульев: ввела слишком много забавных эпизодов, в зале чересчур много
смеются, и это снижает необходимое напряжение. Да, помню, меня это очень
огорчало.
Но Питер Сондерс мягко кивнул мне и сказал: "Не волнуйся! Мой прогноз -
пьеса удержится больше года, уж четырнадцать-то месяцев я точно буду ее
давать".
- Нет, столько она не продержится, - ответила я. - Ну, от силы восемь.
Да, думаю, восемь месяцев.
Когда я пишу эти строки, подходит к концу тринадцатый год, как пьеса
остается в репертуаре*, в спектакле сменилось бессчетное множество
исполнителей. Театру "Эмбэссадорз" за это время пришлось полностью заменить
кресла в зрительном зале и занавес. Недавно я слышала, что они обновляют и
декорации - старые истрепались. А зрители все ходят на спектакль.
Мне с трудом верится в это. Почему легкая, развлекательная пьеса держится
в репертуаре вот уже тринадцать лет? Вот и не верь, что чудеса существуют на
свете!
Кому идут доходы? Как и все доходы, главным образом, разумеется, они идут
на уплату налогов. Но кто получает то, что остается? Я передала права на
многие свои книги другим людям. Доход от публикаций рассказа "Святилище
Астарты", например, идет в благотворительный фонд Вестминстерского
аббатства, от других произведений - тому или иному из моих друзей. Гораздо
приятнее написать книгу и непосредственно передать кому-то права на нее, чем
вручать чеки или вещи. Вы скажете - а какая, собственно, разница? Но разница
есть. Права на одну из моих книг принадлежат племянникам моего мужа, и хоть
опубликована она много лет назад, они до сих пор получают кругленькую сумму
с переизданий. Свою часть прав на фильм по "Свидетелю обвинения" я отдала
Розалинде.
Что касается "Мышеловки", то все права на нее принадлежат моему внуку.
Мэтью, безусловно, всегда был самым везучим у нас в семье, и подарок,
обернувшийся большими деньгами, конечно же должен был достаться ему.
Особое удовольствие принесло мне написание рассказа - издатели, правда,
обозначили жанр как повесть, нечто среднее между романом и рассказом, -
доход от которого пошел на изготовление витража для моей церкви в Черстон
Феррерс. Это прелестная маленькая церквушка, но гладкое стекло в ее
восточном окне зияло, как дырка от недостающего зуба. Каждое воскресенье,
глядя на него, я представляла себе, как чудесно выглядел бы здесь витраж в
пастельных тонах. Я ничего не понимала в витражах и ухлопала много времени,
посещая студии и знакомясь c эскизами художников-витражистов. В конце концов
остановилась на работах одного из них, по фамилии Пэттерсон. Он жил в
Байдфорде и прислал эскиз, который показался мне восхитительным, особенно
подбор цветов: это не были обычные для витражей красный и синий, а
преимущественно розовато-лиловый и бледно-зеленый - мои любимые. Я хотела,
чтобы центральной фигурой в витраже был Добрый Пастырь. По этому поводу у
меня даже вышла размолвка с Эксетерской епархией и, должна признать, с
мистером Пэттерсоном: и те, и другой настаивали, что центральным образом
витража в восточном окне должно быть распятие. Тем не менее, проведя
некоторую исследовательскую работу по этому вопросу, епархия согласилась,
чтобы в моей церкви было изображение Иисуса как Доброго Пастыря, поскольку
это был пастырский приход. Мне хотелось, чтобы витраж выглядел радостным и
доставлял удовольствие детям. Итак, в центре витража - Добрый Пастырь со
своим ягненком, а вокруг изображены ясли. Непорочная Дева с младенцем,
ангелы, являющиеся пастухам в степи, рыбаки в лодках, забрасывающие сети, и
фигура Идущего по воде. Это все персонажи известных евангельских сюжетов.
Витраж мне очень нравится, и я с удовольствием каждое воскресенье его
разглядываю. Мистер Пэттерсон прекрасно выполнил работу. Полагаю, она
останется в веках благодаря своей простоте. Я горда и смущена тем, что
смогла заказать этот витраж на деньги, полученные за свою работу.
