Жанр: Мемуары
Вашингтон
...вора, а дабы содействовать быстрейшему
прекращению кровопролития, предложила свое посредничество в заключении мирного
договора, что повлекло бы установление дипломатических отношений с США.
Американские представители в Европе ухватились за предложение о посредничестве
России, конгресс резолюцией 15 июня 1781 года требовал следовать ему, но это не
устраивало ни Лондон, ни Париж, ни Мадрид. Воюющие стороны были едины в одном -
не допустить увеличения международного веса России, что неизбежно было бы
следствием ее успешного посредничества.
В Лондоне решили прорвать сложившийся против Англии единый фронт почти всего
тогдашнего цивилизованного мира и выбрали самое податливое звено - Соединенные
Штаты. Серия поражений в Вест-Индии, захват Минорки Испанией, успехи французов
на других, помимо американского, театрах привели к падению кабинета Норта. Георг
III, рвавшийся продолжать войну, остался почти в одиночестве. В марте 1782 года
в Англии был сформирован кабинет вигов Рокингэма, который за 17 лет до этого
провел отмену закона о гербовом сборе. Парламент принял резолюцию, объявлявшую
врагом Британии каждого и всякого, желающего продолжать войну в Америке, а
правительство завязало тайные переговоры с американскими уполномоченными в
Европе о заключении мира в США. Их повели в Париже Д. Джей, Д. Адамс и
Б. Франклин.
Троице нужно было разрешить моральный парадокс - подписать мир вопреки ясно
выраженной воле конгресса, запретившего вести переговоры за спиной Франции, и в
нарушение союзного франко-американского договора 1778 года, по которому США
обязывались не заключать сепаратного мирного договора. Что касается
соотечественников, то Джей, Адамс и Франклин считали возможным вести себя за
столом переговоров не менее независимо от конгресса, чем Вашингтон на полях
сражений. Адамс, прекрасно знавший своих филадельфийских коллег, писал по поводу
инструкций конгресса уполномоченным в Европе руководствоваться "советом и
суждением" Франции в мирных переговорах: "Конгресс отрекся от собственного
суверенитета и вручил его в руки французского министра. Горите от стыда,
виноватые строки! Горите от стыда и сгиньте! Нарушить столь постыдные приказы -
значит покрыть себя славой. Да, постыдные, ибо так их будут оценивать все наши
потомки. Как можно смыть такое пятно?" И он нашел выход - в тайных переговорах с
англичанами за спиной Франции.
Д. Джей горячо поддержал Адамса, ибо сам уже натерпелся в Европе. Он прибыл к
столу переговоров в Париже прямо из Мадрида, где провел два с половиной года,
добиваясь большей помощи испанского короля прекрасной заокеанской республике.
Дипломатическое искусство Джея в Мадриде оценили по достоинству. Испанский
министр иностранных дел, устав от попрошайничества настырного американца, писал
о Джее: "Два его главных аргумента: Испания, признай нашу независимость,
Испания, дай побольше денег". Ему удалось получить в Мадриде только небольшой
заем, и, следовательно, он люто возненавидел Европу, слепую к прекрасной заре
человечества, взошедшей над Америкой. Когда выяснилось, что представляется
возможность наставить изрядный нос Франции, Джей не скрывал своего восторга. Он
радостно отмечал: "Ни одного борца не бросали так ловко на обе лопатки, как
графа де Верженна". Пока проворные Адамс и Джей свирепо торговались с
англичанами, престарелый мыслитель Б. Франклин заблаговременно сочинял
надлежащую аргументацию, дабы успокоить французский двор, когда станет известно
о сепаратном договоре США с Англией.
30 ноября 1782 года в Париже был подписан этот самый мир, носивший, правда,
название предварительного - оговаривалось, что он вступит в силу по заключении
мирного договора между Англией и Францией. Англия признала независимость 13
американских колоний, их западная граница устанавливалась по Миссисипи.
