Жанр: Мемуары
Вашингтон
... на торговлю с Англией. Нью-Йорк ввел двойную пошлину на все английские
товары. Массачусетс, Род-Айленд и Нью-Хэмпшир запретили экспорт на английских
судах и обложили товары из Англии пошлиной в 400 процентов. Южные штаты не
оценили патриотизма Новой Англии, заподозрив, что судовладельцы просто хотят
избавиться от конкурентов ж драть три шкуры за перевозку грузов с юга, а
Коннектикут объявил, что в его портах нет никаких пошлин! Масла в огонь подлили
переговоры Д. Джея (считавшегося главой зачаточного ведомства по иностранным
делам) с Испанией: в августе 1786 года он подписал договор, согласившись в обмен
на тортовый договор с закрытием устья Миссисипи. На западе и юге негодовали,
Новая Англия предала их. В Вирджинии и штатах, лежавших южнее, зрело убеждение,
что, если договор войдет в силу, они выйдут из конфедерации. В поселениях в
Кентукки решили в этом случае отдаться под покровительство Британии. Договор,
правда, не прошел, за него отдали голоса в конгрессе представители только семи
штатов (для ратификации требовалось девять), но недобрые чувства углубились, США
на глазах превращались в Разъединенные Штаты.
Вашингтон с сокрушенным сердцем наблюдал за происходившим. Он был прекрасно
информирован - поток писем из Нью-Йорка, где обосновался конгресс, от друзей,
рассеявшихся по стране, и из Европы. Он исповедовал доктрину, которая, как
казалось ему, господствовала в Римской республике, - народ добродетелен и,
сбросив путы английской тирании, в конце концов выйдет на широкую дорогу к
счастью. Но события с каждым днем убеждали - что-то долго не нащупывают твердой
почвы под ногами и все бродят в потемках по окольным тропинкам.
В письмах Вашингтона начинает звучать тревога. Уже в октябре 1785 года он пишет:
"Соперничество и местничество слишком сильно сказываются во всех наших
общественных советах, чтобы возникло доброе правление союзом. Одним словом,
конфедерация представляется мне тенью без сущности, а конгресс зыбким органом,
на постановления которого почти не обращают внимания... С высот, на которых мы
стояли, мы спускаемся в мрачную долину смятения". Действительно, штаты перестали
рассматривать конгресс даже как совещательный орган, из 91 члена на заседаниях
было не более 25, Делавэр и Джорджия решили, что посылать своих представителей в
конгресс - пустая трата денег.
То, что государство, еще не став на ноги, разваливается, не вызывало сомнений.
Штаты начали возводить друг против друга тарифные стены, приступили к бездумной
эмиссии бумажных денег. Да, вздыхал Вашингтон, США похожи "на молодого
наследника, который несколько преждевременно вступил в права большого
наследства". Множились советы, что нужно сделать для спасения страны. Вновь
пошли разговоры, ненавистные Вашингтону. В августе 1786 года он пишет: "Какие
удивительные изменения могут произойти в считанные годы! Мне говорят, что ныне
даже уважаемые люди без ужаса говорят о монархической системе правления.
Размышление, затем речь, отсюда до действия часто один только шаг. Но роковой и
громадный! Какой триумф для наших врагов - их предсказания оправдываются! Какой
триумф для сторонников деспотизма обнаружить, что мы не способны управлять сами
собой и система, основанная на равной свободе, просто идеал и ложна! Молю бога,
чтобы своевременно были предприняты мудрые меры, дабы предотвратить последствия,
которых мы имеем все основания опасаться".
Об этих мерах уже хлопотали влиятельные и консервативно настроенные люди -
А. Гамильтон и Д. Мэдисон выражали их мнение. Ясно обозначилось стремление
изменить "Статьи конфедерации", оформить централизованную власть. В противном
случае имущие классы опасались того, что они именовали "анархией", а в
действительности - возобновления революции, осуществления на практике
торжественно декларированных принципов "свободы". Если хаос в хозяйственной
жизни больно бил по карману людей состоятельных, то что говорить о неимущих! Ими
быстро овладевало отчаяние, а виновники, спекулянты и богачи, были не за
океаном, как в период войны.
По приглашению Вирджинии в сентябре 1786 года в Аннаполисе собрались
представители пяти штатов, остальные не откликнулись. Им предстояло обсудить
вопросы торговли и, добавили посланцы Нью-Джерси, "другие важные дела".