Глава вторая
Один театральный вечер - премьера "Свидетеля обвинения" - особенно
запечатлелся в моей памяти. С уверенностью могy сказать, что это
единственная премьера, доставившая мне удовольствие.
Обычно премьеры мучительны, их трудно вынести. Ходишь туда только по двум
причинам. Одна - не такая уж постыдная: бедные актеры вынуждены через это
пройти, хотят они того или нет, и если случится провал, нечестно по
отношению к ним, чтобы автор не разделил их позора. Подобные муки я испытала
на премьере "Алиби". По ходу действия дворецкий и врач стучат в дверь
кабинета, а потом, в нарастающей тревоге, взламывают ее. На премьере дверь
взламывать не пришлось - она с готовностью распахнулась прежде, чем кто бы
то ни было к ней прикоснулся, и перед изумленными зрителями предстал труп,
удобно устраивающийся в посмертной позе. После того случая я всегда
нервничаю, если в спектакле должна сыграть запертая дверь. Обычно свет не
гаснет в тот момент, когда весь смысл состоит именно в том, чтобы он погас,
и не зажигается тогда, когда он непременно должен зажечься. Такие накладки -
бедствие театра.
Другая причина, по которой автор ходит на премьеры, - любопытство.
Знаешь, что будет противно, что будешь мучиться, что заметишь массу вещей,
сделанных не так, деталей, оказавшихся смазанными, ошибок в тексте,
пропусков, забытых реплик, но идешь из щенячьего, неутолимого любопытства -
увидеть своими глазами. Ничье свидетельство тут не поможет. И вот ты в
театре, ты трепещешь, тебя попеременно бросает то в жар, то в холод, и ты
молишь Бога, чтобы никто не заметил тебя в твоем укрытии, там, в самом
заднем ряду амфитеатра.
Однако премьера "Свидетеля обвинения" вовсе не оказалась таким
испытанием. Это одна из моих любимых пьес, хотя поначалу она вызывала во мне
не больше энтузиазма, чем любая другая. Я не хотела ее писать, мне было
страшно. Заставил Питер Сондерс, обладавший поразительной силой убеждения, -
вот кто умел уговаривать.
- Ну конечно же у тебя все прекрасно получится!
- Но я понятия не имею о судопроизводстве. Я выставлю себя на посмешище.
- Да это же очень просто! Ты почитаешь специальную литературу, у нас
будет свой барристер*, который выловит и исправит все ошибки.
- Я не умею описывать заседания суда.
- Умеешь! Ты же видела их на сцене, можешь почитать что-нибудь о судебных
процессах.
- Не знаю... Не думаю, что у меня получится...
Питер Сондерс продолжал твердить, что конечно же я все смогу и чтобы я
начинала работать немедленно, потому что пьеса ему нужна очень быстро. Итак,
загипнотизированная и, как всегда, легко поддающаяся на уговоры, я принялась
за тома "Знаменитых судебных процессов". Мысленно я выступала и за
прокурора, и за адвоката и наконец почувствовала интерес, поняла вдруг, что
эта игра доставляет мне удовольствие. Это самый прекрасный момент для
писателя. К сожалению, длится он очень недолго, но увлекает, как мощная
океанская волна, несущая к берегу. "Потрясающе! Я это делаю! И у меня
получается! Ну а теперь куда?" Бесценное мгновение прозрения, когда ты
видишь события и персонажей не на сцене, но перед мысленным взором. Вот,
оказывается, как все было в действительности, в настоящем суде - не в
Олд-Бейли*, там я еще не бывала, а в суде, который представился моему
воображению. Я видела отчаявшегося, нервничающего молодого мужчину на скамье
подсудимых и загадочную женщину, вышедшую давать показания не в пользу
любимого человека, а как свидетель обвинения. Эту вещь я написала быстрее,
чем что бы то ни было другое - по окончании подготовительного периода работа
заняла не более трех недель.
Конечно, в процессе постановки пришлось внести кое-какие изменения, а
также выдержать яростную борьбу за придуманный мною финал. Он никому не
нравился, меня убеждали, что он испортит все дело: "Этим пьесу заканчивать
нельзя", - говорили мне и предлагали сделать другую концовку, желательно
такую же, как в написанном много лет назад рассказе. Но рассказ - не пьеса.
