Жанр: Мемуары
Вашингтон
...личественно поклонился, появившись на свет". У. Эмерсон в своем чрезвычайно
популярном "Представительном человеке", схватив дух времени, заключил: "Каждый
герой в конце концов начинает навевать тоску... Добродетели Вашингтона
воспеваются до небес. К черту Джорджа Вашингтона! - искренне отвечает бедный
простак".
В Америке все же смельчаки множились. Наконец за легенду взялся Марк Твен. К
самому Вашингтону писатель относился с величайшим уважением, достаточно
напомнить его сатирический очерк "В защиту генерала Фанстона". Натуру
Вашингтона, утверждал Марк Твен, всегда тянуло "к моральному злату", а в очерке
"Исправленный катехизис" считалось само собой разумеющимся, что первый президент
- пример, достойный подражания юношества. Но ура-патриотический миф вызывал у
Марка Твена тошнотворное чувство, зафиксированное в юмористических рассказах
"Трогательный случай из детства Джорджа Вашингтона" и "Чернокожий слуга генерала
Вашингтона".
Марк Твен посильно высмеял легенду о Вашингтоне, сочинив блестящую юмореску "Моя
первая ложь и как я из нее выпутывался". Марк Твен писал: "Против сказанной им
правды о вишневом деревце у меня, как я уже указывал, нет ровно никаких
возражений. Но мне кажется, она была сказана по вдохновению, а не преднамеренно.
Обладая острым умом военного, он, вероятно, сначала думал свалить вину за
срубленное дерево на своего брата Эдварда, однако вовремя оценил таящиеся тут
возможности и сам использовал их. Расчет мог быть такой: сказав правду, он
удивит своего отца, отец расскажет соседям, соседи распространят эту весть
дальше, она будет повторяться у каждого очага, и в конце концов именно это
сделает его президентом, причем не просто президентом, а Первым Президентом! Да,
мальчонка отличался дальновидностью и вполне способен был все заранее обдумать".
Марк Твен мог написать это, в общем, безнаказанно в 1899 году, ибо к этому
времени американская профессиональная историческая мысль начала заново открывать
Вашингтона. Процесс оказался длительным, болезненным и в конечном итоге пошел
далеко не так, как думал Марк Твен, силясь разъединить человека и легенду.
В 1885 году серьезнейший американский историк Джон Б. Макмастер заявил:
Вашингтон "остается совершенно неизвестным человеком", хотя основные факты его
биографии "известны каждому школьнику в США. Тем не менее его подлинная
биография еще не написана". Заявление Макмастера отражало теперь единодушное
мнение интеллектуальной общины Соединенных Штатов, уставшей от культа
Вашингтона. Последовавшее на первый взгляд походило на иконоборчество, на деле
получилось лишь расширение базы легенды, а культ серьезно не пострадал.
К концу XIX столетия публикация Спаркса больше всерьез не принималась.
Библиотекарь конгресса У. Форд в 1889-1893 годах выпустил 14 томов документов
Вашингтона, к которым не могло быть претензий с точки зрения правильности
воспроизведения текстов. Что до охвата имевшихся материалов, то проделанное
Фордом от нюдь не означало существенного пополнения арсенала опубликованных
материалов: по сравнению с коллекцией Спаркса собрание Форда было всего на три
тома больше.
Вероятно, учитывая печальный опыт предшественника, Форд счел излишним давать
личную версию жития Вашингтона. Он полагал, что 14 томов документов окажутся
красноречивее. Издание С. Гамильтоном в 1898-1902 годах пяти томов писем
Вашингтону и относящихся к ним документов несколько расширило доступные для
исследователей опубликованные источники.
Однако не публикация У. Форда при всем ее похвальном академизме, а три биографии
Вашингтона, появившиеся с незначительными промежутками во времени, сделали
погоду, ибо в них была предпринята первая, лишь частично удачная попытка
показать живого человека. К 100-летию вступления Вашингтона на пост президента,
в 1889 году, начинающий историк Генри К. Лодж приурочил выпуск энергично
написанного двухтомника "Джордж Вашингтон, человек". Лодж начал с самыми
высокими надеждами, призвав покончить с интерпретациями, восходившими к Уимсу,
ибо они вызвали цепную реакцию, "став неисчерпаемой темой для шуток бурлеска".
