Жанр: Мемуары
Вашингтон
...ворном положении, в
комнату вошла г-жа Вашингтон. Увидев мое лицо под слоем гипса, она невольно
вскрикнула, что побудило меня улыбнуться. В результате мой рот получился
искривленным, что ныне видно на бюстах, изготовленных Райтом".
Из Франции приехал прославленный скульптор Жан-Антуан Гудон с тремя помощниками.
Его наняли в Париже Джефферсон и Франклин, упросив придать Вашингтону самую
энергичную позу. Гудон, представлявший американцев, как и многие тогда в Европе,
примерно такими, как описывали своих героев Плутарх и Тацит, заранее составил
замысел - воплотить Цинцинната в мраморе и тоге. Дело оставалось за малым -
точно измерить Вашингтона и снять с него маску. Французы трудились две недели и
увезли с собой необходимый материал. Любознательный Вашингтон записал в дневник
рецепт приготовления гипса, а Джефферсона жалобно просил: "Конечно, у меня нет
достаточных знаний в области скульптуры, чтобы спорить с знатоками", но все же
нельзя ли избежать древней тоги, "сделав небольшое отклонение в сторону
современного костюма?"
Всю жизнь Вашингтону приходилось очень много писать, иные историки жалуются, что
он оставил слишком много писем - деловых и личных. Вероятно, первые годы после
окончания войны были самыми выдающимися в этом отношении. В глубоком отчаянии он
сетовал, что нет покоя "от писем (часто бессмысленных) от иностранцев, запросов
о Дике, Томе или Гарри, который мог где-то, когда-то служить в какой-то части
континентальной армии... верительных писем, просьб, упоминаний тысяч дел времен
давно прошедших, которые меня касаются не больше, чем Великого Могола". Ему
посвящали книги, оды, оратории и просили покровительства. Джентльмен
ограничивался бессодержательными, но вежливыми ответами. Он взял за правило не
оставлять без ответа ни одного письма.
Но, когда старый друг Фрэнсис Хопкинсон прислал "Семь песен для хора с
оркестром" и попросил одобрить сочинение "первого в США композитора", Вашингтон
взорвался: "Нам рассказывали о магическом воздействии музыки в старые времена...
Древние поэты (неизвестно, как бы они поступили в наши дни) ужасно любили
чудеса, и если раньше я сомневался в их отношении к могуществу музыки, то теперь
я полностью убежден в этом. Честь страны не позволяет мне допустить, чтобы
древние оставили нас в чем-то далеко позади, и если они могли смирять хищных
зверей, тащить за собой деревья и камни и даже зачаровать силы Ада музыкой, то я
убежден, что твое произведение заключает, по крайней мере, достаточно
добродетели, чтобы (без помощи голоса и инструмента) растопить лед на Делавэре и
Потомаке, а тебе бы нужно было оказать честь мне, прислав его раньше первого
декабря". Хопкинсу следовало бы проявить больше осмотрительности в выборе
ценителя его шедевра, ибо, "если оно не удовлетворит все вкусы (а столь
разнообразны мнения и желания людей, что даже одобрение Провидения не дает
общего согласия), что, увы, я смогу сделать? Я не могу пропеть ни одной песни,
взять ни одной ноты на любом инструменте, чтобы убедить неубежденных. Однако у
меня есть единственный аргумент, который заставит согласиться людей с истинным
вкусом (по крайней мере, в Америке): я мог сказать им - сочинено мистером
Хопкинсом". Не только этому композитору, но и другим служителям муз так и не
удалось вырвать у Вашингтона руководящих указаний в области искусства.
В Маунт-Верноне постоянно толпились посетители - друзья, знакомые, просители,
любопытствующие путешественники. Часто заезжали иноземцы. Маунт-Вернон, писал
Вашингтон, можно "сравнить с хорошей таверной, ибо едва ли один странник, едущий
с севера на юг или с юга на север, не проведет здесь день или два". Ближайшая
гостиница была в деревне Александрия в пятнадцати километрах, и, конечно,
заночевать под кровом гостеприимного плантатора было много приятнее. Слуги
находили также подобающее общество, а конюшни и каретные сараи были выше похвал.
