Жанр: Мемуары
Автобиография
...рый
плут, всегда преданный тем, кому служил достаточно долго, отвел меня в
сторону и сказал: "Поглядите-ка, что я вам от нее спрятал".
Я не поняла, кого он имел в виду, когда говорил о "ней", но последовала
за ним в часовую башню, возвышавшуюся над конюшней. Там, проведя меня через
какую-то потайную дверь, он с величайшей гордостью продемонстрировал
несусветное количество лука, разложенного на полу и прикрытого соломой, а
также массу яблок.
- Явилась ко мне перед отъездом и говорит: есть ли у меня лук и яблоки,
она, мол, их с собой заберет. Но я их ей отдавать не собирался - не на того
напала. Сказал, что большая часть урожая пропала, и дал ровно столько,
сколько посчитал нужным, перебьется! С какой стати? Эти яблоки тут выросли,
и лук тоже - с чего бы это их ей отдавать, чтобы она их увезла в центральные
графства или на Восточное побережье или куда там она отчалила?
Я была тронута вассальной преданностью Хэннафорда, хоть он поставил меня
в весьма затруднительное положение. Я бы, вне всяких сомнений, предпочла,
чтобы миссис Арбатнот забрала весь этот лук и все яблоки и чтобы они не
висели у меня на шее. Хэннафорд между тем стоял с видом собаки, которая
вытащила из воды нечто, совершенно хозяину не нужное, и по этому поводу
победно виляла хвостом.
Яблоки мы упаковали в ящики, и я разослала их родственникам, у которых
были дети, - надеюсь, это доставило детям удовольствие. Но я представить
себе не могла, что буду делать на Лон-роуд с таким количеством этого
дурацкого лука. Попыталась предложить его разным больницам, но столько лука
не требовалось никому.
Хоть переговоры вело наше Адмиралтейство, на самом деле Гринвей
предназначался для военно-морских сил США. В Мейпуле, большом доме на холме,
должны были жить матросы и старшины, в нашем - офицеры американской
флотилии.
Не могу сказать, чтобы американцы оказались людьми деликатными и бережно
отнеслись к дому. Разумеется, кухонная команда превратила кухню в некое
подобие бойни: им приходилось стряпать человек на сорок, поэтому они втащили
туда чудовищно огромные коптящие печи, - правда, очень осторожно обошлись
при этом с нашими дверьми из красного дерева, их командир даже приказал
прикрыть их фанерой. Оценили они и красоту парка. Большинство служивших в
этой флотилии были родом из Луизианы и, глядя на магнолии, особенно те, что
цвели крупными цветами, они чувствовали себя, вероятно, чуть-чуть дома.
Еще много лет после окончания войны родственники того или иного офицера,
квартировавшего в Гринвее, приезжали посмотреть, где жил их сын, кузен или
кто-нибудь еще. Они рассказывали мне, как те расписывали это место в
письмах. Иногда я водила их по парку, помогая опознать какой-то любимый их
родственником уголок. Правда, зачастую это было непросто, потому что парк
сильно зарос.
К третьему году войны у меня не было ни одного дома, куда бы при желании
я могла сразу переехать. Гринвей отобрало Адмиралтейство; Уоллингфорд был
забит эвакуированными, а когда они вернулись в Лондон, его сняли у меня
знакомые - пожилой инвалид с женой, к которым присоединилась их дочь с
ребенком. Дом № 48 по Кэмпден-стрит я очень выгодно продала. Покупателей
туда водила Карло. "Меньше чем за три с половиной тысячи фунтов я его не
продам", - предупредила я ее. Нам тогда это казалось баснословной суммой.
Карло вернулась с победоносным видом: "Я содрала с них еще полсотни, -
сказала она. - И поделом им!"
- Что ты хочешь этим сказать?
- Они наглецы, - ответила Карло, как все шотландцы ненавидевшая то, что
она называла беспардонностью. - В моем присутствии говорили о доме
пренебрежительно! Этого им делать не следовало! "Какая ужасная отделка! Все
эти цветочные обои - я их немедленно сменю. Ах, что за люди! Надо же было
такое придумать - убрать здесь перегородку!" Ну я и решила их проучить,
прибавив лишние пятьсот фунтов, - продолжала Карло. - Заплатили как
миленькие!