Там не было эпизода в суде, слушания дела об убийстве. То был набросок
истории об обвиняемом и таинственном свидетеле. Я решила не отдавать финал.
Обычно я не держусь мертвой хваткой за собственные идеи - мне для этого не
хватает убежденности, - но здесь твердо стояла на своем. Развязка будет
такой и никакой иной - в противном случае я забираю пьесу из театра. Я
победила, и пьеса имела успех. Кое-кто утверждал, что это обман, что финал
притянут за уши, но я-то знала, что это не так: финал абсолютно логичен.
Такое вполне могло произойти на самом деле, очень вероятно, что где-то
когда-то оно и произошло - быть может, без такой театральности, но
психологически именно так.
Барристер со своим помощником давали необходимые советы и дважды
присутствовали на репетициях. Самым суровым критиком оказался помощник. Он
заявил:
- Так, здесь все неправильно, с моей, по крайней мере, точки зрения.
Видите ли, такой суд обычно длится дня три-четыре, его нельзя втиснуть в
полтора-два часа.
Конечно же он был совершенно прав, но мы объяснили ему, что сцены суда
всегда изображаются с простительной театральной вольностью, без
скрупулезного соблюдения процедуры: ведь надо три дня спрессовать в
несколько часов. Время от времени опускающийся занавес отсекает отрезки
времени. Кстати, в "Свидетеле обвинения" в значительной мере удалось
сохранить стройностъ судебной процедуры.
Как бы то ни было, в день премьеры я получила удовольствие. Помню, шла на
нее с обычным трепетом, но, как только подняли занавес, тревога исчезла. Из
всех моих пьес именно в этой были заняты актеры, чей внешний облик ближе
всего подходил к моему видению персонажей: Дерек Блумфилд в роли молодого
обвиняемого, служащие суда, которых я никогда особенно ясно себе не
представляла, поскольку очень мало знала о судах вообще, но которые вдруг
ожили на подмостках, и Патриция Джессел, у которой была самая трудная роль и
от которой в основном зависел успех спектакля. По-моему, нет более
подходящей на эту роль актрисы. Особенно трудна роль в первом акте, где
текст не может помочь - он сдержанный и неопределенный, все переживания
героини должны выражаться во взгляде, в умении держать паузы, показать, что
за всем этим есть нечто зловещее. И актриса сыграла это великолепно -
зритель увидел непроницаемую и загадочную женщину. Я и теперь думаю, что
Ромэн Хелдер в исполнении Патриции Джессел - одна из самых блестяще
сыгранных ролей, виденных мною на сцене.
Итак, я была счастлива, я сияла от восторга, слыша овацию в зале. Как
только занавес опустился в последний раз, я, по обыкновению, выскользнула на
Лонг-Акр. За те несколько минут, что я искала машину, меня окружила толпа
приветливых людей, рядовых зрителей, узнавших меня. Они похлопывали меня по
плечу и одобрительно восклицали: "Это ваша лучшая вещь, голубушка!", "Первый
класс - во!" - и вверх взлетал большой палец или поднимались средний и
указательный в форме буквы V - "Победа!" Мне протягивали программки, и я
радостно раздавала автографы. Мою замкнутость и нервозность как рукой сняло.
Да, то был памятный вечер, до сих пор горжусь им. Время от времени,
копаясь в памяти, я извлекаю его оттуда, любовно оглядываю и приговариваю:
"Вот это был вечер так вечер!"
Другой эпизод, который я тоже вспоминаю с большой гордостью, но, надо
признать, и с привкусом горечи, - десятилетие сценической жизни "Мышеловки".
Был прием по этому случаю - так положено. Более того, я обязана была на нем
присутствовать. Я не имела ничего против небольших театральных вечеринок для
узкого актерского круга, там я была среди своих и, хоть волновалась,
конечно, все же такое испытание было мне под силу. Но на сей раз ожидался
шикарный супер-прием в "Савое" со всеми его ужасными атрибутами: толпами
людей, телевидением, фотографами, репортерами, речами и так далее, и тому
подобное. На свете не было менее подходящей фигуры на роль героини этого
действа, чем я. Тем не менее я понимала, что придется через это пройти. Мне
полагалось не то чтобы произнести речь, но сказать несколько слов, чего я
никогда не делала прежде. Я не умею произносить речи, я никогда не произношу
речей, я не буду их произносить, и это к лучшему, потому что я бы делала это
очень скверно.