Согласившись на значительное расширение территории США, в Лондоне думали, что
сделали ловкий ход - энергию новой страны поглотит освоение этих земель. В
договоре закреплялись права английских кредиторов взыскивать долги, что
затрагивало в первую очередь плантаторов юга. От имени конгресса давалось
обязательство возвратить собственность тори, конфискованную в ходе войны. В
договоре также предусматривалось прекращение в дальнейшем любых преследований в
США по политическим мотивам. Англичане "со всей возможной быстротой" обязывались
эвакуировать свои войска, еще оставшиеся в США.
Узнав о сепаратном договоре, Верженн сделал соответствующее внушение
американским уполномоченным. Ответ, написанный легким пером Б. Франклина, с
американской точки зрения был красноречив и убедителен. Старик философ заверил
министра Бурбонов, что, подписывая договор, американцы не проявили должного
"такта", что, однако, объяснялось, "не недостатком уважения к королю, которого
мы все любим и чтим". Договор-де не сепаратный, ибо носит "предварительный"
характер. Франклин просил, чтобы инцидент не повлек за собой разрыва с Францией,
и раскрыл соображения, которыми якобы руководствовались американцы: "Англичане,
как я узнал, льстят себя надеждой, что уже разделили нас. Надеюсь, что это
маленькое недоразумение останется в тайне, и пусть англичане пребывают в своем
заблуждении". В этом же письме Франклин попросил новый заем. Французское
правительство, стоявшее на грани банкротства - до революции остались считанные
годы, - выделило США еще шесть миллионов ливров. Франклин, надо думать, пожал
плечами, почувствовав превосходство республиканского склада ума над
монархическим. Его комментарий - французы не могут допустить, чтобы
дорогостоящий костер угас из-за недостатка топлива.
Ухищрения Франклина были совершенно напрасны, в Лондоне отлично и в деталях
знали обстоятельства по ту сторону неприятельского дипломатического фронта.
Американские уполномоченные трудились в тесном кольце английских шпионов.
Доверенный секретарь Франклина Э. Бэнкрафт был английским агентом, курьер
капитан Хайнсон, перевозивший самые секретные послания из Парижа конгрессу и
обратно, состоял на жалованье англичан. Шпионом был Э. Кармайкл, личный
секретарь С. Дина. Помимо "звезд" первостепенной величины, в окружении
американских уполномоченных толпились десятки шпионов второго положения.
Арнольды не были исключением, а скорее правилом в рядах государственных служащих
США при неизменном побудительном мотиве предательства - наживе. Как писал в то
время французский посланник в США Верженну: "Личное бескорыстие и неподкупность
отсутствуют в картине рождения Американской республики... Дух торгашеской
алчности составляет, пожалуй, одну из отличительных черт американцев". Француз
знал дело и широко практиковал взятки...
Предварительный договор Англии и США, прорвавший фронт противников Британской
империи, совпал с рядом их неудач. Особенно большое впечатление произвел провал
испанской осады Гибралтара, не говоря уже о поражении де Грасса в Вест-Индии. 20
января 1783 года Франция и Англия подписали мирный договор, а после длительных
переговоров Лондона с Мадридом и Гаагой 3 сентября 1783 года был наконец
заключен окончательный мирный договор, известный как Парижский мир.
Известия о происходившем в Европе в том или ином виде достигали США. Состояние
войны с Англией было прекращено резолюцией конгресса 19 апреля 1783 года. 5 мая
Вашингтон встретился с Карлтоном. Английский главнокомандующий не мог сообщить
точного срока убытия британских войск с территории США. Генерал Вашингтон должен
понять, что с судами трудно. Вашингтон понял. Особых дел не было, он заказал и
получил у нью-йоркского книготорговца (препятствий больше не было) биографии
Карла XII, Людовика XV, Петра Великого, Густава Адольфа. Америке нужны,
вероятно, думал потенциальный читатель, начитанные великие люди, но прочесть эти
книги он не успел, откладывал со дня на день, как и трактат Локка, о котором он
столько понаслышался в Филадельфии.
