Жанр: Мемуары
Люфтваффе: триумф и поражение
...степень этой осторожности оказалась гораздо большей, чем мы ожидали, стало для нас
большой удачей.
Войска альянса явно упустили свой шанс. Их авиация не получила приказа уничтожить
ничем не прикрытые цели на поле боя и особенно в наших тыловых районах, а действия
партизан не были подкреплены высадкой воздушного десанта за линией фронта.
Фактически противник вообще не предпринял никаких попыток высадки тактического
десанта в нашем тылу.
Как только наши войска вышли на линию озера Боль-сена, я отдал приказ возобновить
оборонительные действия в районе озера Тразимена. Предпринимая этот шаг, я,
естественно, понимал, что было бы ошибкой [318] пытаться форсировать ситуацию в этой
зоне, однако нам нужно было выиграть время для того, чтобы завершить формирование
оборонительных порядков на Апеннинском фронте.
Хотя я неоднократно получал инструкции Верховного командования вермахта не отдавать
противнику слишком много территории, мне приходилось действовать главным образом
так, как я считал нужным, руководствуясь моим собственным, более точным знанием
обстановки. Далеко не всегда прислушиваясь к подсказкам вышестоящего командования,
я обычно оценивал наши шансы путем изучения ситуации на месте и отдавал приказы в
соответствии со своими оценками. В некоторых случаях я приказывал войскам отступить,
обсудив вопрос в моем боевом штабе с его начальником и руководителем оперативного
отдела, а иногда еще и побеседовав по телефону с командующим армией, о которой шла
речь. Я не помню ни одного случая, когда бы меня вызывали на ковер за "самовольные"
действия, если не считать вывод войск с Сицилии. Когда в конце июня и начале июля
Гитлер стал категорически требовать прекратить отступление и снова приступить к
оборонительным действиям, я вылетел в его ставку, чтобы согласовать мои взгляды со
взглядами Верховного командования. На этот раз меня сопровождал мой начальник
оперативного отдела штаба полковник Билиц. Я около часа объяснял руководству, как
развивается ситуация, и в конце своего выступления настоятельно потребовал, чтобы мне
по-прежнему была предоставлена свобода действий в Италии. В своем ответном
выступлении, которое было столь же длинным, Гитлер попытался заставить меня
согласиться со стратегическими принципами, являвшимися верными для действий против
России. Начиная терять терпение, я ответил фюреру коротко и весьма горячо. Ниже я
привожу свое заявление - если не слово в слово, то по крайней мере передавая его суть:
"Главное не в том, сражаются мои армии или бегут. Я могу заверить вас,
что они будут сражаться и умрут, если я им прикажу. Мы говорим
совершенно о другом, речь идет о гораздо более важном вопросе: можете ли
вы после Сталинграда и Туниса позволить себе потерять еще две [319]
армии? Прошу вас, подумайте об этом - тем более что, если я изменю свои
планы и соглашусь с вашей точкой зрения, рано или поздно перед
противником откроется дорога на Германию. С другой стороны, я
гарантирую - при условии, что у меня не будут связаны руки, - что смогу
существенно задержать наступление альянса, остановить его по крайней
мере в Апеннинах и таким образом создать условия для ведения боевых
действий в 1945 году, планы которых могут быть вписаны в вашу общую
стратегическую схему".
Гитлер не сказал больше ничего - он лишь пробормотал себе под нос несколько слов,
которые, если верить Билицу, не были для меня нелестными. Так или иначе, мне удалось
отстоять свою точку зрения.
После этой встречи я продолжал действовать так же, как и раньше, то есть по
собственной инициативе, не дожидаясь инструкций Верховного командования вермахта.
Я мог бы привести на этот счет много примеров, но приведу лишь один: когда 1-й
парашютно-десантный корпус сражался севернее Флоренции, Гитлер прислал в его штаб
радиограмму, в которой резко критиковал две дивизии, пытавшиеся отступить. Я в это
время объезжал фронт. Мне стало известно, что, получив упомянутое сообщение, Шлемм
уже готов был бросить в бой все свои резервы. Я прервал свою поездку, отправился прямо
в штаб Шлемма, запретил ему жертвовать его последними резервами и приказал
действовать так же, как раньше, поскольку в сложившейся ситуации это было куда более
уместно. Об этом было доложено в ставку, но там и не подумали усомниться в
правильности моих действий. Начальство к тому времени знало, что я делаю все, что в
моих силах, чтобы выправить положение.