Он разъяснил: "Нужно описать самого человека, чтобы выяснить, кем он был в
действительности, что он значил тогда, кем он является ныне и что означает он
для нас и сегодняшнего мира".
В двухтомнике Вашингтон стал очень походить на политика, исповедующего кредо
федералистов, хотя общеизвестно, что межпартийная борьба и партийные оценки ему
были ненавистны. Описав пространно, красноречиво и популярно жизнь Вашингтона от
колыбели до могилы, Лодж пришел к тому, с чего начал, - согласился с вердиктом,
который, собственно, и намеревался анатомировать: "В Вашингтоне было что-то,
назовем это величием, достоинством или величавостью, отличающее таких людей от
всех остальных. Он принадлежит к числу тех, кого чрезвычайно трудно понять...
Когда по смерти данного человека мир решит именовать его великим, тогда следует
согласиться с этим... Верно или ложно такое представление, не существенно:
остается сам факт".
По понятиям современной исторической науки, Лодж потерпел фиаско, полностью
пройдя заколдованный круг легенды. По сравнению с этим меркнет слабое понимание
автором стратегии и тактики войны за независимость. Современники тем не менее
высоко оценили книгу Лоджа, по крайней мере, она была живо написана. Что до
упомянутого фиаско, то, по тогдашним воззрениям, оно никак не запятнало
профессиональной репутации автора.
В традиционной речи на ежегодной конференции Американской Исторической
Ассоциации ее президент Д. Фишер, автор перехваленного труда "Колониальная эра"
(1892), утверждал, что, если бы перед историком стоял выбор - прославление или
ниспровержение героя, предпочтительно первое. Бесполезно, настаивал Фишер,
искать недостатки (если таковые вообще были) у Вашингтона, каждая страна
нуждается, по крайней мере, в одном кумире, "справедливо окруженном почитанием
народа". Итак, Лодж шел в ногу, кадил все тому же святому, хотя не в тесных
стенах храма, а облачившись в доспехи мыслящего историка.
В 1896 году появилась книга "Джордж Вашингтон", сочиненная профессором Вудро
Вильсоном. Уже сам факт, что перу будущего двадцать восьмого президента
принадлежит работа о первом президенте, заставляет обратить на нее самое
пристальное внимание. Не может не прийти на ум схватка бывших историков, а в
1919-1920 годах государственных деятелей президента В. Вильсона и председателя
сенатского комитета по иностранным отношениям сенатора Г. Лоджа, имевшая
серьезные последствия для американской внешней политики. Вполне допустимо
предположение, что интеллектуальное соперничество между маститыми политиками
восходит к тем временам, когда два молодых честолюбивых историка не поделили
одного лаврового венка.
Соревнование за написание лучшей биографии Вашингтона Лодж выиграл начисто. Хотя
его достижения были, как мы видели, более чем скромными, взявшись за тему, он
руководствовался соображениями любомудрия. Другое дело, что задача оказалась не
по плечу.
Побудительные мотивы В. Вильсона были иными. Уже в восьмидесятые годы он открыл,
что исторические сочинения приносят неплохой доход, и привык работать ради
гонорара. В погоне за заработками он отказался от хрупкой мечты юности -
написать капитальную работу "Философия политики" и даже не хотел затрачивать
весьма скромный труд на рецензии для основного американского исторического
журнала "Американ хисторикал ревью", которые не оплачиваются. "Я знаю, вы,
возможно, сочтете меня шарлатаном, - как-то откровенно ответил Вильсон на
очередное предложение журнала, - но я никак не могу писать для вас, хотя
публиковаться на страницах "Ревью" очень лестно. Дело в том, что издатели
популярных ежемесячников предлагают мне теперь такие деньги, что я развратился
до мозга костей". Вильсон получил, например, 12 тысяч долларов за публикацию в
"Харперз мэгэзин" извлечений из его книги "История американского народа" и еще
больше за ее отдельное издание. Ему понравилось сочинять книги-однодневки, к
которым принадлежала и биография Вашингтона.
Это было типично коммерческое сочинение, главы примерно одинаковой длины, с
учетом интересов "Харперз мэгэзин", напечатавшего ее в 1895-1896 годах. Нехватка
материалов по ранним годам жизни Вашингтона компенсировалась утомительными
рассуждениями о Вирджинии XVIII века, шедшими под заголовком "В дни Вашингтона".