В Гринвее у меня есть собственный военный музей. В библиотеке, которую во
время постоя превратили в столовую, по верхнему периметру стен кто-то из
постояльцев сделал фреску. На ней изображены все места, где побывала эта
флотилия, начиная с Ки Уэста, Бермуд, Нассау, Марокко и так далее, до слегка
приукрашенной картины лесов в окрестностях Гринвея с виднеющимся сквозь
деревья белым домом. А дальше - незаконченное изображение нимфы -
очаровательной обнаженной девушки, которая, полагаю, воплощала мечту этих
молодых людей о райских девах, ждущих их в конце ратного пути. Их командир
спросил у меня в письме, желаю ли я, чтобы эту фреску закрасили и сделали
стены такими, как прежде. Я тут же ответила, что это своего рода
исторический мемориал и я очень рада иметь его в своем доме. Над камином
кто-то сделал эскизы портретов Уинстона Черчилля, Сталина и президента
Рузвельта. Жаль, что я не знаю имени художника.
Покидая Гринвей, я не сомневалась, что его разбомбят и я больше никогда
его не увижу, но, к счастью, предчувствия меня обманули. Гринвей совершенно
не пострадал. На месте кладовой, правда, соорудили четырнадцать уборных, и
мне пришлось долго воевать с Адмиралтейством, чтобы их снесли.
Глава третья
Мой внук, Мэтью, родился 21 сентября 1943 года в родильном доме в Чешире
неподалеку от дома моей сестры. Москитик, очень любившая Розалинду, была в
восторге, что та приехала рожать к ней. Я в жизни не встречала более
неутомимого человека, чем моя сестра: просто женщина-динамомашина. После
кончины ее свекра они с Джеймсом переехали в Эбни, в тот самый громадный дом
с четырнадцатью спальнями и массой гостиных. В мой первый приезд, еще
девочкой, я застала там шестнадцать человек только домашней прислуги. Теперь
не осталось никого, кроме моей сестры и бывшей кухарки, вышедшей замуж и
приходившей готовить каждый день.
Приезжая в Эбни, я всегда слышала, как в полшестого утра сестра уже ходит
по дому. Она все тогда делала сама - вытирала пыль, прибирала, подметала,
разжигала камины, начищала медные ручки, до блеска натирала полированную
мебель, а потом подавала всем ранний чай. После завтрака она чистила ванны и
застилала постели. К половине одиннадцатого все в доме блестело, и она
мчалась в огород, где росло много молодой картошки, гороха, фасоли, пищевых
бобов, спаржи, моркови и прочих овощей. Ни один сорняк не смел поднять
голову у Москитика в огороде. Никакой сорной травы никогда никто не видел и
на розовых клумбах и цветниках, окружавших дом.
Москитик взяла в дом чау-чау, принадлежавшую офицеру, отправившемуся на
фронт, и та постоянно спала в биллиардной. Однажды, спустившись вниз и
заглянув в биллиардную, Москитик увидела, что собака неподвижно сидит на
своей подстилке, а посреди комнаты уютно устроилась огромная бомба. В
предыдущую ночь на крышу упало множество зажигалок, и все вышли тушить их.
Эта же бомба, пробив потолок, проникла в биллиардную, незамеченная в общей
суматохе, и упала там, не разорвавшись.
Сестра позвонила куда следует, и оттуда примчались люди, чтобы
обезвредить бомбу. Осмотрев ее, они заявили, что через двадцать минут в доме
не должно остаться ни души.
- Возьмите с собой самое ценное.
- И что, ты полагаешь, я прихватила? - спрашивала меня потом Москитик. -
Вот уж поистине человек теряет рассудок от страха.
- Ну и что же ты прихватила? - поинтересовалась я.
- Ну прежде всего личные вещи Найджела и Ронни, - это были офицеры,
которых определили к ней на постой, - было бы крайне неловко, если бы они
пострадали. Затем зубную щетку и умывальные принадлежности, конечно, но что
еще нужно взять, я никак не могла сообразить. Обежала весь дом, но голова
совершенно не работала, и вдруг я схватила тот огромный букет восковых
цветов, что стоял в гостиной.
- Вот уж не знала, что он тебе так дорог, - удивилась я.
- Вовсе он мне не дорог, - ответила сестра, - в том-то и дело!
- А драгоценности и шубу ты не взяла?
- Я даже не вспомнила о них.
Бомбу удалось вынести из дома и взорвать в отдаленном месте; к счастью,
больше подобных неприятностей не случалось.
В положенный срок я получила от Москитика телеграмму и бросилась в Чешир.