Континентальная армия расходилась по домам как пришла - группами и в одиночку,
без особой договоренности и сроков. Вашингтон тем временем планировал
послевоенную армию - он точно исчислил: нужно 2631 человек для занятия ВестПойнта,
пограничных фортов, охраны воинских складов. Да еще сильный флот.
Конгресс тянул с вынесением решения. Не собирается ли генерал отковать руками
законодателей массивные цепи тирании и сковать свободнорожденную республику.
Пока тревожились об армии грядущей, огромное большинство офицеров и солдат
континентальной армии проклинали свою судьбу. "История, - пишет Д. Флекснер, -
предпочла отметить позднейшее расставание Вашингтона с офицерами, еще
оставшимися на службе, умалчивая, что, когда большинство офицеров
континентальной армии отправлялось по домам, они отменили, к "огорчению", как
сказал полковник Стюарт, "определенных лиц", прощальный обед, на котором
главнокомандующий занял бы почетное место. "Душераздирающий характер расставания
в этих своеобразных обстоятельствах, - доверился Вашингтон конгрессу, - не
поддается описанию".
Только 25 ноября 1783 года немногочисленные отряды континентальной армии
вступили в покинутый англичанами Нью-Йорк. Они, наступая на пятки английскому
арьергарду, медленно проходили по пустынным улицам: пришедшие в запустение дома,
нет заборов, сараев, все давным-давно пошло на топливо. В гавани - мачты
британских судов, у берега маячат баркасы. Вашингтон, величественный и гневный,
обозревал с берега ненавистных врагов. Помрачневший адъютант доложил соображения
о самой вероятной причине, почему переполненные баркасы болтаются у берега:
американцы никак не могут поднять звездное знамя на флагштоке, что над фортом
Джордж. Ретивые янки, пытавшиеся подняться по шесту с символом великой победы,
неизменно скатывались вниз и постыдно шлепались на землю, На баркасах и кораблях
улюлюкали: королевские солдаты, решившись зло подшутить, от души намылили шест.
Наконец принесли кошки, умелец влез вверх, и пронизывающий ветер развернул
звездное знамя. Рявкнули пушки - 13 залпов в честь освобождения от ига.
В обнищавшем городе устроили праздник - взлетали и лопались ракеты, били в
барабаны, размахивали флагами и, конечно, пили. 4 декабря в таверне "Франсес"
Вашингтон попрощался с армией, ее символизировала группа офицеров. Проводить
Вашингтона в таверну сошлись три генерал-майора из двадцати девяти, один
бригадный генерал из сорока четырех. Правда, штаб, адъютанты и ближайшие друзья
были представлены почти полностью. Генерал поднял чашу: "С сердцем, полным любви
и благодарности, я прощаюсь с вами. Молю, чтобы в будущем жизнь ваша была так
зажиточна и счастлива, как были славны и честны ваши прошлые дни". Рука,
державшая сосуд с приличным вином, заметно дрожала. Они все по очереди подходили
к нему, прощальное объятие и прикосновение губами к выбритой щеке. Собрание
"было слишком трогательным, чтобы затянуться". Генерал вышел, ударили барабаны -
жидкий строй солдат. Ветераны наконец познали воинский артикул, они лихо
поворачивались на каблуках и не сталкивались штыками. Подвыпивший Штебен сиял.
Вашингтон сел на барку и отправился сдавать дела конгрессу.
До Аннаполиса, где тогда заседал конгресс, герой добирался почти три недели:
задерживал блестящий прием во всех городах. Издававшаяся в США "Роял газетт"
писала о планах туземного Цинцинната: "В Аннаполисе он вручит прошение об
отставке командующего армиями Америки, вверенными ему континентальным
конгрессом, затем Его Светлость проследует в свое имение, именуемое МаунтВерноном,
в Вирджинии, повторяя пример своего кумира, добродетельного римского
полководца, который, одержав победу, покрытый славой, оставил военный лагерь и
ушел от общественной жизни otium cum dignitate".