По понятной причине - автору было суждено стать президентом США - позднейшие
историки буквально с лупой в руках изучали сочинение Вильсона. Они с
солидарностью, редкой для профессии, прославленной склоками, нашли, что книга
научного интереса не представляет, ехидно подметив, что профессор приписал
предостережение Джефферсона против "обременительных союзов" Вашингтону, и
обнаружили ряд иных промахов. Но в этой книге искали другое - через призму
оценки Вашингтона профессором В. Вильсоном пытались выяснить кредо
государственного правления президента В. Вильсона. Исследователей постигло
горькое разочарование - когда автор писал книгу, он, вероятно, думал об
осязаемых выгодах, а не о том, что ему со временем суждено занять кресло
Вашингтона. Иначе чем объяснить чрезвычайно поверхностный рассказ о последнем
десятилетии жизни Вашингтона, на которое и падает вся его государственная
деятельность?
В предисловии к переизданию книги В. Вильсона в 1969 году сказано: "Было бы
неверно приписывать Вудро Вильсону более тяжкий литературный грех, чем он
совершил, - он писал в терминах, принятых в его времена, по крайней мере,
одобренных образованным средним классом... Когда Вудро Вильсон писал "Джорджа
Вашингтона", он ни в малейшей степени не предполагал, что может стать
президентом... Его помыслы ограничивались жгучим, но неопределенным желанием
добиться славы государственного деятеля... Описывая карьеру Джорджа Вашингтона,
он неосознанно, как случается обычно с биографами, обнаружил свои собственные
глубоко скрытые надежды и опасения. Он показал свою силу: энергию, решимость,
честность, ум и своего рода умение очаровывать. Он частично обнажил свою
потенциальную ограниченность: упрямство, предвзятость и нежелание идти на
компромисс, в сущности, консервативные воззрения, склонность к поверхностным
суждениям". Вклад Вильсона в Вашингтониану невелик. Современный ему критик
сказал - автор лишь "углубил гравировку на стали изображения Отца Страны",
другой добавил - книга "третьеразрядная".
Если профессор В. Вильсон доверительно признавал, что "терпеть не может
изнурительного труда, именуемого исследованием", что и объясняет описанные
прискорбные итоги его биографического экскурса, то Пол Форд любил каторжную
работу исследователя, имел легкое перо, а также брата Уортингтона Форда,
издателя упоминавшейся 14-томной публикации документов Вашингтона. В том же
году, когда вышел посредственный труд В. Вильсона, П. Форд выпустил в
Филадельфии книгу "Джордж Вашингтон каким он был", остающуюся по сей день одной
из лучших в библиотеке биографий Вашингтона. Он скромно попытался дать ответ на
вопрос, почему пресловутые прагматики американцы "погрязли в таком же процессе
создания героя, который дал Юпитера, Вотана, короля Артура и других". Наделение
человека сверхъестественными чертами, проницательно заметил П. Форд, настолько
лишает его "человеческих качеств, что задаешься вопросом - заслуживают ли такие
люди похвалы за принесенные жертвы и свершенные дела".
Форд убедительно рассказал о Вашингтоне, "ограниченном человеческими
недостатками, не свободном от воздействия человеческих страстей". Вне всякого
сомнения, сотрудничество с братом побудило П. Форда избрать своеобразный метод
изложения - на страницах его книги Вашингтон заговорил на самые разнообразные,
чисто земные темы: "отношения с прекрасным полом", "вкусы и развлечения" и т. д.
Вследствие этого получилось собрание очерков, а не биография в строгом смысле
слова.
В начале XX века стало очевидным, что любое серьезное исследование жизни и
деятельности Вашингтона зависит от общего уровня разработки проблем Американской
революции. Здесь не место сколько-нибудь подробно входить в рассмотрение этого
чрезвычайно сложного вопроса, который должен быть предметом отдельного изучения:
достаточно указать, что разномыслие в США в оценках причин, хода и исхода войны
за независимость достигло крайних пределов.
Фольклорные объяснения, конечно, больше не принимались, а создававшиеся зачастую
наспех новые интерпретации, в основном клонившиеся к отрицанию революционности
революции, без труда приводили в отчаяние широкого читателя и заставляли
специалистов воздеть в изумлении руки. Американский историк-марксист Г. Аптекер
уместно заметил: "Многие ученые занимают в вопросе о происхождении революции
эклектическую позицию и объясняют ее воздействием несметного множества
самостоятельных и независимых "факторов" - экономических, политических,
социальных, религиозных, климатических, психологических и иных. В результате
бесконечного умножения "причин" не остается и следа от самой "причины".