Я с особым напряжением следил за боями с танками противника к западу от озера
Тразимена. Наши дивизии в том районе держались дольше, чем я имел право ожидать.
Весь левый фланг 10-й армии не требовал к себе внимания. Однако действия 14-й армии
даже после того, как генерал Лемельсен сменил фон Макензена на посту командующего,
требовали особого контроля. Теперь уже нельзя было сказать, что 10-я армия располагает
лучшими дивизиями или что благоприятная местность облегчает [320] ее действия;
группировки противника, противостоящие обеим армиям, были одинаково сильны. Но я
замечал, что мои директивы выполняются 10-й армией более энергично и с меньшими
колебаниями. Интересно, что, когда дивизии люфтваффе оказались практически не у дел,
у Геринга не хватило храбрости использовать военнослужащих наземных авиационных
служб в качестве пополнения для сухопутных частей. Удивительно, как Гитлер
примирился с таким непррфессионализ-мом - ведь он-то знал, как следовало поступить
в этой ситуации.
Используя гибкую тактику, мы сумели создать линию фронта, которая постепенно
приобретала все большую жесткость. Передо мной стояла задача организовать длительное
сопротивление на узких и наиболее удачно расположенных участках фронта, в то время
как с растянутых и менее благоприятных участков войска следовало отводить, но не
слишком быстро, чтобы не сорвать весь план, смысл которого состоял в задержке
продвижения противника. Мои усилия, направленные на то, чтобы отвести войска к
Апеннинам, не давая противнику возможности сделать рывок вперед, не всегда совпадали
с желаними и стремлениями моих генералов.
В течение всей битвы за Италию сухопутные войска получали прекрасную поддержку от
зенитчиков. С другой стороны, в ходе описываемой мною фазы боевых действий наши
войска были практически лишены поддержки авиации и у нас даже не было возможности
должным образом осуществлять воздушную разведку.
Между тем серьезным фактором неизвестности была угроза, постоянно нависавшая над
нашим левым флангом. После начала вторжения противника в Нормандию (6 июня 1944
года) альянс уже не располагал десантным флотом достаточного тоннажа для того, чтобы
предпринять крупномасштабную операцию вторжения в Италию, и было ясно, что такое
положение будет сохраняться в течение еще какого-то периода времени; с другой
стороны, существовала возможность десантных операций тактического характера.
Признаки соответствующих приготовлений на острове Эльба, который противник
захватил 17 июня, свидетельствовали о том, [321] что эта угроза снова становится весьма
актуальной. В противном случае чего ради войскам альянса было занимать остров?
Однако, когда уникальная возможность провести операцию подобного рода была
противником упущена, я смог на какое-то время перестать беспокоиться по этому поводу.
Так или иначе, в случае необходимости наши отдохнувшие дивизии были готовы вступить
в бой на участке побережья, где войска альянса могли попытаться осуществить десантную
операцию.
Наименее вероятной можно было считать тактическую десантную операцию противника
на Адриатическом побережье. Никаких явных признаков того, что такая операция
готовится, не было. Я также исключил из моих расчетов проведение альянсом воздушнодесантных
операций, поскольку было очевидно, что все силы и средства, необходимые
для этого, нужны противнику в Нормандии. Верховное командование вермахта издало
особые приказы, касающиеся обороны Леггорна и Анконы, однако я руководствовался
ими лишь настолько, насколько необходимость обороны упомянутых портов вписывалась
в мои общие планы. В нужный момент наши войска были выведены из них. Исходящие от
Верховного командования особые приказы подобного рода, которые в значительной мере
были продиктованы паническими настроениями, лишь наносили ущерб авторитету
нашего военного руководства.