В беспомощном конгрессе процедурой прощания с полководцем стремились
компенсировать иллюзию власти. Законодатели заранее надулись спесью и посему
постановили: секретарь вводит генерала в зал и усаживает. После внушительной
паузы президент изрекает: "Сэр, конгресс США готов выслушать ваше сообщение".
Засим генералу надлежало встать, поклониться, а государственным мужам в ответ
только поднять шляпы. По вручении отставки генерал еще раз кланяется, а члены
конгресса еще раз прикасаются к шляпам. С этим генерал удаляется.
Намеченная процедура была точно воспроизведена на заседании конгресса 23
декабря. Лишь непредвиденное отступление - генерал, державший в правой руке
листок с речью, сначала не мог прочитать ее, буквы прыгали перед глазами.
Пришлось левой рукой подхватить подрагивавшую правую. Вашингтон сказал десяток
сдержанных фраз, отняв три с половиной минуты у конгресса.
Только что избранный президентом конгресса Т. Миффлин, бывший генералквартирмейстер
армии, интриган и казнокрад, естественно, не экономил время
конгресса. Он разразился трескучей речью, адресованной к "отдаленным векам".
Миффлин, между прочим, сказал: "Вы не прекращали борьбы, пока наши Соединенные
Штаты с помощью великодушного монарха и его народа не сумели, осененные благим
провидением, закончить войну в условиях свободы, безопасности и независимости, и
по случаю этого счастливого события мы все шлем вам самые искренние
поздравления".
Под военными делами подведена черта, оставалось подбить финансовый баланс.
Вашингтон представил счет казначейству - 8422 фунта 16 шиллингов 4 пенса. В эту
сумму он исчислил свои "законные расходы" за восемь лет служения родине.
Переведенные на стабильные доллары расходы Вашингтона составили 64 315 долларов,
каковые были возмещены ему конгрессом.
Министерство финансов США только в 1833 году опубликовало впервые составленную
Вашингтоном роспись расходов, занявшую 66 страниц. С тех пор педантичные
подсчеты генерала служат неиссякаемым источником для юмора. Он включил в
расходы, например, оплату шести поездок Марты к армии в два конца и один раз в
один конец, что определил в 1064 фунта 1 шиллинг. Вашингтон объяснил:
"хаотическое состояние наших общественных дел" вынудило его "откладывать
посещение семьи, которое я планировал каждый год между окончанием одной и
началом другой кампании, и, следовательно, этот расход вытекает отсюда и
является результатом моего самоограничения", поэтому "он является моим
собственным".
Эти и иные траты, отвечавшие этике XVIII века, изумляют людей нашего времени.
Насмешники из журнала "Плейбой" ознаменовали очередной год рождения Вашингтона -
1970-й большой статьей в февральском номере журнала, в которой со смаком
прочитали расходы Вашингтона статья за статьей. "Типичная неделя (1-7 декабря
1775 года) в борьбе мятежников против британской тирании: слугам... 234 доллара,
за стирку... 127 долларов, парикмахеру за бритье... 175 долларов. Очевидно,
только после Американской революции о войне стали говорить как об аде". Или:
"Каждый знает, в каких условиях зимовали солдаты революции в Вэлли-Фордж.
Рассказывают, что было так холодно, что солдаты могли согреться, только ворча по
поводу 80 вшивых долларов, которые им платили ежемесячно. Генерал Вашингтон даже
роздал свои одеяла, их стоимость, возможно, включена в счет. Но больше, чем
одеяла, сердца рядовых согрела бы запись их вождя от 29 января 1778 года:
"Капитану Гиббсу... на расходы по домашнему хозяйству 2000 долларов". Они
согрелись бы еще больше, если бы знали, что 2000 долларов покрыли скромное
существование генерала как раз за месяц".