Розалинда была в роддоме, она весьма гордилась собой и была не прочь
похвастать размерами и статями своего ребенка.
- Он просто великан, - говорила она, и лицо ее светилось восхищением. -
Невероятно крупный ребенок - настоящий великан!
Я поглядела на "великана": славный, спокойный ребенок со сморщенным
личиком и легкой гримаской, которая, вероятно, была вызвана газами, но
походила на приветливую улыбку.
- Ну, видишь? - спросила Розалинда. - Я забыла, какой, они сказали, у
него рост, но он великан!
Итак, на свет появился "великан", и все были счастливы. А когда
посмотреть на ребенка приехал Хьюберт со своим верным ординарцем Бэрри,
устроили настоящий праздник. Хьюберт, как и Розалинда, лопался от гордости.
Было решено, что после родов Розалинда поедет в Уэльс. В декабре 1942
года умер отец Хьюберта, и мать собиралась перебраться в дом поменьше
неподалеку от старого. Теперь настало время осуществить этот план. Розалинда
должна была провести в Чешире первые три недели после рождения сына, а затем
отправиться в Уэльс вместе с "няней двух детей", как та сама себя называла,
чтобы она помогла Розалинде устроиться. Я тоже должна была их сопровождать и
оставаться с ними, пока все не будет налажено.
Во время войны это, конечно, было нелегко. В Лондоне я поселила Розалинду
с няней на Кэмпден-стрит. Поскольку Розалинда была еще слаба, я каждый вечер
приезжала туда из Хэмпстеда, чтобы приготовить им ужин. Сначала я и завтрак
готовила, но потом, увидев, что на ее статус
патронажной-сестры-которая-не-должна-выполнять-никакой-домашней-работы никто
не покушается, няня заявила, что завтрак будет готовить сама. К сожалению,
бомбежки снова участились. Каждый вечер мы находились в состоянии полной
готовности. Как только звучала сирена, мы быстро совали Мэтью с его
переносной кроваткой под большой стол из папье-маше с толстым стеклом
наверху - это была самая тяжелая вещь, какую мы нашли для его прикрытия.
Молодой матери такие переживания давались тяжело, и я очень жалела, что не
могу перевезти ее ни в дом в Уинтербруке, ни в Гринвей.
Макс служил тогда в Северной Африке, сначала в Египте, потом в Триполи.
Позднее его перевели в пустыню близ Феса. Почта ходила неисправно, и я порой
месяцами не имела о нем никаких известий. Мой племянник Джек тоже служил за
границей, в Иране.
Стэфен Глэнвил пока оставался в Лондоне, чему я была очень рада. Иногда
он заезжал за мной в больницу и отвозил к себе в Хайгейт поужинать. Обычно
мы таким образом отмечали получение продуктовых посылок.
- Я получил масло из Америки - у тебя есть какой-нибудь консервированный
суп?
- Мне прислали две банки лобстера и целую дюжину яиц - темных.
Однажды он сообщил, что у него есть настоящая свежая селедка - с
Восточного побережья. Мы явились на кухню, и Стэфен торжественно вскрыл
посылку. Увы, увы! О, дивная селедка, о которой мы так мечтали! Теперь место
ей было лишь в кастрюле с кипящей водой. Какой печальный вечер!
К этому периоду войны люди начали терять друзей и знакомых. Было трудно
поддерживать связь со старыми приятелями, даже близким друзьям писали все
реже и реже.
Я ухитрялась видеться лишь с двумя очень близкими друзьями, Сиднеем и
Мэри Смит. Он был хранителем Отдела египетских и ассирийских древностей
Британского музея, имел характер примадонны и высказывал очень интересные
мысли. Его взгляды всегда отличались оригинальностью. Проведя в его обществе
полчаса, я так напитывалась идеями, что летела домой словно на крыльях. Он
всегда вызывал у меня яростное желание спорить по любому поводу. Сам он не
мог и не желал соглашаться ни с кем. Однажды невзлюбив кого-нибудь, он
никогда не менял своего мнения. Зато, если вы с ним подружились, вы
оставались его другом навсегда. Таков уж он был. Его жена Мэри, красивая
женщина с чудесными седыми волосами и длинной изящной шеей, была очень
способной художницей и обладала сокрушительным здравым смыслом - ее
присутствие всегда напоминало превосходное пряное блюдо, украшающее ужин.
