Жанр: Мемуары
Воспоминания
...В годы
революции испанского народа 1936—1939 гг. была организатором и руководителем
Союза антифашистской интеллигенции. Эмигрировала в 1939 г. во Францию, затем в
Аргентину. Активный участник борьбы за мир.
летного оформления. Спектакль прошел с огромным успехом, после этого Захаров
сразу вышел
на мировую арену
, а я впервые удивилась мной содеянному. Не
обошлось и без забавного происшествия: так как я тогда еще не освоила
удовольствия выходить на вызовы публики, то и на премьеру
Фонтана
я решила,
что выйду раскланиваться публике с артистами после последнего акта, а до этого я
быстро проскальзывала в конце антракта на свое место в партере, когда свет в
зале был уже погашен. Так было и после третьего акта. Только я уселась рядом с
мужем у среднего прохода в восьмом ряду, как свет в зале вновь зажегся и
одновременно меня просто вырвал с моего места Печковский, знаменитейший тенор
театра, всенародно облобызал меня и потащил в самый центр зала, под большую
люстру, и, крикнув публике, что вот я и есть художник Ходасевич, предложил меня
приветствовать. Трудно рассказать, что я пережила, а думала об одном: только бы
не упасть в обморок. Печковский еще раз меня расцеловал и торжественно провел на
мое место под овации. Наконец свет погасили, заиграл оркестр. Меня знобило, а
где-то — что греха таить — было и торжество. Андрей Романович сочувственно пожал
мне руку и прошептал:
Успокойся
. После случившегося я почти храбро вышла по
окончании спектакля на сцену со всем коллективом, работавшим спектакль, и
раскланивалась без неловкости.
В ТЕССЕЛИ
Алексей Максимович приглашал меня приехать в Крым, в Тессели, где по требованию
врачей он проводил зиму и весну. Осуществить эту поездку мне удалось в конце
ноября 1934 года. Мне позвонил из Москвы по телефону Крючков и сказал, что
Алексей Максимович неважно себя чувствует и хорошо бы мне навестить его.
Я знала, как мучительно тяжело переживает Алексей Максимович смерть Максима.
Маленькие внучки Алексея Максимовича — Марфа и Дарья — уже учились в школе и
вместе с матерью находились в Москве. Я решила хоть на несколько дней съездить к
Алексею Максимовичу... Мне удалось уладить мои дела в театрах, я выехала в Крым.
Через полтора суток я высадилась на вокзале в Севастополе, где меня встречал
Ракицкий. Нас ждал автомобиль.
10*
...Машина остановилась у крыльца одноэтажного дома, построенного без особых
архитектурных причуд, из грубо отесанных серых камней. В дверях я попала в
объятия всеми любимой Липочки. С 1929 года она следила строго и неотступно за
здоровьем и режимом Алексея Максимовича, а он любил шутить и подтрунивать над
ней.
А вот и сам Алексей Максимович! Он вышел из своего кабинета мягкой, неслышной
походкой, с добрыми, ласковыми глазами и приветливо сказал:
— Наконец-то пожаловали! Вот это хорошо!
Я сразу же спросила его о здоровье и о работе. На первое, хитро подмигивая в
сторону Липочки, он ответил:
— Здоровье? Это я от вас, пожалуй, скрою! Ишь, какая вы любопытная! Вот
поживете тут — сами увидите!— А на второе сказал:— Очень много работы... тружусь
над
Сам-гиным
, пишу статьи, предисловия, нравоучения молодым писателям. Да не
только их приходится
нравоучать
... А ведь все это нужно! И как много всего
нужно!.. И еще, как всегда,— редактура. Даже любопытно: до чего же некоторые
безграмотно и неряшливо пишут!
В два часа мы собрались за обедом в столовой, Алексей Максимович расспрашивал
меня о наших ленинградских и московских знакомых. После моего краткого
отчета
он с юмором, но слегка раздраженно сказал:
— А вот меня опять сослали сюда, да еще посадили под стеклянный колпак, и под
праздники милый человек Липа приподнимает колпак и мягким веничком смахивает с
меня слегка накопившуюся пыль, приговаривая:
Пыль — это очень
вредно, Алексей Максимович!
А я говорю ей:
Что там пыль — жить вообще
вредно!