Гамильтон, приехавший из Нью-Йорка, и вирджинец Мэдисон быстро увели толковище
от обсуждения торговли (в любом случае пять штатов ничего не могли решить за
конфедерацию) в сторону критики пороков существовавшей системы правления. Они
убедили собрание пригласить все штаты на конвент в мае 1787 года для изменения
"Статей конфедерации". Вирджинцы открыли список своих делегатов на предстоявший
конвент именем Вашингтона, хотя и не озаботились получить его согласие.
Было самое время - осенью 1786 года вспыхнуло восстание Шейса. Ветеран войны за
независимость, отставной капитан континентальной армии Даниел Шейс возглавил
недовольных фермеров и ремесленников Массачусетса. Чаша терпения бедного люда
переполнилась - бесконечные притеснения судов, изъятие за долги земли, скота, а
для обанкротившихся - долговая тюрьма. Массачусетцы, затвердившие великие
принципы войны за независимость, сопоставляли их с действительностью. Выходило,
что они сражались и страдали ради бесстыдных спекулянтов. Восставшие начали с
нападений на суды, сжигая дела о взыскании долгов и освобождая должников из
тюрем. В Уорчестере Шейс с сотней сторонников силой помешал открыть судебную
сессию. Ополчение, вызванное для разгона бунтовщиков, перешло на их сторону. С
величайшей быстротой восстание распространялось по Массачусетсу. Власти были
повергнуты в панику, губернатор отказался от своего поста.
Цепенящий страх заползал в сердца имущих, круги от происходящего достигли МаунтВернона.
Вашингтон жадно читал газеты и письма, сообщавшие о том, что уже
перестало быть новостями. "Ради бога, - пишет Вашингтон одному из своих
корреспондентов, - скажи мне честно, в чем причина волнений, происходят ли они
от распущенности, являются результатом подстрекательства англичан через тори или
проистекают из действительных несправедливостей, которые можно исправить? Если
верно последнее, тогда почему затянули их исправление и довели до такого
возмущения людей? Если же верно первое, тогда почему не была немедленно
употреблена власть?"
Военный министр Нокс, посланный конгрессом в западный Массачусетс, сообщил
Вашингтону - восставшие жалуются на тяжесть налогов, но это не истинная причина,
"ибо они либо совсем не платили налогов, либо платили ничтожно мало. Они видят
слабость правительства, ощущают свою бедность по сравнению с зажиточными и
собственную силу, они преисполнены решимости употребить последнюю, чтобы
выправить первое". Они хотят "ликвидировать все долги, общественные и частные",
заставив принимать бумажные деньги наравне со звонкой монетой. Их кредо:
"Собственность США была защищена от захвата Британией совместными усилиями всех
и поэтому должна быть общей собственностью всех. Противящиеся этому кредо
являются врагами равенства и справедливости и должны быть стерты с лица земли".
Нокс считал, что пятая часть населения нескольких графств Массачусетса стоит за
восставших, а их активные силы оценивал в 10-15 тысяч человек, то есть больше,
чем обычно имела континентальная армия в годы войны.
Восставшие хотели захватить континентальный арсенал в Спрингфилде, где было до
15 тысяч мушкетов "в отличном состоянии", вооружиться и идти осаждать Бостон.
Охрана арсенала несколькими жестянками картечи отбила восставших. Они рассеялись
по Массачусетсу, продолжая громить суды и толковать о равенстве. Вашингтон
переслал письмо Нокса Мэдисону, последний дал еще более пессимистическую оценку
обстановки. Он настаивал, что конечный итог эксперимента с демократией в Америке
- насильственный захват собственности беднейшими классами. Вашингтон считал, что
в Вирджинии пока "царит спокойствие", но "горючий материал есть в каждом штате".
Он с величайшей тревогой отметил: среди бывших офицеров, товарищей по оружию
распространяется убеждение - только "Общество Цинцинната" может стать
противовесом восстанию Шейса. Вашингтон получил приглашение на очередное
ежегодное собрание общества в Филадельфии, намеченное на первый понедельник мая
1787 года. Он ответил, что не приедет, равно как не считает возможным
переизбираться президентом. Пуще огня он боялся обозначившейся тенденции -
ответить экстремизмом на противоположном конце политического спектра
экстремизму, охватившему Массачусетс.