Я знала: с какой бы речью ни обратилась я в тот вечер к присутствующим,
это все равно будет плохо. Постаралась было придумать, что бы такое сказать,
но отказалась от этого намерения, ибо чем дольше думала, тем хуже
представляла свое выступление. Лучше вообще ни о чем не думать, в этом
случае, когда настанет ужасный момент, я вынуждена буду что-то сказать - и
не так уж важно что, все равно это будет не хуже, чем заранее приготовленная
и вяло проговоренная речь.
Начало вечера меня обескуражило вконец. Питер Сондерс просил прибыть в
"Савой" за полчаса до официального открытия. (Приехав, я поняла зачем - для
пытки фотографированием. Может, это не так уж и страшно, но именно здесь я
осознала, с каким размахом проводится мероприятие.) Я сделала, как он
просил, и храбро, в полном одиночестве явилась в "Савой". Но когда
попыталась пройти через отдельный вход для участников приема, меня
развернули назад: "Пока входа нет, мадам, начнем пускать через двадцать
минут". Я ретировалась. Почему я не решилась сказать: "Я миссис Кристи, и
меня просили прийти заранее" - не знаю. Видимо, из-за своей несчастной,
отвратительной, неистребимой робости.
Это тем более глупо, что обычная светская жизнь не вызывает у меня
никакой робости. Я не люблю больших приемов, но могу ходить на них, и то,
что я там испытываю, вряд ли называется робостью. Это скорее ощущение - не
знаю, все ли авторы его испытывают, но, думаю, многим оно знакомо - словно я
изображаю из себя что-то, чем в действительности не являюсь, потому что даже
и теперь я не чувствую себя настоящим писателем. Может быть, в тот вечер я
немного напоминала своего внука Мэтью, который в двухлетнем возрасте,
спускаясь по лестнице, успокаивал себя, приговаривая: "Это Мэтью, он
спускается по лестнице". Приехав в "Савой", я тоже сказала себе: "Это Агата,
она притворяется преуспевающей писательницей, идет на большой прием в свою
честь и делает вид, что что-то из себя представляет. Сейчас будет
произносить речь, чего делать не умеет, то есть будет заниматься не своим
делом".
Как бы то ни было, встретив отпор, я поджала хвост и стала бродить по
коридорам "Савоя", пытаясь собрать все свое мужество, чтобы вернуться и
сказать, как леди Маргот Асквит*: "Вот, это я!" К счастью, меня выручила
милая Вериги Хадсон - главный менеджер Питера Сондерса. Она не могла
удержаться от смеха, как и Питер, и они долго надо мной потешались. Итак,
меня ввели, заставили разрезґать ленточки, целоваться с актрисами,
изображать улыбку до ушей, жеманиться и переносить удары по самолюбию:
прижимаясь щекой к щеке какой-нибудь молоденькой хорошенькой актрисы, я
знала, что на следующий день это будет показано в новостях: она - красивая и
естественная в своей роли, я - откровенно ужасная. Ну что ж, так самолюбию,
наверное, и надо!
Все прошло хорошо, хоть и не так хорошо, как если бы царица бала обладала
хоть небольшими актерскими способностями и смогла получше сыграть свою роль.
Во всяком случае, моя речь не стала для меня катастрофой. Я произнесла всего
несколько слов, но ко мне отнеслись снисходительно: люди подходили и
говорили, что было "очень мило". Я, конечно, не настолько самонадеянна,
чтобы этому верить, но, думаю, они не так уж кривили душой. Наверное, они
простили мою неопытность, поняли, что я очень старалась, и проявили доброту.
Нужно заметить, что моя дочь придерживалась иного мнения. Она сказала:
"Мама, тебе надо было заранее приготовить что-нибудь подходящее". Но она -
это она, а я - это я, и домашние заготовки иногда приводят меня к более
страшной катастрофе, чем надежда на экспромт, когда, по крайней мере, можно
рассчитывать на рыцарское великодушие слушателей.
Несколько лет назад мы гостили в нашем посольстве в Вене, когда его
посетили сэр Джеймс и леди Боукер. Эльза Боукер всерьез взялась учить меня,
как вести себя во время предстоявшего интервью.