Друзья жили неделями.
Они знали нехитрые правила хозяина. "У меня единственное условие - поступайте
как хотите, и так же буду поступать я, ни на кого не накладывается никаких
ограничений". В рамках, разумеется, морального кодекса вирджинской знати. "Мой
образ жизни прост, - говаривал Вашингтон. - Для гостей всегда готов стакан вина
и кусок мяса. Те, кто этим удовлетворяется, желанные гости. Ожидающие большего
будут разочарованы, но это не заставит изменить мои привычки". Вашингтон
перестроил и расширил дом, особенно гордясь новым банкетным залом. Мрамор для
камина, присланный почитателем из Англии в десяти ящиках, однако, привел
плантатора в смущение. Он опасался, не будет ли отделка "слишком элегантна и
дорога... для моего республиканского образа жизни". Это была ложная скромность -
по тогдашним критериям Маунт-Вернон был одним из самых благоустроенных домов
страны.
Только спустя полтора года после возвращения в Маунт-Вернон Вашингтон летом 1785
года пометил в дневнике: "обедали с Мартой без гостей". Удивительный случай
почти не повторялся.
Маунт-Вернон прославился гостеприимством, но посетители (не друзья) видели
хозяина сравнительно редко, неизменно сдержанного и даже холодного. Иной раз он
появлялся только за обедом, не произносил ни слова и снова исчезал. Вашингтон
вел чрезвычайно размеренный образ жизни. Вставал с рассветом (зимой при свечах),
ложился обычно в девять вечера. В услугах камердинера - престарелого раба-мулата
- он почти не нуждался, да и спросить с него было трудно. К вечеру камердинер
бывал мертвецки пьян, хотя по утрам предполагалось, что он в состоянии ответить
на короткие вопросы хозяина. Вашингтон привык к нему, со стариком пройдена вся
война. После завтрака на коня и верхом по плантациям. Он любил быструю езду и
почти каждый день покрывал более тридцати километров прежде, чем приходило время
вернуться, переодеться и поспеть к обеду в три часа. Хозяйство было громадным -
плантация простиралась на 16 километров вдоль Потомака, а в самом широком месте
уходила от берега почти на 7 километров. Помимо арендаторов, негры-рабы - 124
взрослых и 92 ребенка, всего 216 душ.
Он не был в восторге от рабского труда, требовались надсмотрщики, а за ними
нужен был глаз да глаз. Только так поддерживалась хотя бы скромная
производительность. Еще до войны Вашингтон задумывался над будущим системы,
которую он унаследовал. Она противоречила его представлениям о рентабельном
хозяйстве. В 1785 году Вашингтон задался целью выяснить, чего может добиться в
Вирджинии "практичный английский фермер". Это дало повод написать Фэрфаксам
письмо с просьбой подыскать и прислать фермера, "знающего лучшую систему
севооборота, как пахать, как сеять, как жать, как окучивать, и прежде всего
похожего на Мидаса, способного превратить все, к чему он прикасается, в
удобрение как первый этап на пути превращения в золото".
Год спустя на плантации появился просимый человек - Джеймс Блоксхэм. Он крутил
головой и не скрывал изумления, смешанного с ужасом. Вашингтон защищал честь
Вирджинии, ссылаясь на наследие девяти лет войны. Англичанин горячо взялся за
порученное дело и проработал на плантации до 1790 года. Вашингтон подвел итог:
Блоксхэм "прекрасно знал все виды труда фермера и особенно хорошо... как
использовать быков в упряжке или для плуга... Однако, обнаружив, что в известной
степени хлопотно учить негров, понуждая их следовать его методам, он скатился до
их методов работы".