Что спрашивать с зубоскалов из "Плейбоя"? Фактом все же остается, что
вирджинский плантатор послужил государству рассудительно. Он избежал судьбы
многих товарищей по оружию, обнищавших в годы, когда они отстаивали свободу. Тем
не менее, представив счет конгрессу и погасив его, Вашингтон сокрушался: "Из-за
спешки и сложности подсчетов (иначе я никак не могу объяснить дефицит) ...за
многое я не получил сполна".
Рождество 1783 года в Маунт-Верноне... Начиналась мирная жизнь. Оглушительная
после шума военного лагеря тишина. Он рвался к ней и почти с ужасом внезапно
осознал, что мысли о мирке плантации не поглощают энергию мозга, восемь долгих
лет перегруженного тысячами дел, малых и больших. Частный гражданин не считал
себя мельче вчерашнего прославленного полководца и коль скоро не мог по
должности размышлять о судьбах страны, то стал обдумывать смысл собственной
жизни вообще. Что тлен, а что истинно.
Те, кого он знал в плоти и крови, ближайшие соратники огненных лет в уединении
кабинета Маунт-Вернона, виделись тенями, гонимыми беспощадным ветром времени.
Вот и Лафайет, погостив неделю, уехал туда, за океан. Вслед маркизу летит
письмо: "В миг расставания нашего, по пути домой и каждый час с тех пор я
испытываю любовь, уважение и привязанность к тебе, рожденные годами, нашей
дружбой и твоими достоинствами. Когда наши кареты разъехались, я все спрашивал
себя - что, я видел тебя в последний раз? И хотя мне хотелось сказать "нет", мои
страхи говорили "да"! Я припомнил дни моей юности и вижу - их не вернуть. Теперь
я спускаюсь с горы, на которую карабкался пятьдесят два года, и, хотя бог
наделил меня крепким сложением, в нашей семье не заживались на этом свете.
Думаю, что вскоре буду навеки замурован в чертогах моих отцов. Мысли эти сгущают
тени и окрашивают в печальные тона как всю картину, так и мои перспективы еще
увидеться с тобой".
Предчувствия не обманули старика. Только через сорок лет Лафайет, сам старик,
выбрался в Америку и, обливаясь слезами, стоял у могилы своего друга и героя,
шепча бескровными губами: "Я помню, я помню..."
В Маунт-Верноне Вашингтон снова был бок о бок с Мартой. Она была достойной
спутницей жизни Отца Страны, но с пугающей очевидностью он видел, что после
смерти сына никто не мог заполнить ее сердца. Герой Америки рассеял врагов, а в
этом был бессилен. Унизительное открытие. Ему казалось, что Марта угасает. Его
бы это не удивило - на рубеже войны и мира немало людей, которых он хорошо знал,
ушли в могилу. Величественный лорд Фэрфакс не пережил победы своего молодого
протеже под Йорктауном, умер супруг племянницы Бетти, ушел брат Самюэль, оставив
долги и недобрую память.
Марта "почти всегда нездорова... - отмечал супруг. - Лихорадка и колики
высасывают из нее все силы". По профессии и темпераменту он философски относился
к жизни и смерти. Но умереть без потомства! Не прошло и месяца после
торжественной церемонии сложения обязанностей главнокомандующего, как Вашингтон
попросил конгресс вернуть ему документ о назначении командующим всеми армиями
Америки. "Бумага, - объяснял он конгрессу, - может послужить моим внукам через
пятьдесят или сто лет поводом для размышлений, если они, конечно, будут склонны
к ним". Он получил документ в изящном ларце, но где эти внуки? Покойных детей
Марты Вашингтон все же не считал своими, он иногда говорил: "У меня нет семьи...
Мне не о ком заботиться".
Теперь болезнь Марты. Если она умрет, то будет ли у него ребенок от новой жены?