После обеда Алексей Максимович повел меня в парк с тенистыми аллеями и дорожкой,
спускающейся к самому морю. Восхищенно глядя на окружающий пейзаж, говорил:
— Видите, какие красоты у нас в Крыму — не хуже Италии!
Показывая мне большой серо-зеленый камень, в рост человека примерно, странно
выбитый в разных местах, Алексей Максимович сказал:
— Вот завтра покажем вам, как все мы тут трудимся — откалываем куски этого
камня, ими будет выложен бассейн, который собираются сделать. Сегодня по случаю
вашего приезда решили устроить день отдыха. Да вот и дождь начинает
накрапывать! Идемте в дом...
Наутро машина привезла приехавшего из Москвы П. П. Крючкова. Алексей Максимович
в тот день плохо себя чувствовал, мало выходил из своего кабинета и рано ушел
спать. А мы долго сидели за чайным столом и мирно беседовали. Около двенадцати
часов ночи Крючкова позвали к телефону, который находился в одном из деревянных
флигелей. Звонок был из Москвы, сообщили, что в тот день (это было 1 декабря) в
Ленинграде в Смольном убит Сергей Миронович Киров.
Мы были совершенно потрясены и пришиблены. Решено было до утра ничего не
сообщать Алексею Максимовичу. Мы долго не расходились по своим комнатам.
Казалось, что стало очень холодно и неуютно в доме. Вдруг послышалось какое-то
грохотанье по дороге. Оказалось, что это приехала на грузовиках военная охрана,
присланная по распоряжению Москвы для охраны Алексея Максимовича.
Наутро, когда он вышел пить кофе, Крючков сообщил ему о смерти С. М. Кирова.
Алексей Максимович побледнел, сильно закашлялся и ушел к себе в кабинет. Звонили
в Москву, узнавали подробности, но их не было. После обеда Алексей Максимович
все же позвал всех дробить камень, но скоро бросил инструмент, сел на скамейку,
стоявшую поблизости в аллее, и как-то внезапно, сразу же заснул, опершись обеими
руками на палку и сильно сгорбившись. Таким болезненным и старым я его еще не
видела и впервые так остро и горестно осознала, что Алексей Максимович смертен,
как и все.
1935 год. Он примечателен для меня. Делаю балет
Эс-меральда
. Ее танцует
Татьяна Вечеслова. На примерке костюма выяснилось — мы обе комики. Смеялись до
слез и развеселили весь цех. Таня стала моей ежедневной необходимостью, а я —
ее. Она необычайно талантлива, артистична, хватает все на лету (иногда даже во
вред себе, но таков темперамент). Создала образ Эсмеральды настолько
разносторонний — и лирический, и трагический,— что в третьем акте танец ревности
доводил даже мужчин до слез. На спектакле зрительный зал пестрел белыми носовыми
платками. Мой муж говорил:
Устрой мне сегодня билет на Эсмеральду
— хочется
поплакать!
Таня — лучшая Зарема, да и все, что бы ни танцевала, всегда лучшее.
Ленинград ее любит и ценит. С Улановой они со школьной скамьи подруги. Дарования
и характеры — противоположные, но любят друг друга. Нет предела Та-ниным
выдумкам, часто эксцентричным. У нее все через
край. Бывало, мы спим. Звонок по телефону в два-три часа ночи:
Валюта, а вам с
Диди слабо приехать сейчас к нам?
Диди вызывает такси, и мы, надев поверх пижам
пальто или шубы, едем на улицу Росси, захватив, если есть, вина. Нас встречает
муж Татьяны. Располагаемся все, как на тахте, на огромной кровати, покрытой
голубым стеганым одеялом. В середине поднос с вином и бокалами. Поговорить
всегда есть о чем. В выдумках мы, пожалуй, соответствовали друг другу, но в
быстроте их реализации и выразительности форм Таня опережала — она актриса и
всегда может и хочет
на публику
, я же просто для себя...