Наглядный пример жалкой производительности рабского труда тем более впечатлял,
что в ходе войны Вашингтон оторвался от Вирджинии. Он был в других краях, с иной
системой хозяйства и в окружении людей, которые осуждали институт рабства по
моральным основаниям. Определенный свет на отношение Вашингтона к рабству
проливает его суждение, относящееся к 1786 году. Хотя именно в это время он
прилагал все усилия, чтобы сделать плантацию выгодной, назидательная сентенция
была в прошлом времени: "Несчастливые обстоятельства лиц, чей труд я частично
использовал, были неизбежным предметом сожаления. Стремление облегчить положение
взрослых в той мере, в какой позволяло их невежество и беспечность, и заложить
основы для того, чтобы подготовить подрастающее поколение к судьбе отличной, чем
они были рождены, давало определенное удовлетворение моему уму и не могло, как я
надеялся, быть неприятным для справедливого Создателя".
Последствия такого отношения усугубили трудности плантатора. Он, например,
постановил для себя не продавать рабов без их согласия, и в результате на
плантации с хозяйственной точки зрения оказались лишние рты. Идиллия солнечной
жизни в Маунт-Верноне, манившая его в военные годы, разбилась о суровую
действительность малопроизводительной плантации. Вашингтон даже стал помышлять:
не лучше ли стать финансистом, как Р. Моррис? Но в нем прочно укоренилась
неприязнь к жизни в больших городах. Во всяком случае, рабство решительно не
нравилось ему. В 1794 году, отвечая соседу-плантатору, он писал: "Что касается
других видов собственности (рабов), о которых вы спрашиваете мое мнение, то
откровенно говорю вам - не хочу даже думать о них, а еще меньше говорить". Он
кончил тем, что по завещанию освободил своих рабов.
Вашингтон, по натуре экспериментатор, пытался различными новинками поднять
рентабельность хозяйства. Он не вернулся к табаку, а упорядочил севооборот -
кукуруза, пшеница, кормовые травы. Вероятно, это была самая полезная находка
беспокойного ума плантатора. Многие другие нововведения впечатляли, но в
денежном отношении были только бременем. Он разбил "ботанический сад",
обменивался семенами даже с Людовиком XVI. Построил оранжереи, посадил
апельсиновые деревья и серьезно помышлял о том, чтобы стать виноделом. Виноград
Франции, однако, очень плохо рос в Вирджинии. Вашингтон прилежно изучал
литературу по агрономии и поддерживал оживленную переписку с Артуром Юнгом,
считавшимся тогда в Англии лучшим знатоком сельского хозяйства. Ежедневно
Вашингтон подробно записывал в дневник, что сделано в хозяйстве, а каждую
субботу управляющие ферм или плантаций (их было шесть в Маунт-Верноне)
представляли подробные отчеты, которые аккуратно подшивались. Т. Джефферсон
заметил, что писанина Вашингтона по хозяйственным делам отнимала у него то
время, которое другие тратят, чтобы стать начитанными людьми.
Помимо земледелия, другие честолюбивые проекты овладевали Вашингтоном. Он
попытался поставить на широкую ногу рыболовство в Потомаке и частично преуспел.
Ему пришла в голову идея вывести новую породу овец. Беда заключалась в том, что
в Англии существовал запрет на вывоз породистых овец. Вашингтон уважал законы и
поэтому не стал покупать контрабандных овец, а ограничился приобретением их
потомства. Уже в 1788 году на ферме родилось больше двухсот ягнят. Коневодство
также было предметом его особых забот, он необычайно гордился своим выездом -
шестерка прекрасных коней, верховыми лошадьми. Как-то Вашингтон загорелся
вывести невиданную породу мулов.