Смиты прекрасно ко мне относились. Мы жили неподалеку друг от друга, и
они всегда радовались, если я заходила к ним после работы поболтать часок с
Сиднеем. Он давал мне книги, которые, по его мнению, должны были меня
заинтересовать. Я, бывало, смиренно сидела у его ног, словно ученик у ног
древнегреческого философа.
Ему нравились мои детективные истории, хотя он позволял себе критиковать
их, как никто другой. О том же, что мне самой казалось слабым, он зачастую
говорил: "Это самое сильное место в вашей книге". Если я заикалась, что
считаю что-то своей удачей, он обычно осаживал меня: "Нет, это не дотягивает
до лучших ваших вещей - здесь вы опустились ниже своего уровня".
Как-то Стэфен Глэнвил набросился на меня со словами:
- У меня есть для тебя прекрасная идея!
- Да? Какая же?
- Я хочу, чтобы ты написала детективную историю из жизни Древнего Египта.
- Древнего Египта?!
- Да.
- Но я не сумею.
- Сумеешь! Это совсем не трудно. Не вижу причин, по которым криминальные
события не могут разворачиваться в Древнем Египте так же, как в Англии 1943
года.
Я уловила его мысль. Люди одинаковы, в каком бы веке и где бы они ни
жили.
- Это будет очень здорово, - сказал Стэфен, - потому что нужна книга,
которую с равным увлечением прочтут и любители детективов, и любители
древности.
Я повторила, что ничего подобного сделать не сумею. Знаний не хватит. Но
Стэфен умел уговаривать, и к концу вечера я почти согласилась.
- Ты же читала много книг по египтологии, - сказал он. - И интересуешься
не только Месопотамией.
Чистая правда - когда-то моей самой любимой книгой была "Заря сознания"
Брестеда, и я действительно прочла много книг по истории Египта, когда
писала пьесу об Эхнатоне.
- Единственное, что тебе нужно сделать, это сосредоточиться на одном
периоде или событии, на определенной ситуации, - убеждал Стэфен.
У меня возникло ужасное ощущение, что кости уже брошены.
- Но тебе придется подать мне какую-нибудь идею, - робко пискнула я, -
хоть относительно времени или места действия.
- Ну что ж, - ответил Стэфен, - пара идей у меня найдется... - И он
показал мне несколько мест в снятых тут же с полок книгах. Потом снабдил еще
полудюжиной книг или около того, отвез вместе с ними домой на Лон-роуд и
сказал:
- Завтра суббота. У тебя есть два дня, чтобы все это перечитать и
посмотреть, что именно поразит твое воображение.
В результате я отметила для себя три интересных эпизода - все
малоизвестные и с малоизвестными действующими лицами, ибо полагаю, что
романы, основанные на знаменитых исторических событиях, часто получаются
фальшивыми. В конце концов, кто знает, как на самом деле выглядел фараон
Пепи или царица Хатшепсут, а притворяться, что знаешь, по-моему, верх
самонадеянности. Но можно в те времена поместить придуманный персонаж, и
если вы достаточно хорошо чувствуете местный колорит и общую атмосферу, все
будет в порядке. Один из отобранных мной эпизодов относился к четвертой
династии, другой - к гораздо более позднему периоду, кажется, периоду
правления одного из последних Рамзесов, а третий, тот, на котором в конце
концов остановилась, я нашла в незадолго до того опубликованных письмах
жреца Ка, жившего во время одиннадцатой династии.
В них с живописной наглядностью изображалась жизнь семьи: отец -
суетливый, самоуверенный, недовольный сыновьями, которые не делают того, что
он велит. Сыновья: один - послушный, но, по-видимому, не слишком одаренный,
другой - резкий, хвастливый, расточительный. В письмах, адресованных им,
отец пишет о заботах, связанных с некой женщиной средних лет, очевидно,
одной из тех бедных родственниц, что всю жизнь живут в семье и к которым
они нередко наушничают и приносят несчастье.
Старик наставляет сыновей, как выбирать масло и ячмень. Сыновья не должны
допустить, чтобы кто-то обвел их вокруг пальца, подсунув некачественные
продукты. Постепенно эта семья вырисовывалась в моем воображении все яснее.
Я ввела в нее дочь и добавила несколько деталей, почерпнутых из других
текстов, - например, появление новой жены, окрутившей отца. Еще я придумала
избалованного мальчика и скупую, но проницательную бабушку.