В воздухе носились различные идеи - Штебен по негласному поручению президента
конгресса Н. Горхэма обратился к принцу Генриху Прусскому с просьбой ответить,
не хочет ли он стать конституционным монархом в США. Конечно, шансы Генриха были
ничтожны, но само обращение - показательный симптом смятения правящих классов.
От имени конгресса друзья убеждали Вашингтона покончить с затворничеством,
поспешить на север, и, как писал ему Г. Ли, "ваше безграничное влияние... ваше
появление среди смутьянов может привести к примирению". Вашингтон на ряд
обращений в таком духе сухо ответил: "Влияние - не правление". Если восставшие
имеют законные причины для недовольства, устраните их. Если таковых нет,
"немедленно употребите силу правительства".
Власти штата собрали наконец ополчение - 4,5 тысячи человек под командованием
генерала Линкольна, которое было снаряжено на пожертвование бостонских богачей.
В начале 1787 года восставшие были рассеяны. 13 руководителей во главе с Шейсом
схвачены и приговорены к смертной казни, но вскоре амнистированы.
Ликвидация восстания отнюдь не успокоила людей состоятельных. Они благословляли
решительных бостонцев, но помнили: когда конгресс попытался собрать
континентальные войска и направить их против Шейса, законодатели в обращении к
штатам не решились назвать истинную причину - они писали, что солдаты нужны-де
для войны с индейцами. Пламя восстания в Массачусетсе, по всеобщему мнению, было
только притушено. Южная Каролина и Род-Айленд стояли на пороге взрыва, ибо
причины, поднявшие на борьбу массачусетцев, существовали в этих, как, впрочем, и
в других штатах.
Вашингтон, недоумевая, почему зловещее восстание было подавлено с "небольшим
кровопролитием", терзался опасениями за будущее. Он был не одинок. Мэдисон
выразился точно - недовольство распространяется, страна идет "к какому-то
ужасному кризису", с точки зрения правящих классов, разумеется.
Д. Джей, находившийся в гуще событий, писал Вашингтону, наслаждающемуся
прелестями сельской жизни: грядет "революция". Он объяснил: "Люди в массе не
мудры и не хороши, добродетель, как и другие ресурсы страны, может проявиться
только на переломе, созданном умелым маневрированием, или вызвана к жизни
сильным, талантливо руководимым правительством". Вашингтон был согласен, хотя не
в связи с откровениями Джея. В это время он сам философствовал: "Мы, вероятно,
придерживались слишком хорошего мнения о человеческой натуре, когда основывали
конфедерацию. Опыт, однако, научил нас, что люди не примут и не будут выполнять
меры, наилучшим образом рассчитанные для их собственного блага, без принуждения.
Я не думаю, что мы сможем долго просуществовать как нация, не установив
эффективной власти над всем союзом".
Одно дело философские рассуждения, другое - действия, а их настойчиво требовали
от Вашингтона. Он подвергался постоянному давлению, расстояние от Нью-Йорка и
Филадельфии до Маунт-Вернона не имело решительно никакого значения - умоляющие
письма будоражили, его буквально прижимали к стенке. Будь кем угодно -
диктатором, монархом, но возвысь голос в смятенной стране.
Он сердился. Перед Джеем, который, как и другие, звал Вашингтона вернуться к
государственным делам, он открылся: "Хотя я ушел от мира, я искренно признаю,
что не могу чувствовать себя посторонним зрителем. Однако, благополучно приведя
корабль в порт и получив полный расчет, теперь не мое дело снова отправляться в
плавание по бурному морю". Больше того, никто не прислушался к совету, "данному
мною в прощальном послании самым торжественным образом. Тогда я в какой-то мере
мог претендовать на внимание общественности. Теперь у меня на это оснований
нет".
Никто, как Вашингтон, не знал лучше губительных последствий межштатных распрей,
соперничества, продиктованного узкоместническими интересами. Главнокомандующий
континентальной армии 11 раз обращался с циркулярными письмами к штатам и не
менее 30 к некоторым из них, умоляя и взывая думать о стране в целом. В
последнем циркуляре от 8 июня 1783 года, который Вашингтон помянул в письме
Джею, было сказано: "Я по скромному разумению считаю, что для благополучия,
осмелюсь даже сказать - для существования Соединенных Штатов как независимой
державы жизненно необходимы четыре вещи: 1. Нерасторжимый союз штатов под
руководством одного федерального главы. 2. Священное уважение к судебной
системе. 3. Создание надлежащей армии. 4. Господство среди народа Соединенных
Штатов мирного и дружественного настроения, которое побудит его забыть местные
предрассудки и политику, сделает взаимные уступки, необходимые для всеобщего
благосостояния, и в некоторых случаях пожертвует своими индивидуальными выгодами
в интересах общества".