Он подробно рассказывал, как мул (требующий меньше корма) сделает лошадь
"устарелой" в Вирджинии, и божился, что стоит ему заполучить производителя, как
табуны мулов заполнят плантацию. От них проходу не будет! И вообще, хвастался
энтузиаст, "через несколько лет я буду запрягать в карету только мулов".
Восторги Вашингтона по поводу дивных животных достигли ушей престарелого короля
Испании. В Мадриде хотели обзавестись могущественными друзьями в США (на юге и
западе они граничили с испанскими владениями) и по высшим государственным
соображениям решили одарить Вашингтона парой ослов на развод. Королевский двор
придавал акции такое значение, что преступил закон - из Испании категорически
запрещался вывоз породистых производителей.
Радостное и неожиданное известие о том, что ослы следуют на корабле в Америку,
привело Вашингтона в сильнейшее волнение. Он отправил в Бостон доверенного
представителя с пространной диспозицией, как встретить и доставить в МаунтВернон
благородных животных с сопровождающими испанцами. С не меньшей
тщательностью, чем составлялись военные планы, предписывалось нанять
переводчика, предусматривались все случаи в дороге, включая "количество и
качество вина", коим надлежало поить испанцев. Один осел сдох на корабле, другой
в центре кавалькады торжественно прибыл в Маунт-Вернон, где животному оказали
пышный прием. Вашингтон назвал его Ройал Гифт (Дар Короля) и велел запустить в
загон, где тридцать три кобылицы ожидали заморского гостя. Вашингтон примостился
у изгороди, дабы наблюдать труды Ройала Гифта во славу Вирджинии.
Несмотря на внушительные достоинства, возбудившие высокие надежды в МаунтВерноне
на основание новой породы, выходец из Испании отвергал прелестных
американок. День за днем Вашингтон тщетно ждал, когда Ройал Гифт приступит к
делу, но упрямое животное с отвращением отворачивалось от кобылиц. Вашингтон
сообщил Лафайету, что, наверное, в королевском стойле в Мадриде он приобрел
привычки придворного. Наблюдая за упрямцем, Вашингтон заподозрил, что посланец
короля считает себя выше "республиканских удовольствий... полон осознания
королевского величия, чтобы иметь что-нибудь общее с расой плебеев".
Вашингтона, уставшего быть праздным наблюдателем, осенила идея - к Ройалу Гифту
привели ослицу. Великий экспериментатор усложнил опыт - к Ройалу Гифту сначала
подводили ослицу, приводившую его в экстаз, а затем стремительно подменяли
кобылицей, и мул, хотя "и медленно", огорчался Вашингтон, но "верно" выполнял
свое дело.
Лафайет включился в игру, прислав несколько ослов другой породы, раздобытых на
Мальте. Вашингтон тешил себя надеждой, что от этих животных пойдет более изящная
порода, чем от могучего Ройала Гифта. Наконец в Маунт-Верноне завелся табун
мулов. Вашингтон пытался заинтересовать соседей, расхваливая достоинства
невиданных животных. "Но было больше забавы и смеха, чем для меня прибыли", -
сокрушался новатор. Во всяком случае, нигде не зарегистрировано, чтобы Вашингтон
выезжал в карете, запряженной мулами.
"Сельское хозяйство и деревенские забавы, - писал Вашингтон, - всю мою жизнь
были самым приятным занятием и лучше всего соответствовали моему характеру".
Забав было много, в том числе травля лис, скачки и пр., но мечта о прибыльной
плантации не сбылась. На истощенной земле Вирджинии сказочных урожаев не
получалось, а из собранного лучшее, как саранча, поедали толпы гостей, большая
часть оставшегося шла арендаторам, "кабальным слугам", рабам и многочисленной
дворне. Если до войны Маунт-Вернон все же носил характер товарного хозяйства,
то, когда к "сельским радостям" вернулся генерал, горевший испробовать в поле
идеи, родившиеся в дыму сражений, дела пошли весьма посредственно. В 1787 году
плантатор заключил: "Мое хозяйство последние одиннадцать лет не могло свести
концы с концами". Новатор не был во всем виноват, Маунт-Вернон пришел в
запустение, пока он воевал. Пришлось добывать деньги (не на хлеб насущный,
конечно) и другими занятиями.