Воодушевленная, я принялась за работу. Другой у меня в тот момент не
было. "Десять негритят" с успехом шли в "Сент-Джеймс-театре", пока его не
разбомбили; после этого они еще несколько месяцев не сходили с афиши в
Кембридже. Я как раз искала идею для новой книги, поэтому момент для начала
работы над египетским детективом был весьма подходящим. Безусловно, Стэфен
силой втянул меня в это дело. Если Стэфен решил, что я должна написать
детектив из жизни Древнего Египта, сопротивление бесполезно. Такой уж он
человек.
Но в последовавшие за этим недели и месяцы я не без удовольствия
неоднократно обращала его внимание на то, что он должен горько сожалеть о
своей авантюре. Я постоянно звонила ему с вопросами, одно формулирование
которых, как он говорил, занимало минуты три, а уж чтобы ответить на них,
ему приходилось перелопачивать по восемь разных книг.
- Стэфен, что они ели? Как это готовилось? Были ли у них специальные
блюда к разным праздникам? Мужчины и женщины ели вместе? Как выглядели их
спальни?
- О, боже, - стонал Стэфен и начинал искать в книгах ответы, не упуская
случая заметить, что человек должен уметь, получив минимум информации,
домыслить остальное. В книгах на картинках изображались блюда из птиц,
живущих в рисовых чеках, капустные кочаны, сбор винограда и тому подобное.
Во всяком случае, я получала достаточно информации, чтобы правдоподобно
описать определенные детали быта того времени, а потом возникали новые
вопросы.
- Они ели за столом или сидя на полу? Женщины жили в отдельной части
дома? Они держали белье в сундуках или в шкафах? Как выглядели их дома?
Найти описание жилого дома было куда труднее, чем описания храмов и
дворцов, поскольку дворцы и храмы, будучи построены из камня, сохранились, в
отличие от домов, возводившихся из менее прочных материалов.
Стэфен отчаянно спорил со мной по поводу одного момента, касающегося
развязки романа, и должна признать, одержал верх.
А ведь я страшно не люблю сдаваться. Но в подобных случаях Стэфен
воздействовал просто гипнотически. Он был так уверен в своей правоте, что
вы, сами того не желая, начинали поддаваться ему. До той поры я уступала
разным людям по самым разным поводам, но никогда и никому я не уступала ни в
чем, что касалось моих писаний.
Если я вбила себе в голову, что то-то и то-то описано у меня правильно,
так, как и надлежит, меня нелегко переубедить.
Здесь же, вопреки своим правилам, я сдалась. Вопрос, конечно, спорный, но
по сей день, перечитывая книгу, я испытываю желание переписать конец, что
лишний раз доказывает, как важно не складывать оружия раньше времени, чтобы
потом не пожалеть. Мне трудно, конечно, было проявить твердость, поскольку
Стэфен столько сил вложил в эту книгу, ведь даже сам замысел принадлежал
ему. Я была ему благодарна. Как бы то ни было, роман "Смерть приходит как
развязка" наконец был завершен.
Вскоре после того я написала книгу, которая принесла мне чувство полного
удовлетворения. На свет снова появилась Мэри Уэстмакотт. Я всегда мечтала
написать такую книгу, и она давно существовала у меня в голове. Это роман о
женщине, которая имела вполне определенное представление о самой себе, но
оно оказалось абсолютно ложным. Читатель понимает это, наблюдая за ее
действиями, чувствами, мыслями. Героиня постоянно сталкивается сама с собой,
но не узнает себя и ощущает все большую неловкость. Откровение снисходит на
нее, когда она впервые в жизни остается одна - совершенно одна - в течение
четырех или пяти дней.
Теперь я представляла себе и место действия, которого не видела прежде.
Это должна быть одна из тех маленьких дорожных гостиниц, которых столько
встречаешь, путешествуя по Месопотамии. Ты заперт в ней: выйти некуда,
кругом - никого, кроме местных жителей, которые почти не говорят
по-английски и лишь приносят еду, кланяются и согласно кивают, что бы ты ни
произнес.