Сосредоточение частей французского Экспедиционного корпуса и британской 8-й армии
в глубоко эшелонированные боевые порядки по обе стороны от озера Тразиме-на и
упорные бои в этом районе с середины июня до начала июля ясно свидетельствовали о
том, что войска альянса все еще пытаются пробиться к Флоренции. Нас нисколько не
ввели в заблуждение завязанные противником бои на флангах, приведшие к жестоким
стычкам вокруг Анконы, равно как и атака американского 4-го корпуса в районе южнее
Чечины, а также направленная на саму Чечину. Я не считал, что целью противника будет
ведение изнурительных боев на нашей линии обороны в Апеннинах; я скорее ожидал
мощного рывка через Апеннины за [322] Флоренцией или, если бы горы оказались
слишком трудным препятствием для войск альянса, попытки обойти наши защитные
порядки в Апеннинах с фланга в самом уязвимом месте нашей обороны, которым
являлось побережье Адриатики.
Во время этой фазы боевых действий я еще раз проверил, как идут строительные работы
на "Зеленой линии" в Апеннинах, и нашел, что оборонительные позиции уже лучше
организованы и достаточно хорошо укреплены.
Мои общие впечатления от состояния нашей линии обороны в Апеннинах на этот раз
заставили меня сделать вывод, что противник вряд ли сможет немедленно продолжить
методично развивать свое наступление; его войска были серьезно измотаны и понесли
значительные потери, и, если бы командование альянса решило двигаться дальше, у него
было бы не много шансов на успех.
В связи с этим я отдал войскам приказ продолжать сдерживать продвижение противника
в местности, непосредственно примыкающей к Апеннинам, еще какое-то время
удерживать Арно и обойти Флоренцию, которую я хотел сохранить в целости; я также
надеялся более рационально использовать силы и средства моих дивизий,
перегруппировав их, снабдив их новым снаряжением и пополнив их состав свежими
подразделениями. При этом моей целью было развернуть на "Зеленой линии" гарнизон,
способный отразить неожиданную атаку противника.
Бои в районе озера Тразимена, проходившие с середины июня до середины июля,
позволили мне осуществить мой тактический замысел. Однако к востоку от дороги,
соединявшей Сиену и Флоренцию, лучшие германские моторизованные дивизии
оказались растянутыми, словно Нитка жемчуга, хотя в спорадических столкновениях с
противником им все же удалось постепенно затормозить наступление американского 6-го
корпуса. Сковав эти весьма ценные германские силы на не представлявшем большого
интереса фланге, американский 4-й корпус внес значительный вклад в успех мощного
броска войск альянса от Сиены до Флоренции. [323]
20 июля и итальянский театр военных действий
Вечером 20 июля Геринг позвонил мне в мой штаб. До этого момента мне ничего не было
известно о заговоре. В 1942 году Герделер попытался вступить со мной в кок-такт, но
безуспешно - тогда до меня невозможно было добраться. Никаких волнений и
беспорядков в частях - ни на передовой, ни в тылу - не было. За исключением
нескольких офицеров, которых впоследствии мне пришлось защищать, известие о
заговоре было полной неожиданностью и для сухопутных войск, и для военно-морских
сил, и для люфтваффе, и для войск СС. Я был от всей души рад тому, что дело обстояло
именно так.
В Италии мне никогда не приходилось слышать, чтобы в каком-либо из штабов или в
какой-либо из частей обсуждались вопросы политики. Слишком много сил отнимала у
людей война, солдаты слишком хорошо осознавали обязательства, которые накладывала
на них военная присяга, слишком ясно ощущалось влияние личности Гитлера. К тому же о
его преступных действиях было известно слишком мало для того, чтобы против него мог
возникнуть заговор. Однако я считаю исторически важным поразмыслить над тем, что
случилось бы в Италии, если бы заговорщики одержали победу. Если для большей ясности
использовать обобщение, то можно сказать, что под моим началом находились
"республиканская" армия, "империалистические" военно-морские и "националсоциалистические"
военно-воздушные силы. Взятые в кавычки прилагательные
достаточно ясно отображают явное отсутствие единства в позициях видов вооруженных
сил. В свете всего этого, а также с учетом фанатичной преданности многих Гитлеру
объявление о гибели фюрера и призыв заговорщиков к армии, ВМС и ВВС поддержать их
спровоцировали бы острейший антагонизм, мятеж против отступников и предателей,
обосновавшихся в верхах, и, по всей вероятности, кровавые столкновения. Даже при том,
что, несмотря на военную присягу, в армии в 1939 году существовала определенная
питательная среда для антигитлеризма, в 1944 году ситуация определенно была иной. По
мере того как в армию, ВВС и ВМС приходило все больше горячих сторонников [324]
Гитлера из молодежного национал-социалистического движения, атмосфера во всех
частях и подразделениях менялась. Поскольку эти молодые люди составляли большинство
в каждом подразделении, выражений недовольства действиями Верховного командования
было немного. Эти люди были совершенно искренне преданы Гитлеру; они дали фюреру
клятву и были готовы отдать за него жизнь. Хотя заговорщикам удалось увлечь идеей
смещения Гитлера некоторых генералов и небольшое число представителей
интеллигенции, дальновидных или просто недовольных, переворот требовал более
серьезной психологической подготовки. К тому же лидеры заговорщиков были отнюдь не
уверены в том, что альянс проявит по отношению к ним сочувствие. Напоминанием об
этом может служить Касабланка!