Вашингтон никогда бы не узнал, во что лично обошлась ему война за независимость,
если бы не Тобиас Лир. Тонкогубого, не по годам серьезного молодого человека
президент Гарвардского университета рекомендовал герою в качестве доверенного
секретаря и учителя для внуков. Лир приехал в Маунт-Вернон, как подобает
самовлюбленному интеллигенту, внутренне ощетинившись, готовый отстоять свое
достоинство перед великим человеком, нигде не уступить ни на дюйм. Он не слуга.
Первые недели оправдали самые худшие предположения - Вашингтон был сух, надменен
и высокомерно цедил слова. Лир уже было подумывал уехать, как внезапно перед ним
раскрылся другой Вашингтон, каким он был со своими, - чарующе простой человек,
весельчак, способный, часами потягивая вино, болтать о пустяках. Присмотревшись
к молодому янки, судорожно цеплявшемуся за собственное достоинство, плантаторюжанин
счел, что он хороший парень, хотя и с Севера. Стоило Лиру войти в семью,
как к нему стали относиться как к сыну.
Первоначальный страх Лира перед Вашингтоном превратился в безмерное обожание, и
почти все годы, вплоть до смерти Вашингтона, работящий и умный янки был его
правой рукой. Лир разобрал деловые бумаги Вашингтона, накопившиеся за годы
войны, и подбил итог - убытки составили по меньшей мере десять тысяч фунтов
стерлингов, больше, чем компенсировал полководца конгресс. Да и не по этой
статье расходов.
Коль скоро Маунт-Вернон не обещал обогатить семью, Вашингтон задумал
честолюбивый план пустить в оборот принадлежавшие ему земли в бассейне Огайо. Он
дал в газеты объявления, предлагая селиться на его землях - первые три года без
всякой платы, но с условием: из каждых сорока гектаров два гектара расчищаются,
и ставится "комфортабельный" дом. Аренда на 999 лет! Вашингтон загорелся
объехать свои владения. Район Канауха пришлось сразу исключить - там индейские
племена были на тропе войны, но до земель за хребтом Блю-Ридж. западнее Аллеган,
рукой подать. По разумению и силам Вашингтона, в сентябре 1784 года с группой
близких и слугами ("я не брал никого, кто мог устать и затруднить мое
путешествие") он верхом проехал свыше 1000 километров за 34 дня.
У него вошло в привычку говорить о подступающей старости, но путешествие,
напоминавшее затянувшийся пикник, едва было бы по силам старику. Запаслись
вином, приправами к еде, столовым серебром. Не забыли рыболовные снасти. Ехали
весело, только дела на землях Вашингтона выглядели невесело для владельца.
Некий Симпсон, арендовавший мельницу (чуть не единственную в этих краях), надул
Вашингтона, по скромной оценке, на тысячу фунтов стерлингов. Он многие годы не
платил арендную плату. Продать мельницу с аукциона не удалось, местные жители
были настроены враждебно. Они были скваттерами и яростно схватились с
Вашингтоном. Им было безразлично, что перед ними Отец Страны, они только знали,
что больше десяти лет обрабатывали участок земли свыше тысячи гектаров, а теперь
нежданно-негаданно явился хозяин с абсурдным требованием арендной платы.
Вашингтон посетил все тринадцать ферм, методически отметил, что сделано, и
начался отчаянный торг. Стороны ссылались на бога, справедливость и не
договорились. По преданию, один из скваттеров, местный мировой судья, оштрафовал
Вашингтона за сквернословие.