Этот процесс, свидетельствовавший о беспомощности буржуазной исторической науки,
не имеющей подлинно научных методов исследования, происходил на фоне успехов
исторического материализма, впервые в истории человечества давшего объективное
объяснение основных тенденций развития мира, в том числе великих социальных
переворотов - революций. Плодотворное изучение марксистами экономического
фактора как в конечном счете решающего не ускользнуло от внимания мыслящих
американских историков, дав толчок появлению в США школы экономического
детерминизма. Типичным и очень влиятельным адептом этого направления был Чарльз
А. Бирд. Вместо сентиментальной болтовни, плоских банальностей и нагромождения
добронамеренных нелепиц в объяснении мотивов действий "отцов-основателей",
включая Вашингтона, Бирд стал на прочную почву экономических факторов.
В серьезном, а в некоторых отношениях классическом исследовании "Экономическая
интерпретация американской конституции" (1913 год) Бирд показал, что
руководителями Американской революции, основывавшими новое государство, двигали
"реальные экономические силы". Конечно, Бирд далеко не выполнил замечательного
указания К. Маркса в предисловии к "Критике политической экономии": "При
рассмотрении таких (социальных. - Н. Я.) переворотов необходимо всегда отличать
материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в
экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных,
художественных или философских, короче - от идеологических форм, в которых люди
осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке
нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя
судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию". Тем не менее Бирд тогда
двигался в направлении, указанном К. Марксом.
Бирд разбил на пять категорий основные экономические интересы "отцовоснователей",
показав, что Вашингтон, "вероятно, самый богатый человек в США в
то время", был прямо заинтересован в четырех из них. Походя коснувшись конфликта
низов и верхов в революции (в этом слабость Бирда, намеренная или нет), он
подчеркнул, что Вашингтон возглавил "консервативную реакцию", из рук которой
страна и получила конституцию. Сама конституция, по определению Бирда, "была
экономическим документом, составленным с величайшим искусством людьми, чьи
собственнические интересы были непосредственно поставлены на карту". Члены
конституционного конвента, где председательствовал Вашингтон, заключил Бирд,
отнюдь не были "не заинтересованными" материально лицами, напротив, "мы
вынуждены прийти к глубоко знаменательному выводу о том, что, основываясь на
личном опыте ведения экономических дел, они точно знали, каких целей достигнет
учреждаемое ими новое правительство".
Вторжение Бирда в деликатную для капиталистического общества область не было
подкреплено новыми усилиями, его интереснейший труд остался в блистательном
одиночестве в американской историографии. Да и сам автор предпочел не углублять
своих исследований в этом направлении, переключившись на другие сюжеты.
Бирдовский анализ, в общих чертах выяснивший громадную роль Вашингтона в
становлении американского капитализма, имел неожиданные последствия. Ведущие
американские историки, в первую очередь занимающиеся исследованием тенденций
развития политической мысли, стали рьяно доказывать, что идейно Вашингтон не
играл никакой роли в Американской революции.
Указывая на неоспоримый факт, что великий квартет - Т. Джефферсон, А. Гамильтон,
Д. Адамс и Д. Мэдисон - коллективно отковал идейное оружие революции и определил
направление развития молодой республики, американские исследователи отвели
Вашингтону роль бесцветного статиста, поочередно подпадавшего под идейное
влияние этих людей, причем в конечном итоге возобладал Александр Гамильтон.
Ради этого был пущен под откос тезис, милый сердцу западных историков, о
"разрыве поколений" - Гамильтон был более чем на двадцать лет моложе Вашингтона.
Уже в специальной монографии К. Баурса "Гамильтон и Джефферсон" о президентстве
Д. Вашингтона самому президенту не нашлось места не только в заголовке книги,
но, в сущности, и в ее содержании. В. Паррингтон, выполнивший в двадцатые годы
монументальное трехтомное исследование "Основные течения американской мысли",
вероятно, счел, что молчание - лучший способ воздать должное прославившемуся
немногословностью Вашингтону.