Со времени заговора прошло немало лет, которые для нашего народа были годами
страданий. Однако до сих пор подолжаются оживленные споры по поводу этого события.
Одни считают людьми чести заговорщиков, другие - тех, кто отказался участвовать в
заговоре. Предатели они или нет, я слишком уважаю его участников, которых, за редким
исключением, лично знал или знаю, чтобы сомневаться в том, что они руководствовались
самыми благородными побуждениями.
При том что наша группа армий достаточно успешно использовала сдерживающую
стратегию там, где противник шел на прорыв особенно рьяно, - в районах,
примыкающих к Флоренции, и на Адриатике (я имею в виду период до середины августа),
ее усилия сберечь дивизии для битвы в Апеннинах оказались безуспешными;
высвобождать-их для этой цели удавалось лишь в исключительных случаях.
Я придерживался той точки зрения, что после двух высадок противника на севере и на
юге Франции, которые могли повлиять на ход всей войны, отвод находящихся под моим
командованием войск с театра военных действий, отныне имевшего второстепенное
значение, [325] был неизбежным. Происшедшее недавно ухудшение ситуации на обоих
основных театрах военных действий - на востоке и на западе - и напряженность,
существовавшая на нашем Южном фронте, означали, что командованию потребуется
изрядная уверенность в себе для того, чтобы вдохновить войска и дать им возможность
проявить свое мужество. В этой критической ситуации приказы, смысл которых сводился
к выведению тех или иных частей из боя с целью сберечь их для будущих сражений,
вызывали у солдат впечатление, будто их командование действует наобум, без
определенного плана.
В августе я еще раз проверил, как идет строительство укреплений на нашей линии
обороны в горах, и остался удовлетворен проделанной работой. Больше всего в
выполнении фортификационной программы удалось продвинуться на участке между
Этрусскими Апеннинами и Адриатикой, где чувствовалось влияние Гейдриха. Благодаря
этому я, предвидя, что возможный удар противника на левом фланге наверняка будет
очень сильным, испытывал перед лицом этой опасности определенную уверенность. Все
зависело от того, сможем ли мы вовремя перебросить к месту действия дивизии, которые
должны были участвовать в предстоящей великой битве.
Мы в штабе группы армий придавали большое значение согласованию наших взглядов и
оценок со взглядами командования Западного фронта на случай вторжения со стороны
Генуэзского залива. Я попросил Верховное командование вермахта выработать общую
стратегию для войск, действующих на стыке двух театров военных действий, но наверху
вместо того, чтобы издать соответствующую директиву, мешкали и теряли время. Мы с
Гра-циани были информированы о состоянии береговых укреплений, а также о силах и
средствах 19-й армии на юге Франции, но совершенно не представляли себе, что она
будет делать в случае высадки противника. Обладая большим опытом по части
противодействия десантным операциям, я очень сильно сомневался в том, что 19-я армия
сможет отразить удар, если он будет нанесен на ее участке. Береговая оборона не была
организована соответствующим образом, а войска не обладали опытом участия в
серьезных боях - и при этом надо было еще [326] учитывать, что противник располагал
превосходством в воздухе. Было ясно, что в случае успешной высадки войск альянса 19-я
армия будет оттеснена назад на Альпийский фронт и в дело придется вступить группе
армий С. Я считал, что противник не станет предпринимать массированного наступления
в Альпах, поскольку это противоречило бы стратегической идее высадки на юге Франции.