Он уехал ни с чем и подал иск в суд. Через два года дело было решено в пользу
Вашингтона. В 1796 году он продал весь участок, стоивший ему в свое время 55
долларов, за 12 тысяч долларов. Удалось реализовать и некоторые другие земли на
западе, но великого богатства он не приобрел. Вашингтон не избег участи бывших
офицеров континентальной армии. Ему пришлось расстаться с частью сертификатов,
выданных конгрессом за службу главнокомандующим. Спекулянты приобрели их за пять
процентов нарицательной стоимости. Если судить по размерам недвижимой
собственности, Вашингтон по американским критериям был несметно богат, но, как и
любой другой плантатор, он всегда страдал от недостатка наличных денег.
Хотя Вашингтон клялся, что никогда больше не коснется государственных дел, его
личные предприятия неизбежно и в возрастающей степени зависели от судьбы всей
страны. Поездка на запад вызвала у него тягостные опасения - за кем пойдут
скваттеры? Население в этих районах к 1785 году перевалило за пятьдесят тысяч,
занятых почти поголовно сельским хозяйством. Доставлять свои продукты на восток
им было практически невозможно - стоимость транспортировки была чудовищной. Но
они могли легко найти выход для своей продукции на север по рекам и на юг по
Миссисипи. На севере в этом случае были бы установлены тесные связи с
англичанами, а на юге с испанцами, закрывшими по условиям Парижского мира 1783
года устье Миссисипи. Последствия всего этого представлялись Вашингтону
грозными.
"Страны связывает друг с другом, - писал он, - только интерес. Без этого цемента
население западных территорий, которое неизбежно будет состоять в большей части
из иностранцев, отнюдь не предпочтет нас. Мы можем привязать их к себе только
торговыми связями... Поселенцы на западе стоят на распутье. Даже прикосновение
пера может повернуть их в любую сторону... Надеюсь, что не потребуется много
времени для открытия путей сообщения между атлантическими штатами и западными
территориями". Прежде всего по этим соображениям он вернулся к старому плану -
соединить каналом Потомак с верховьями рек бассейна Огайо.
То было громадное предприятие, потребовавшее поддержки легислатур Вирджинии и
Мэриленда. Вашингтон убедил законодателей, и весной 1785 года на совещании в
Маунт-Верноне была учреждена "Компания реки Потомак". Инициатор был вынужден
стать ее президентом. Ассамблея Вирджинии вотировала вручить Вашингтону
увесистый пакет акций компании, что поставило его в тупик. В горячке работы -
бесконечные совещания, осмотр местности и даже рискованное обследование порогов
Потомака в каноэ - Вашингтон меньше всего думал о предприятии с финансовой точки
зрения. Он мыслил категориями штата и страны. Свое основное достижение Вашингтон
видел в том, что побудил согласиться подозрительные, враждующие легислатуры двух
штатов, откуда могло вырасти сотрудничество и других штатов в торговле и пр., и
на тебе деньги!
Совместимо ли это с его достоинством? Вашингтон разослал письма друзьям, прося
совета. Он заверял: "Я хочу, чтобы мои действия, являющиеся результатом
размышлений, были бы свободны и независимы, как воздух, чтобы я мот
беспрепятственно (в вопросах, которые знаю) выражать свое мнение и, если
необходимо, предлагать меры, соответствующие моим глубоким убеждениям, и если к
моим убеждениям могут придраться, чтобы не было ни малейшего сомнения, что
никакие зловещие мотивы даже незначительно не повлияли на эти предложения. Как
же будет рассматриваться дело глазами мира и что он подумает, если станет
известно - Джордж Вашингтон вложил все силы в эту работу и Джордж В... получил
двадцать тысяч долларов и пять тысяч фунтов стерлингов общественных денег как
свою долю в предприятии".