Тенденция эта, возникшая в двадцатые годы, постепенно набирала силу и к нашим
дням типична практически для всех значительных трудов по истории развития идей в
США. М. Керти, написавший в тридцатые годы обширный трактат "Рост американской
мысли", на страницах труда, занявшего почти тысячу страниц, двенадцать раз
поминает Вашингтона и преимущественно по второстепенным поводам. Книга
Р. Хофштадтера, выполненная в конце сороковых годов, "Американская политическая
традиция" - четыреста страниц убористого текста. Вашингтон упоминается пять раз.
А обе эти работы неоднократно переиздавались в США и по сей день считаются
шедеврами исследования американских интеллектуальных свершений. Аналогичная
картина и в новейших трудах: Л. Харц "Либеральная традиция в Америке" (1955), К.
Росситер "Консерватизм в Америке" (1962), А. Экирш "История американской
традиции" (1963).
Авторы тем самым избегают щекотливого вопроса - к какой категории отнести
Вашингтона: либерального или консервативного мыслителя. В то же время подобные
трактовки не наносят решительно никакого ущерба культу Отца Страны. Мраморной
статуе полагается быть безгласной, а роль Пигмалиона, как показал Бернард Шоу,
иногда приводит к непредвиденным последствиям. По крайней мере, можно утратить
душевный покой, творить в рамках модной ныне в США теории "согласия", то есть
полного отрицания классовых конфликтов, куда спокойнее.
В двадцатые годы ревизионизм как проявление общего разочарования, пришедшего по
пятам за мировой бойней, серьезно затронул американскую историческую науку.
Действуя сплоченной когортой, ревизионисты, хотя и не очень многочисленные, но
очень шумные, атаковали мнимый "идеализм" Белого дома и прочее, пытаясь
докопаться до истинных причин вступления США в первую мировую войну. Их удары,
созвучные настроениям "потерянного поколения", разили без особого разбора
кондовые святыни, ибо ниспровергатели полагали, что нужно сокрушить идолов, на
которых покоятся ложные ценности американского общества.
Прекраснодушные ревизионисты, как и подобает бунтующим интеллектуалам,
принимающим себя всерьез, разумеется, были бы изумлены, если бы им указали - их
кампания, искренне затеянная как доведение до конца "разгребания грязи",
соответствовала видам правящих кругов страны. Они готовили почву для расцвета
"изоляционизма" и политики "невмешательства" США на международной арене в
тридцатые годы. Отсюда не только терпение сильных мира сего в США к выходкам
ревизионистов, но даже благосклонное отношение к их разоблачениям - открывался
предохранительный клапан, мятущиеся души интеллигентов успокаивались.
Тема Вашингтона имела ко всему этому весьма отдаленное отношение, и с точки
зрения ревнителей "100-процентного американизма" нападки на него были издержками
от полезной в других отношениях деятельности ревизионистов. Тем не менее в
истерической атмосфере, иной раз граничившей с публицистическим хулиганством,
всыпали по первое число по совокупности Джорджу Вашингтону. В 1926-1930 годах им
специально занялись бизнесмен и историк-любитель У. Вудворд и профессиональный
историк Р. Юз. Книга первого "Джордж Вашингтон: миф и человек" и второго "Джордж
Вашингтон: человек и герой" внесли заметное смятение в сердца законопослушных
американцев и вызвали за рубежом реакцию типа - "ага, мы это знали!".
Злоязычные сочинители оставили в покое сферу, обычно подавлявшую исторические
сочинения, - военную и государственную деятельность Вашингтона - и с величайшим
наслаждением окунулись в его личную жизнь. Открытие, что Вашингтон не персонаж
из назидательной книжки для воскресной школы, привело их в дикий восторг.
Вудворд единым росчерком пера покончил с благороднейшим происхождением семьи
Вашингтона, сообщив, что даже если В. Ирвинг и прав, поместив у корня
генеалогического древа семьи некоего рыцаря при дворе Вильгельма Завоевателя, то
"семья ничем не отличалась, если не считать посредственности, последовательно
отмечавшей ее многие поколения". В таком ключе Вудворд взялся за миф,
сосредоточив внимание на низком меркантилизме Вашингтона, не забыв подчеркнуть,
что речь идет о стяжателе-рабовладельце, любившем выпить, просидеть ночь за
карточным столом, равнодушном к религии и сверх того обуреваемом низкими
страстями. Салли Фэрфакс, как и следовало ожидать, заняла видное место на
страницах книги. И не одна она.