Инструмент единства страны - континентальную армию распустили, а с ней пошли по
ветру внушения главнокомандующего. Хотя он задним числом оказался прав, правота
эта вызывала только горечь - оттого что неразумные пропустили мимо ушей его
разумные советы, воспоследствовали шатания в потемках, свирепые удары восстания
Шейса. Наверняка, рассуждал Вашингтон, восстание только острие широкого клина
недовольства.
Всю зиму 1786/87 года он терзался - ехать или не ехать на конвент в Филадельфию.
Постфактум сомнения просто непонятны - речь шла о конституционном конвенте,
давшем США конституцию, по которой они живут по сей день. Вашингтон не мог знать
этого, тогда он был склонен считать, что повторится толковище в Аннаполисе -
штаты Новой Англии не пришлют представителей, новое сборище объявят фикцией,
если не заговором. Ехать? Но то самое прощальное послание 8 июня 1783 года
заверяло: "Я возвращаюсь к домашнему очагу, что, как известно, я оставил с
величайшей неохотой, я не переставал в течение всего длительного и мучительного
отсутствия вздыхать о доме, где (вдалеке от шума и тревог мира) я проведу
остаток жизни в полном покое". Появиться в Филадельфии означало прослыть
нарушителем слова. Наконец он уже отказался приехать на собрание "Общества
Цинцинната", которое, как в насмешку, созывалось в Филадельфии почти в те же
дни, что и конвент.
Но другая мысль овладела Вашингтоном - если не поехать, отказ отнесут за счет
"презрения к республиканизму", желания дождаться падения правительства, с тем
чтобы самому взять бразды правления и установить "тиранию". Поездка неизбежна.
Как всегда бывало в жизни у Вашингтона, приняв решение, он больше не колебался,
и даже ревматизм оставил его. Когда 8 мая 1787 года при свете свечей он садился
в карету у дверей дома, раздражала только одна мысль: "Г-жа Вашингтон стала
домоседкой и настолько поглощена внуками, что не может ехать".
В который раз торжественная встреча в Филадельфии - перезвон колоколов,
орудийные залпы. Любезнейший Роберт Моррис, считавшийся первым богачом страны,
приютил Вашингтона в своем трехэтажном доме-дворце. Маунт-Вернон показался
скромным домиком по сравнению с резиденцией финансиста.
14 мая, в день открытия конвента, пунктуальный Вашингтон явился в тот же дом,
где двенадцать лет назад его назначили главнокомандующим. Через широкие окна
солнце заливало почти пустой зал - явились делегации только Вирджинии и
Пенсильвании. Доверенные "кабальные слуги" внесли кресло с престарелым
Б. Франклином. Конвент, или, как именовал его Джефферсон, "ассамблея полубогов",
собирался медленно. День за днем Вашингтон без толку ходил в зал. Только 25 мая
набрался необходимый кворум - представители семи штатов, и конвент открылся.
Когда подоспели опоздавшие, "полубоги" оказались в полном сборе - 15
плантаторов-рабовладельцев, 14 банкиров, 14 землевладельцев и спекулянтов
землей, 12 торговцев, промышленников и судовладельцев, всего числом 55.
Они и взялись составлять новую конституцию для себя и страны. На первом
заседании президентом конвента единодушно избрали Джорджа Вашингтона. Он
извинился за неопытность, заранее попросил снисхождения за ошибки, которые
сделает, и сел в кресло, занимавшееся в годы войны номинальным главой
государства - президентом конгресса. "Полубоги" с острым любопытством осмотрели
Вашингтона в новой роли гражданского вождя и остались очень довольны. Разве не
напоминал он, заметил член вирджинской делегации В. Пирс, "спасителя страны,
подобного Петру Великому... политик и государственный деятель, сущий
Цинциннат?".
С не меньшим удовлетворением Вашингтон смотрел на собравшихся - в зале нет
шумных теоретиков: Пейн, Джефферсон и Д. Адамс в Европе, С. Адамс не назначен в
конвент, а П. Генри не приехал. Среди присутствующих четыре бывших офицера штаба
Вашингтона, тринадцать офицеров континентальной армии и тринадцать офицеров
ополчения. В подавляющем большинстве люди дела. Как таковые они сразу
постановили - чтобы не было кривотолков, работать втайне. Ничто не должно
выходить за плотно закрытые двери конституционного конвента.