Уже тогда американские деятели приобретали привычку оценивать себя критериями
мирового общественного мнения. Не меньше. Т. Джефферсон, получивший письмо
Вашингтона в Париже, где он представлял США вместо Франклина, поддержал тон
обращения и серьезно отметил: отказ взять акции, конечно, показал бы "чистоту"
намерений Вашингтона, но, если он возьмет пакет, "это ни в коей мере не уменьшит
уважение мира" к нему. Как будто мир трепетал в ожидании известий, как именно
поделят акции "Компании реки Потомак"! Вашингтон взял акции, передав их опекунам
"академии" в Александрии на устройство "двух благотворительных школ для бедных
детей, особенно тех, отцы которых пали, защищая родину".
Пока Вашингтон трудился, организуя сотрудничество двух штатов для строительства
канала, в стране стремительно раскручивались центробежные силы. Патриоты по
инерции твердили, что "дух 76-го года" вызвал к жизни великую нацию; они с
большими основаниями могли бы заявить - тот самый дух скорее породил целый
выводок - тринадцать крошечных, враждующих наций, готовых вцепиться друг другу в
глотки. Конгресс с большой помпой аккредитовал при заморских дворах американских
посланников. Англия в восстановлении отношений, в которых США были остро
заинтересованы, отказалась ответить взаимностью. Британский министр иностранных
дел рассчитано оскорбительно заметил - потребовалось бы послать в США тринадцать
представителей.
Нормализовать отношения с бывшей метрополией, как бы того ни хотел конгресс,
было совершенно невозможно, ибо штаты не собирались выполнять постановления
Парижского мира 1783 года о выплате долгов английским кредиторам, возвращении
собственности лоялистам и прекращении их преследований. В Вирджинии Д. Масон, да
и наверняка Вашингтон часто слышали: "Если мы сейчас станем выплачивать долги
британским торговцам, тогда за что мы сражались?" Легислатура Вирджинии, а штат
в этом отношении не был исключением, приняла законы, препятствовавшие взысканию
долгов. Некий легковерный английский кредитор, явившийся в Вирджинию за своими
деньгами, зло заявил: члены легислатуры, голосуя за эти законы, стремились
сохранить на себе исподнее. Оскорбленные в лучших чувствах патриоты притащили
англичанина в зал ассамблеи, пинками и затрещинами заставили стать на колени и
извиниться перед высоким собранием. Встав и отряхивая пыль с брюк, неукротимый
англичанин возгласил: "Чертовски грязный дом!"
Английские кредиторы так и не получили по своим долгам, достигавшим 5 миллионов
фунтов стерлингов. Не была возвращена и собственность, конфискованная у тори, -
в общей сложности около 100 тысяч сторонников короны были вынуждены бежать из
страны. Патриоты гордились своей непримиримостью, ибо так, им было доподлинно
известно, поступали в великом древнем мире. "Как Ганнибал поклялся никогда не
заключать мира с римлянами, - вещала массачусетская "Кроникл", - так пусть
каждый виг (патриот) поклянется... никогда не заключать мира с этими исчадиями
ада... этими ворами, убийцами и предателями".
Последовательно революционная линия в отношении долгов и лоялистов привела к
последствиям, которые можно было без труда предвидеть - Англия до выполнения
этих постановлений мирного договора отказалась эвакуировать форты на северозападной
границе США и приняла меры, стеснившие американскую торговлю. Купцы и
судовладельцы США в свое время поднялись, чтобы сбросить ненавистное иго. Они
получили вожделенную независимость, но когда попытались воспользоваться
привилегиями, которые колонии раньше имели в рамках Британской империи, то
столкнулись с поразившим их обстоятельством - метрополия теперь рассматривала
США как иностранную страну. Были закрыты некогда выгодные рынки Вест-Индии, в
основном пресечена торговля мехами с индейцами, а королевский указ - вся
торговля Англии с Америкой будет вестись на британских судах - означал
катастрофу для судовладельцев Новой Англии.
Американская буржуазия бесновалась, раздавались голоса в пользу возвращения к
эмбарго
...Закладка в соц.сетях