Во время войны за независимость в 1775 году англичане перехватили скучнейшее
политическое письмо американского генерала Б. Гаррисона главнокомандующему
Вашингтону. Они опубликовали его, вписав пикантный абзац - для атамана
разбойников Вашингтона-де "подготовлена дочь прачки, прелестная малышка Кейт".
Рядовой ход в военной пропаганде, задуманный для компрометации противника любыми
средствами. Несколько позже изобретательные мастера психологической войны,
работавшие по рецептам XVIII века, превратили загадочную Кейт в октеронкурабыню,
ласки которой-де Джефферсон и Гамильтон разделяли с Вашингтоном. По
другой версии сам Вашингтон давал ее напрокат Джефферсону, Гамильтону и
Лафайету. Заурядная, давно разоблаченная фальшивка, ибо подлинник обработанного
в черной канцелярии письма сохранился в архивах и историки имели возможность
взглянуть на него. Тем не менее Вудворд радостно подхватил утку почтенного
полуторастолетнего возраста, сурово вопросив: "Приготовили ее к чему? Ну
конечно, простирнуть бельишко!"
Хотя Р. Юз обошелся несколько милостивее с Вашингтоном, чем Вудворд, он поставил
ему в вину лишь то, что герой, на его взгляд, доказал только одно: "нужно
одеваться с максимальным щегольством, предаваться всем видам самых дорогостоящих
удовольствий, включая танцы, театр, балы, охоту, рыбную ловлю, скачки, спиртные
напитки, игру в карты, сохраняя при этом спокойствие, оставаясь справедливым,
честным и имея достойный вид". Но исследование жизни Вашингтона под
специфическим углом зрения, надо думать, постепенно наскучило Юзу. Он прервал
работу на третьем томе, доведя читателя до Йорктауна - последнего сражения войны
за независимость в 1781 году.
Определенная нотка раскаяния за содеянное прозвучала в написанном им приложении
к этому, последнему тому: "Чем больше я изучаю Вашингтона, тем величественнее и
лучше он представляется мне, хотя и не пытаюсь показать его ни великим, ни
хорошим. Я просто старался описать его, каким он был, дав ему возможность
высказаться самому. Он был человеком, добившимся таких громадных неоспоримых
достижений, что они не нуждаются в пропагандистских преувеличениях, в защите
путем умолчания в священных текстах или прославлении речами ораторов по случаю 4
июля".
Если Вудворд и Юз что-нибудь и доказали, так только универсальность метода
Уимса, пригодного для книг любого, по выбору автора, содержания. Тягостное
впечатление все же осталось. Новейший биограф Вашингтона Д. Флекснер писал в
1965 году: "Библия ниспровергателей оказала поразительное влияние на целое
поколение читателей, когда я несколько лет назад беседовал в Лондоне с Бертраном
Расселом, он рассуждал, точно следуя линии ниспровергателей. Вашингтон был
бесчестным руководителем, сражавшимся за дело революции только потому, что не
хотел платить причитавшихся с него по справедливости долгов британским купцам".
В 1932 году, когда капиталистический мир сотрясался под тяжкими ударами
экономического кризиса, в Соединенных Штатах грянул юбилей - отмечалось
двухсотлетие со дня рождения Джорджа Вашингтона. Таких торжеств, особенно пышных
на фоне океана горя и нищеты, разлившегося по стране, американцы не видывали.
Зачинщик беспримерной шумихи и суеты, председатель комиссии по празднованию
двухсотлетия конгрессмен С. Блум, в прошлом импресарио, верно рассчитал -
обращение к прошлому, рисуемому сочными мазками, притупит горечь тусклого
настоящего. Юбилей праздновался без перерыва девять месяцев!
Во вступительной статье к антологии "Джордж Вашингтон", вышедшей в 1969 году,
составитель Д. Смит не мог не оценить проделанное в те девять месяцев как
"невероятное". "У Блума, - писал Смит, - каждый день что-нибудь да происходило.
Потребовалось пять толстых томов, чтобы зафиксировать историю юбилея. Юморист из
штата Оклахома Уил Роджерс писал конгрессмену: "Ты единственный парень,
оказавшийся в состоянии продлить вечеринку на девять месяцев, и это во времена
сухого закона! Сол, ты заставил всю страну прочувствовать Вашингтона".
Блум хвастался, что ежедневно во время юбилея выполнялось в среднем шестнадцать
т
...Закладка в соц.сетях