Ты оказываешься словно в западне, пока не наступит момент, когда погода
позволит двигаться дальше, поэтому по прочтении двух имеющихся у тебя книг
не остается ничего другого, кроме как сидеть и размышлять о себе. А
начинается все с того (я-то всегда знала, чем это кончится), что героиня
отбывает с вокзала Виктория навестить одну из дочерей, которая замужем за
иностранцем. Когда поезд трогается, она видит спину мужа, широким шагом
удаляющегося по перрону, и ее вдруг пронзает догадка: он идет как человек,
почувствовавший огромное облегчение, как человек, которому развязали руки, у
которого впереди отпуск. Героиня не верит глазам своим. Ну разумеется, все
это ей показалось. Конечно же Родни будет по ней страшно скучать, и все же
зернышко сомнения запало ей в душу, оно смущало, и, оставшись одна, она
начала размышлять. Мало-помалу стала раскручиваться назад лента ее жизни.
Технически осуществить то, что я задумала, оказалось трудно; текст должен
быть легким, язык разговорным, но неуклонно должны нарастать напряжение и
тревога, неотвратимо должен вставать перед героиней вопрос, которым, я
уверена, когда-нибудь задается каждый - кто я? Каков я на самом деле? Что
думают обо мне люди, которых я люблю? Действительно ли они думают обо мне
то, что мне кажется?
Все вокруг внезапно начинает видеться по-другому, в новом свете. Вы
пытаетесь успокаивать себя, но подозрения и тревога не исчезают.
Я написала эту книгу в один присест, за три дня. На третий день был
понедельник, я передала в больницу, что не приду, прошу меня извинить, но не
рискую прервать работу над книгой, я должна ее непременно закончить. Книга
получилась небольшой, около пятидесяти тысяч слов, но я ее долго вынашивала.
Это странное ощущение - книга словно растет в тебе, порой лет шесть-семь,
и ты точно знаешь, что когда-нибудь напишешь ее, а она растет и растет,
чтобы однажды превратиться в то, что уже есть. Да, она уже существует -
просто очертания ее должны четче выступить из тумана. Все персонажи уже
здесь, ждут в кулисах, готовые выйти на сцену, подхватив конец предыдущей
реплики партнера, - и вдруг четко и ясно звучит команда: "Начали!"
Этот момент наступает тогда, когда наконец готовы и вы, когда вы уже
знаете все, что нужно. О, какое счастье, если у вас есть возможность тут же
выполнить команду, если, услышав: "Начали!", вы действительно можете начать.
Я очень боялась, что меня прервут, что в мою работу вторг-нется нечто
постороннее, поэтому, закончив первую главу и уже пребывая в состоянии
высшего накала, тут же принялась за последнюю: я так четко знала, какова моя
окончательная задача, что мне было необходимо запечатлеть это на бумаге. И
тогда уж ничто меня не остановит - я пройду к ней напрямик.
Не помню, чтобы я когда-нибудь так уставала. Завершив работу и увидев,
что в написанной ранее последней главе не нужно менять ни слова, я рухнула
на кровать и проспала, если мне не изменяет память, двадцать четыре часа
кряду. Затем проснулась, съела гигантский обед и на следующий день была
готова вернуться в больницу.
Я, должно быть, странно выглядела, потому что все сочувственно
спрашивали: "Вы, наверное, серьезно переболели, у вас синие круги под
глазами".
Круги были всего лишь результатом усталости и изнеможения, но усталость и
изнеможение можно считать справедливой платой за работу, которая не
доставила никаких неприятностей - совсем никаких, если оставить в стороне
физические усилия. Во всяком случае, это был очень благодарный труд.
Я назвала книгу "Разлученные весной" - по первой строке шекспировского
сонета "Нас разлучил апрель цветущий, бурный..."* Конечно, не мне судить о
собственной книге; быть может, она получилась глупой, написана плохо и
вообще не стоит упоминания. Но писала я ее на одном дыхании, искренне, так,
как мне и хотелось, а это для автора самая большая удача и предмет гордости.
Через несколько лет я выпустила еще одну книгу под псевдонимом Мэри
Уэстмакотт - "Роза и тис". Ее я всегда перечитываю с удовольствием, хоть она
и не рвалась из меня с такой же настоятельной требовательностью, как
предыдущая. Но замысел этой книги тоже вынашивался очень долго - практически
с 1929 года. То был эскиз, который, я не сомневалась, когда-нибудь
воплотится в книгу.
Часто спрашивают, откуда берутся такие замыслы, - я имею в виду те, что
становятся для писателя неотвратимой потребностью. Иногда, мне кажется,
выдаются моменты, когда человек чувствует себя ближе всего к Богу, они
даруют ему частичку радости творчества. Вы оказываетесь способны сделать
нечто, превзойдя себя самое, и ощущаете родство с В
...Закладка в соц.сетях