Он опасался, что нет, если "я женюсь на женщине моих лет". Тогда, быть может,
предложить руку девушке? "Нет, пока у меня сохранится разум, я не женюсь на
девушке". Заколдованный круг тягостных размышлений. Неизбежно приходила мысль:
"Если г-жа Вашингтон переживет меня, совершенно очевидно, что я умру без
потомства". Он мог сделать и сделал только одно - в завещании предусмотрел, что
его ребенок, если таковой как-то появится, унаследует все.
А жизнь шла своим чередом. Он был патриархом большого клана - двадцать два
человека значились его племянниками и племянницами. Многих живущих в тени
великого человека он почти не знал, некоторых искренне любил. Вдова беспутного
сына Марты Элеонора решила выйти замуж, но четверо детей от первого брака
представлялись чрезмерным приданым. Марта души не чаяла в трех внучках и внуке,
как хотела счастья своей невестке. Спросили совета Вашингтона, он ответил
письмом, изобличавшим здоровое уважение к суждению женщин: "Отец и мать (будущие
супруги) налицо и вполне компетентны дать совет, и вообще очень уместно в таком
интересном деле спросить их мнение. Что до меня, то я никогда не советовал и
никогда не буду советовать женщине, отправляющейся в матримониальное
путешествие, во-первых, потому, что я никогда не мог уговорить хоть одну выйти
замуж против ее воли, и, во-вторых, потому, что я знаю - бесполезно советовать
ей не идти под венец, если она решилась на это".
Он облегчил матримониальное путешествие Элеоноры - к великой радости Марты,
усыновил внучку Нелли и внука Джорджа. В Маунт-Верноне жизнь пошла по-новому и
мучительно знакомому кругу, хотя годы были не те. Семья разрасталась - в нее
вошла дочь покойного Самюэля, ее неряшество стало предметом заботы, помимо
государственных дел, Вашингтона. Жаловавшиеся на скверное здоровье племянник
Вашингтона полковник Августин и овдовевшая племянница Марты Фанни Бассетт
кончили затянувшиеся курсы лечения решением пожениться. Перед тем как сочетаться
браком, Августин поехал укрепить силы на целебные источники, там в свое время
молодой Вашингтон был с незабвенным Лоуренсом. В письме Лафайету Вашингтон с
мрачным юмором комментировал: Августин хочет набраться здоровья, "достаточного
для матримониального путешествия на фрегате Ф. Бассетт, на борт которого он
намеревается взобраться в октябре. Насколько предприятие безнадежно, оставляю
судить тебе. Если дело так обстоит, то средство, избранное для лечения, как бы
ни было приятно сначала, конечно, будет очень сильным". Вашингтон надеялся, что
Августин и Фанни, ставшие супругами в конце 1785 года, будут жить постоянно в
Маунт-Верноне и помогут по хозяйству. Августин сменил Лунда в качестве
управляющего.
Внешне холодный человек, Вашингтон, освобожденный от руководства войной,
постоянно обременял себя заботой о родственниках, друзьях и их детях. Он ссужал
деньги, оплачивал образование нескольких молодых людей. Остро ощущавший всю
жизнь недостаток своего образования, он высоко ценил его у других. Он
вознамеревался подарить "академии" в соседнем городке тысячу фунтов стерлингов
для оплаты обучения бедных студентов. Выяснив, что обещанной суммы не собрать,
он удовлетворился ежегодной передачей пятидесяти фунтов, что составило бы
обычный процент с тысячи. Эту сторону своей жизни Вашингтон старался держать в
тени. Почти никто так и не узнал, что, когда в 1786 году скончался любимый
генерал Грин, Вашингтон предложил усыновить его сына.