Вскоре после начала дружбы с Татьяной Вечесловой познакомилась с ее друзьями
Надеждой Соломоновной Эйгенсон и Романом Аркадьевичем Грутманом. Очень добрая,
культурная, отзывчивая чета. Он банковский деятель, она экономист. Любят
литературу и искусство и разбираются в них. Я многим им обязана, особенно в
последний период болезни Виктора ', они показали себя как настоящие друзья,
несмотря на то что сами туберкулезники, а может, именно поэтому. Да и после
смерти Виктора они были ко мне чрезвычайно внимательны. Роман Аркадьевич умер от
инфаркта, а Надежда Соломоновна еще жива, в Ленинграде и работает. Конечно, мне
везло на доброту человеческую. Но, к сожалению, в последнее время сталкиваюсь
много и со злом. Мне говорят, что это нормально, а я — белая ворона... да еще
избалованная. Какие глупости!
В ГОРКАХ. ПРИЕЗД РОМЕНА РОЛЛАНА
Эсмеральда
мне удалась. Год был перенасыщен разнообразием, а летом — поездка
по Волге с Алексеем Максимовичем.
Лето 1935 года. Еду в Горки. Туда приехали Ромен Роллан с женой. Переписка и
дружба Алексея Максимовича с Ролланом длилась много лет, а лично общаться они
будут впервые. Алексею Максимовичу хочется, чтобы Роллану было интересно,
приятно, удобно и чтобы ему по1
Басов Виктор Семенович (1901 —1946) — театральный художник. Создавал декорации
в Ленинградском театре комедии, Большом драматическом, в студии С. Радлова,
совместно с В. Ходасевич — в драматическом театре имени Пушкина. Второй муж В.
М. Ходасевич.
нравилась Страна Советов. Жена Роллана Мария Павловна — русская: переводчиков не
нужно. Она очень деловая, светская. Подвижнически обхаживает Роллана, у которого
умирающий вид. Кажется, что это восковая фигура из музея Грэвен. Похож на
пастора — всегда в черном, стоячий крахмальный воротник без отвернутых уголков.
На плечах накинута пелерина. Если он садится, Мария Павловна немедленно
прикрывает ему ноги пледом. Трудно поверить, что он написал
Кола Брюньона
и
другие могучие свои произведения. До чего же он талантлив и бодр духом, будучи
таким немощным! Прожили Ролланы в Горках около месяца.
В Москве гастролировал ансамбль грузинской песни и пляски. Алексей Максимович
узнал и просил Крючкова устроить
гастроль
ансамбля в Горках для Ролланов.
В Горки приехали человек двадцать пять грузин и гурийцев с руководителем. Они
показали лучшее, что умели: то замедленные, то бурные, с кинжалами танцы,
многоголосое пение и музыку на неведомых нам инструментах. Программа шла больше
часа. Потом был устроен завтрак с грузинским вином. Алексей Максимович
необычайно деликатно и, я бы сказала, элегантно держался на втором плане,
предоставляя Роллану и Марии Павловне быть хозяевами
приема
и положения.
Пили вино, произносили изощренные тосты, пели здравицы и песни. Роллан сидел
ошеломленный. Особенно его заинтересовали и восхитили песни гурийцев. Он даже
сравнивал их мелодии и музыку с Бетховеном и говорил, что обязательно напишет об
этом подробно и с доказательствами.
Вопрос о перевоспитании беспризорников и малолетних преступников волновал
Алексея Максимовича. Он бывал в знаменитой Болшевской колонии. Когда приехал
Ромен Роллан, Алексей Максимович решил пригласить бол-шевцев в Горки для показа
их самодеятельности. Об их необычайном худруке Алексей Максимович уже много
рассказывал мне. Крючков привез этого человека в Горки для осмотра дома, чтобы
решить, где и как будет происходить концерт... Вошел невысокий человек, походка
пружинистая, лет сорока пяти, рыжеволосый, рыжебородый (волосы вьются). Глаза
серо-голубые, острые. Очень чист, и все аккуратно оправлено; никакой развязности
— дело есть дело. Видимо, привык говорить немного и обдуманно. Крепкое
рукопожатие и глаза в глаза. Когда Алексею Максимовичу кто-нибудь нравился, он
так чарующе и почти
влюбленно глядел, что приголубленные таким приемом люди начинали сразу
чувствовать себя хорошо и уверенно. Липочка разливала чай. Начался разговор
Алексея Максимовича с приехавшим. Я была вся внимание, так как знала, что в
прошлом (не таком уж далеком) это был один из лучших в мире взломщиков сейфов.