Вашингтон задал тон. Ему подали бумажку с какой-то резолюцией, найденную в таком
месте, где ее мог подобрать посторонний. Все заседание он крепился, а когда оно
заканчивалось, дал волю обуревавшим его чувствам. Вытащив и подняв над головой
смятый клочок, побледневший Вашингтон произнес сдавленным голосом: "Прошу
джентльменов быть более аккуратными, чтобы наши дела не стали достоянием газет и
не растревожили общественное спокойствие преждевременными предположениями. Пусть
тот, кому принадлежит документ, возьмет его!" Он бросил злосчастную бумажку на
стол и, повествует Пирс, "поклонился, взял шляпу и вышел из зала с таким суровым
достоинством, что все были встревожены... Поразительно, что никто из
присутствующих не признался, что документ принадлежит ему".
Сохранение тайны было жизненно необходимо, ибо затевалась коренная перестройка
правительства. "Вирджинский план", подготовленный делегацией от штата и
одобренный Вашингтоном, предусматривал создание сильного правительства. Затея
была незаконная - конгресс, продолжавший работать в Нью-Йорке, ограничил
компетенцию конституционного конвента только внесением изменений в "Статьи
конфедерации". Вашингтон же взялся председательствовать над трудами людей,
занявшихся тем, что в других условиях с достаточными основаниями было бы
квалифицировано государственным переворотом. Иного выхода, понимал Вашингтон, не
было. Как он говорил: "Правительство потрясено до самой основы, оно падет от
дуновения ветра. Одним словом, ему пришел конец, и, если не будет быстро найдено
лекарство, неизбежно воцарятся анархия и смятение".
Когда на конвенте был оглашен "вирджинский план", раздались голоса протеста -
народ-де не примет радикальных изменений, нужно ограничиться полумерами.
Вашингтон сказал (то была одна из двух речей, произнесенных им на конвенте):
"Более чем вероятно, что ни один из предлагаемых здесь планов не будет принят.
Возможно, что нам придется пройти еще через один ужасающий конфликт. Но если мы
с целью понравиться народу предложим то, что сами не одобряем, как мы сможем
защитить собственную работу? Давайте поднимем штандарт, к которому соберутся
мудрые и честные. Дело в руках бога". Точнее, в руках Мэдисона, который напичкал
Вашингтона премудростью, почерпнутой из жухлых книг. Мэдисон был подлинным отцом
конституции, сумевшим облечь прозаические интересы по-молодому алчной
американской буржуазии в пристойные формы, восходившие к временам Древнего Рима
и Греции.
Тридцатисемилетний Мэдисон, большеголовый, с короткими и худыми ногами, обычно
одетый в черное, внешне производил странное и пугающее впечатление. Эпилептик,
убежденный холостяк, он провел свою жизнь затворником, корпел над старыми
книгами и манускриптами, доискиваясь, в чем именно мудрость правления для того
общества, к которому принадлежал, - земельной аристократии Вирджинии. У него
хватило здравого смысла обожать Вашингтона и понимать, что точно воспроизвести в
век Просвещения олигархическую республику античных времен немыслимо, не говоря
уже об американской вольнице. Задуманная им система правления в США, как она
существует с незначительными изменениями по сей день, имела в виду за
тяжеловесным фасадом демократии обеспечить интересы имущего меньшинства. Он
оказался искусным в софистике, разъясняя, например, поборнику аграрной
демократии Джефферсону, что везде, где существует власть, есть угроза угнетения.
В Америке опасность в установлении тирании масс над имущим меньшинством. "Нужно
прежде всего опасаться нарушения прав частной собственности", - заключал он.
Речи Мэдисона о святости частной собственности, необходимости ее охраны, для
чего и нужно сильное федеральное правительство, звучали сладкой музыкой в ушах
Вашингтона. Он согласно кивал головой, одобрительно улыбался. Гримасы
председательствующего, по-прежнему не раскрывавшего рта, определяли, по крайней
мере, тональность выступлений. Когда занялись обсуждением прерогатив будущего
главы государства - президента, то, по всей вероятности, решение наделить его
широчайшими правами было вызвано натурой перед глазами - восседавшим в
председательском кресле Вашингтоном. Пост президента заранее подгонялся под
личные качества героя Америки. Вероятно, вера в мудрость Вашингтона освободила
по конституции президента навсегда от подотчетности конгрессу.