Вашингтоны в глазах общества были респектабельной, стареющей четой. Марта верно
выполняла свою роль хозяйки дома, и если вспыхивали ссоры, то по пустякам. Она
никак не могла разделить привязанности мужа к собакам. Когда любимец Вашингтона
Вулкан, пес чудовищных размеров, испортил очередной званый обед, стащив с
праздничного стола окорок ветчины, она разразилась бранью, помянув лающие своры,
заполонившие Маунт-Вернон, и малопонятную страсть мужа. Вашингтон хохотал, но в
других случаях ей не всегда удавалось быстро привлечь его внимание. Обычно
Марта, которая была много ниже супруга, долго дергала его за пуговицу камзола,
прежде чем он склонял к ней улыбающееся лицо. В письме к секретарю конгресса Ч.
Том-сону Вашингтон как-то заметил: "Если бы г-жа Вашингтон знала о том, что я
приглашаю Вас заехать, я убежден, она бы привела массу аргументов в пользу
приглашения г-жи Томсон. И не успела бы она хотя бы наполовину размотать нить
своей речи, более чем вероятно, что я с готовностью уступил бы силе ее доводов".
Она стала неудержимо болтливой к старости, Марта Вашингтон.
Только в феврале 1785 года Вашингтон нашел в себе силы проделать короткий и
знакомый путь. Он посетил место, где некогда стоял Бельвуар, сожженный в годы
войны. Больше года его преследовал кошмар, вечерами, когда он выходил из дверей
Маунт-Вернона, он пристально смотрел влево, надеясь вопреки надежде увидеть
огоньки Бельвуара. Тьма давила, и он поникший возвращался в дом, ярко освещенный
канделябрами с зеркальными отражателями. На месте Бельвуара он нашел мучительно
знакомое по годам войны пепелище. Руины некогда дорогого дома ничем не
отличались от многих виденных им.
Глухое отчаяние и мольба пронизывают письмо, отправленное им Фэрфаксам в Англию.
"Я горячо хотел бы, чтобы Вы и г-жа Фэрфакс вновь поселились в нашей стране, и
считайте Маунт-Вернон своим домом, пока Вы удобно не обстроитесь. Г-жа Вашингтон
со всей искренностью присоединяется к просьбе. Я никогда не бросал взора в
сторону Бельвуара, не думая прежде всего об этом. Но увы! Бельвуара больше нет.
Позавчера я проехал верхом по руинам. То действительно руины. Жилой дом и два
кирпичных здания истерзаны пожаром, стены очень повреждены. Другие здания
заброшены и приходят в упадок под давлением времени. Я думаю, все они скоро
превратятся в руины. Когда я взглянул на все это, я думал о том, что самые
счастливые дни моей жизни были проведены здесь, я не мог припомнить ни одной
комнаты в доме (теперь от них остались только следы), в которой мне не было бы
хорошо, и я бежал оттуда. Я вернулся домой с душевной болью, усугубленной
сравнением".
Фэрфаксы не согласились. Салли оставалась за океаном.
Таковы считанные факты, позволяющие, пусть условно и в грубой форме,
реконструировать внутренний мир Вашингтона, то есть то, что прозаически
называется личной жизнью. В его время говорили, что он был склонен к меланхолии,
Т. Джефферсон, поближе узнав земляка, задумчиво отметил - Вашингтона всегда
"преследовали мрачные опасения". Сам герой знал средство, как не пасть их
жертвой. Быть всегда занятым, плыть в стремительном потоке дел, а для этого у
него были поистине неисчерпаемые возможности.
Слава! Пьянящий водоворот с головокружительной быстротой засасывает Вашингтона.
Стоило ему осесть в Маунт-Верноне, как дом стал вожделенной Меккой паломничества
бескорыстных и корыстных служителей культа Отца Страны.
Явился туземный гений - скульптор Д. Райт. Он не очень надеялся на свой талант и
поэтому потребовал снять маску с лица. "Я согласился, - писал Вашингтон, -
довольно неохотно. Он намазал маслом мне лицо и, положив меня пластом на
кушетку, стал покрывать его гипсом. Когда я был в этом смехот
...Закладка в соц.сетях