Но это означало, что нам тем более следует ожидать, что войска альянса попытаются
закрепиться на итальянском фланге и, возможно, именно оттуда начнут наступление.
Эта оценка ситуации оказалась верной. Но когда вторжение противника началось, а
Верховное командование вермахта, вероятно слишком оптимистично оценивая
обстановку, так и не издало соответствующей директивы, я, поскольку связь с 19-й
армией отсутствовала, предпринял все возможное для того, чтобы связаться с частями,
расположенными на ее фланге, и со 157-й горнострелковой дивизией, рассеянной в горах.
Нам удалось наладить контакт с 48-й пехотной дивизией, дислоцированной на побережье,
и с этого момента она вошла в состав группы армий под командованием Грациани. В то
же время с помощью разведывательных вылазок нам удалось наладить связь лишь с
отдельными частями и подразделениями 157-й горнострелковой дивизии. Я счел, что
решающим для проведения последующих операций в северо-западной части Италии
является обладание горным перевалом в Альпах, представлявшим собой естественный
рубеж/Захват этой доминирующей позиции войсками альянса позволил бы им, собрав
мощный кулак, внезапным ударом проникнуть на возвышенную часть итальянской
равнины. Это означало бы, что части противника соединятся с партизанскими отрядами,
действовавшими в районе Турина - Милана, и прорвут наши позиции йа Лигурийском
побережье, что, в свою очередь, если заглядывать далеко вперед, вполне могло привести к
окружению наших войск в долине реки По. При этом не имело значения, когда этот удар
будет нанесен. Альпийский перевал следовало удерживать до начала зимы, когда помехой
планам противника станут погодные условия. [327] Все эти соображения заставили меня
бросить в бой 90-ю панцер-гренадерскую дивизию, чтобы подкрепить положение в
Альпах и вывести из затруднительной ситуации остававшиеся там подразделения 157-й
горнострелковой дивизии. Даже если бы я предложил использовать 90-ю панцергренадерскую
дивизию в течение короткого периода времени, а затем как можно скорее
заменить ее горнострелковыми частями, это все равно означало, что мне пришлось бы
временно задействовать имевшиеся в моем распоряжении резервы.
Теоретически с начала августа моя группа армий была готова к перегруппировке сил
противника на Апеннинском фронте. Однако, когда август перевалил за середину, стало
совершенно ясно, что британская 8-я армия готовится к решающему наступлению на
Адриатическом фронте с целью охвата и окружения наших войск. Хотя мы не знали, где и
когда наступление будет начато, необходимо было сделать все возможное для того, чтобы
завершить наши приготовления к его отражению. Как я уже отмечал, нами
предпринимались большие усилия для создания необходимых резервов, но из-за
постоянного вмешательства Верховного командования вермахта эти резервы таяли,
словно снег на солнце в весеннее время.
Главный удар противника пришелся на 71-ю пехотную дивизию и был нанесен в тот
момент, когда ее выводили с передовой в тыл. Это случилось ночью с 25 на 26 августа.
Британским войскам удалось добиться эффекта внезапности. 26-я танковая дивизия
прибыла на место слишком поздно и вступила в бой неудачно, что повлияло на
положение на всем фронте. В ночь с 30 на 31 августа нам пришлось сдать первый рубеж
"Зеленой линии", за которым на всей глубине Адриатического сектора не было
равноценного второго рубежа.
Чтобы высвободить свежие части для Адриатического фронта, уже давно проводилась
перегруппировка сил в Западных Альпах, вдоль побережья Генуэзского залива и по всей
ширине Апеннин. Большие расстояния, превосходство альянса в воздухе и определенная
нерасторопность в работе штабов в сочетании с вполне оправданными задержками,
связанными с действиями противника, привели к тому, что передвижения наших войск
[328] оказались замедленными. Однако в начале сентября фронт в Западных Альпах и в
Лигурии был укреплен, и началось насыщение войсками находившегося под особенно
сильной угрозой левого фланга 14-й армии к северу от Флоренции - перед "Зеленой
линией", но на большом удалении от нее. Левый фланг 10-й армии на Адриатическом
побережье также был укреплен благодаря своевременному прибытию туда обладавших
значительным боевым опытом 29-й и 90-й панцер-гренадер-ских дивизий и вновь
переформированной 98-й пехотной дивизии. Я надеялся, что с этими силами мне удастся
задержать наступление противника. Мои надежды оправдались: после боев, состоявшихся
17, 21 и 29 сентября, на фронте в районе Римини наступило затишье.