Конституция отразила бесконечные компромиссы групп и группировок конгресса.
Гамильтон, как и следовало ожидать, внушал, что республиканская форма правления
не продержится в такой обширной стране, и предлагал брать пример с британской
конституции. Спорили о норме представительства больших и малых штатов,
таможенных пошлинах и торговле рабами. Иногда казалось, что конвент заходит в
тупик. Вашингтон как-то писал Гамильтону, отлучившемуся в Нью-Йорк: "Одним
словом, я почти отчаялся в том, что наш конвент придет к благоприятному исходу,
и поэтому раскаиваюсь, что принял участие в этом деле". Но постепенно спорившие
приходили к согласию, ибо их разъединяли лишь методы обеспечения святая святых -
частной собственности. Даже проблемы, носившие на первый взгляд лишь
эмоциональный характер, решались в конечном счете с учетом прежде всего
экономических интересов.
Один только пример - работорговля. В конституции записали, что ввоз рабов в
страну будет запрещен после 1808 года. Это было вызвано отнюдь не высшими
альтруистическими соображениями, а трезвым экономическим подсчетом. Делегат
конвента Эллсворс сказал: "В Вирджинии и Мэриленде рабы размножаются очень
быстро, и дешевле выращивать их, чем ввозить, однако в губительных болотах
необходим приток рабов из-за рубежа... Поэтому (запретив немедленно ввоз рабов.
- Н. Я.) мы будем несправедливы к Южной Каролине и Джорджии. Давайте не
смешивать. По мере роста населения количество бедных рабочих настолько
возрастет, что сделает бесполезными рабов". Конституция оставила институт
рабства в неприкосновенности, а южные штаты согласились с тем, что будущий
конгресс сможет вводить протекционистские товары. Это было выгодно буржуазии
северных штатов.
Проблема долгов конгресса и штатов была решена в интересах крупных спекулянтов,
скупивших по оценке Ч. Бирда обязательств, по крайней мере, на 40 миллионов
долларов, то есть две трети тогдашней общей задолженности в США. Теперь бумажки
подлежали оплате звонкой монетой. Штатам отныне запрещался выпуск бумажных
денег, эмиссия валюты становилась исключительной прерогативой федерального
правительства. Ч. Бирд, исчерпывающим образом рассмотрев работы конституционного
конвента, заключил: "Подавляющее большинство делегатов, по крайней мере пять
шестых, были непосредственно, прямо и лично заинтересованы в исходе их трудов в
Филадельфии и в большей или меньшей степени экономически выиграли от принятия
конституции". И с ними Вашингтон.
Облекая в жарких спорах в пышную фразеологию меркантильные интересы, конвент
как-то забыл, что собирались основать демократическую республику. Когда текст
конституции был отпечатан и роздан для окончательного утверждения, старый друг и
политический наставник Вашингтона накануне войны за независимость Масон предрек:
планируемое правительство кончит "либо монархией, либо коррумпированной
тиранической аристократией". Где "билль о правах", спрашивал он, и немногие
диссиденты? Документ, доказывал Масон, "составлен за спиной народа и не считаясь
с ним". Он предложил огласить конституцию и провести затем еще один конвент,
чтобы внести в нее необходимые поправки. Вашингтон был ошеломлен - и этим
увенчались четырехмесячные труды! Подавляющее большинство высказалось за то,
чтобы предложить конституцию, пусть несовершенную, стране. Это необходимо,
подчеркнул Пинкни, "учитывая опасность всеобщего смятения и возможность
конечного решения мечом". Вашингтон горячо согласился. Проспорив семь часов,
постановили - конституцию можно дополнять поправками.
17 сентября 1787 года конституционный конвент завершил работу. Текст конституции
направили конгрессу для рассылки штатам, а протоколы конвента, остававшиеся
секретными, поручили хранить надежному Вашингтону. С тем и разъехались.
Конституционный конвент даже отдаленно не был демократическим собранием.
Делегатов назначали легислатуры штатов, а не избирали на местах, пусть даже
ограниченным (из-за имущественного ценза) числом избирателей. Процедура
предстоявшей ратификации - для вступления в силу было необходимо согласие девяти
штатов - была задумана так, чтобы массы не сказали свое слово. В штатах
надлежало избрать конвенты, которым и предстояло высказаться по поводу
конституции. Конвенты избирались на основе
...Закладка в соц.сетях