- Ну, Агата, - воскликнула она с иностранным акцентом своим
восхитительным голосом, - я вас не понимаю. Будь я на вашем месте, я бы
радовалась и гордилась. Я бы им сказала: "Да, да, заходите, садитесь,
пожалуйста! То, что я сделала, замечательно, я знаю. Я лучший автор
детективных романов на свете. И этим горжусь. Да, да, разумеется, я вам все
расскажу. Я очень талантлива! Я в восторге!" Если бы я была на вашем месте,
я бы чувствовала себя талантливой, я бы чувствовала себя такой талантливой,
что без умолку об этом говорила бы.
Я от души рассмеялась и ответила:
- Как бы я хотела, Эльза, на ближайшие полчаса поменяться с вами местами.
Вы бы дали прекрасное интервью, и репортеры носили бы вас на руках. А я
совершенно не умею вести себя на публике.
В основном мне хватало ума не появляться на публике без крайней
необходимости, разве что своим отсутствием я могла кого-то обидеть. Если вы
чего-то не умеете, гораздо разумнее и не пытаться, не вижу причин, почему бы
этим правилом не руководствоваться и писателям - не нужно пользоваться чужим
инструментом. Есть профессии, для носителей которых общественное лицо важно
- например, актеры или политические деятели. Дело же писателя - книжки
писать, это другая профессия.
Третья пьеса, которая должна была пойти в Лондоне (в то же самое время) -
"Паутина". Я написала ее специально для Маргарет Локвуд. Питер Сондерс
попросил меня встретиться с ней и поговорить. Ей понравилось, что я
собираюсь написать для нее пьесу, и я спросила, какого рода роль она хотела
бы сыграть. Не задумываясь, она ответила, что ей надоело играть злодеек в
мелодрамах - в последнее время она снялась во множестве фильмов в роли
"роковой женщины". Ей хотелось бы теперь сыграть в комедии. Думаю, она была
права, потому что обладала большим комедийным даром, равно как и
драматическим. Она прекрасная актриса с великолепным чувством ритма, что
позволяет ей возвращать тексту его истинную значимость.
Я с удовольствием писала роль Клариссы в "Паутине". Мы были не уверены в
названии, колебались между "Кларисса обнаруживает тело" и "Паутиной", но
остановились на "Паутине". Спектакль шел больше двух лет, и мне это было
очень приятно. Когда Маргарет Локвуд вела полицейского инспектора по садовой
дорожке, она была бесподобна!
После этого я написала пьесу под названием "Нежданный гость" и еще одну,
которая не имела успеха у публики, но мне нравилась. Спектакль по этой пьесе
назывался "Вердикт" - плохое название. Я назвала пьесу "Не растут в полях
амаранты" - по строке Уолтера Ландора: "Не растут амаранты по эту сторону
могилы..." Я до сих пор считаю, что это лучшая моя пьеса после "Свидетеля
обвинения". И провалилась она, полагаю, лишь потому, что не была ни
детективом, ни боевиком. Да, это пьеса об убийстве, но смысл ее в том, что
идеалисты опасны: они легко губят тех, кто их любит. В ней поставлен вопрос:
где тот предел, за которым недопустимо жертвовать, нет, не собой, а теми,
кого любишь, в кого веришь, даже если они не платят тебе взаимностью?
Из моих детективных книг, пожалуй, больше всего я довольна двумя -
"Кривым домишкой" и "Испытанием невиновностью". К своему удивлению,
перечитав недавно "Двигающийся палец", я обнаружила, что он тоже недурен.
Великое испытание перечитывать написанное тобой семнадцать-восемнадцать лет
назад. Взгляды меняются, и не все книги это испытание выдерживают. Но иные
выдерживают.
Одна индийская корреспондентка, интервьюировавшая меня (и, надо признать,
задававшая массу глупых вопросов), спросила: "Опубликовали ли вы
когда-нибудь книгу, которую считаете откровенно плохой?" Я с возмущением
ответила: "Нет!" Ни одна книга не вышла точно такой, как была задумана, был
мой ответ, и я никогда не была удовлетворена, но если бы моя книга оказалась
действительно плохой, я бы никогда ее не опубликовала.
И все же "Тайна Голубого экспресса" близк
...Закладка в соц.сетях