Наступление, предпринятое противником в начале сентября, после нескольких недель
относительного спокойствия, на стыке 10-й и 14-й армий, привело к тому, что наши
войска в соответствии с планом отошли на заранее подготовленные позиции на "Зеленой
линии". Фронт наступления расширился, и в середине сентября бои на указанном
направлении приняли упорный и масштабный характер - к счастью, это произошло не
раньше, чем ослабление наступления в районе Римини стало очевидным. В то время как
до этого момента я считал совершенно необходимым, чтобы 76-й танковый корпус
избегал контакта с противником, и санкционировал уклонение его от прямых
боестолкновений, в последние десять дней месяца я отдал его войскам приказ оказывать
упорное сопротивление. Я надеялся, что это заставит командование сил альянса
остановить наступление, что помогло бы нашей группе армий получить свободу действий,
необходимую для того, чтобы поправить положение в районе Болоньи.
Тем не менее, противнику удалось весьма точно нащупать уязвимые участки на стыке 10й
и 14-й армий и использовать наши слабые места. В те недели, о которых идет речь, наше
командование неоднократно передвигало стык между боевыми порядками двух армий,
руководствуясь как сугубо географическими, так и тактическими соображениями.
Начиная с середины октября положение южнее Болоньи стало давать основания для
серьезной озабоченности. [329] Если бы мы потеряли контроль над тем или иным
сектором местности в долине По между Болоньей и Адриатикой, это не имело бы
решающего значения; однако если бы нам не удалось удержать фронт южнее Бо-лоньи,
тогда оборона всех наших позиций в долине По автоматически стала бы невозможной - а
в этом случае наши войска следовало вовремя вывести оттуда, чтобы, по крайней мере,
сохранить их и военное снаряжение. Следовательно, все наши наиболее боеспособные
дивизии следовало сосредоточить именно в этой части Апеннин.
23 октября с четырех часов утра до семи вечера я занимался тем, что посещал штабы 10-й
армии и почти всех дивизий, находившихся на передовой. У меня сложилось впечатление,
что кризис миновал и что при слаженных действиях наши боеспособные части и
соединения все еще могли нанести противнику поражение. Именно это и произошло 2526
октября. Мой начальник штаба часто говорил, что то, что нам удалось удержать
северные отроги Апеннин, было чудом. Бои продолжались восемь недель, из них в
течение четырех - шести недель это были активные и крупномасштабные боевые
действия, происходившие в местности, в которой очень трудно было проводить
наступательную операцию. Погодные условия часто менялись, что было весьма типично
для осени в Северной Италии. Потери были очень большими, снабжение недостаточным и
подчас нерегулярным. Мы большей частью оказывали упорное сопротивление
противнику. На тех участках, где оборону держали обладавшие высокой боеспособностью
дивизии, усилия, предпринимавшиеся противником с целью продвижения вперед, и
потери, которые он при этом нес, совершенно не соответствовали результатам, которых
ему удавалось добиться. Октябрь истек, успехи войск альянса становились все менее
впечатляющими, а их потери - все более серьезными. Противник действовал, используя
оружие и технические средства, о которых мы не могли даже мечтать, а его солдаты
воевали очень умело; тем не менее, их вера в быструю победу шла на убыль, симптомы
усталости становились все более очевидными, а их удары слабели.
Битву в Апеннинах можно считать одной из славных страниц германской военной
истории. [330]
Северная Италия после боев в Апеннинах
Мои надежды на то, что нам удастся отразить решающее наступление противника,
которое, по нашим оценкам, должно было начаться по всему фронту в Апеннинах весной
1945 года, рухнули. Но и альянсу не удалось достичь его далеко идущих целей. Однако
время в большей степени работало на противника, чем на нас. Какие уроки нам следовало
извлечь из непрерывных боев, которые нам приходилось вести в течение последних шести
месяцев, и к каким выводам мы должны были прийти?
Жестокость с
...Закладка в соц.сетях