Теперь ему вполне доверяют, и вот он пьет чай у Горького. Алексей Максимович о
многом его расспрашивает. Он охотно рассказывает — хорошим, культурным языком,
толково и без позы. В ближайший праздничный день, часа в два, приехали на
автобусах болшевцы. С ними приехал их шеф Погре-бинский — он явно волновался.
Выступления проходили на огромной террасе второго этажа. У многих
артистов
чувствовался талант, увлеченность — у всех. Алексей Максимович, конечно,
смахивал слезы, а Роллан смотрел на все не моргая. Объявлял номера и острил, как
и полагается конферансье, наш знакомый специалист по сейфам. От волнения и
расторопности у него взмокла рубашка. За ужином были выступления и вне
программы. Все разбились на кружки: литература — вокруг Алексея Максимовича.
Музыка — вокруг Роллана. Изо — около меня. Ребята увлекались, бурлили. Алексей
Максимович смотрел на всех с любовью, на прощание сказал напутственное слово.
Благодарил и выступавших и руководителей.
ПОЕЗДКА ПО ВОЛГЕ
По правде сказать, мне тяжело вспоминать о поездке Алексея Максимовича по Волге
от Горького до Астрахани и обратно летом 1935 года. Она была организована в
качестве необходимого приятного и веселого отдыха. Меня пригласил принять в ней
участие Алексей Максимович, и я очень обрадовалась. Вместе с Алексеем
Максимовичем ехали: вдова его сына Надежда Алексеевна (Тимоша), ее дети Марфа и
Дарья, их воспитательница Магда, приятельница Надежды Алексеевны певица Настя,
Липочка, я, старый знакомый Горького доктор Левин, секретарь Горького Крючков и
— до Сталинграда — Ягода и Погре-бинский.
В Горький мы приехали поездом. На автомобилях нас доставили на берег Волги, где
у одной из отдаленных пристаней стоял небольшой, только что построенный пароход
Максим Горький
. Увидев свое имя на носу парохода, Алексей Максимович поежился
и сказал:
— Можно бы и без этого.
На вокзале его встречали местные власти. Алексей Максимович не мог отказаться
посетить Сормовский завод, где его ждал весь коллектив. Распределив вещи по
каютам, наскоро выпили кофе, перекусили и поехали на завод. Жара была
труднопереносимая, Алексей Максимович плохо дышал, но бодрился. На заводе мы
были недолго, осмотрели цеха и поехали в музей. Алексей Максимович остался на
заводе — там был организован митинг.
К обеду мы все вернулись на пароход. Духота и жара усиливались, и бедный Алексей
Максимович прошел к себе в каюту бледный и задыхающийся. Раздобыли вентиляторы в
его каюту и в столовую. Мы пошли помыться и переодеться: в городе было очень
пыльно. Когда я переодевалась, почувствовала толчки — пароход вздрогнул. Это мы
отчалили, и началось наше путешествие.
Я все время ощущала какую-то неловкость, а главное, я видела, как плохо все
переносил Алексей Максимович и как с каждым днем ему становилось все хуже. Часто
он уходил к себе в каюту, и Липочка то и дело таскала туда кислородные подушки
(баллон с кислородом стоял в трюме, и Крючков или Липа наполняли подушки в
запас). Надо сказать, что над нами часто висело свинцовое покрывало туч, дождь
не проливался, и казалось, что это серое покрывало нас придушит. Пароход трясло
от машин, работавших с шумом и без передышки (за исключением наших редких
стоянок у пристаней). Мне казалось, что из нас сбивают гоголь-моголь.
В таких случаях уже и посуда прыгала на столе. Алексей Максимович, побарабанив
пальцами по столу, уходил к себе.
Когда наш пароход приближался к большим городам, к нему подходили моторные
катера, и по спущенному трапу входили к Алексею Максимовичу гости — партийные и
советские руководители тамошних мест. Алексей Максимович принимал их с радостью,
угощал вином и чаем, расспрашивал о работе и людях тех районов. Обычно он потом
с восторгом рассказывал нам об этих товарищах. Это были чаще всего молодые
энтузиасты. У них с Алексеем Максимовичем шло взаимное
оканье
— он расцветал на
глазах, влюбленно смотрел на них, говорил им хорошие, бодрящие слова и задавал
вопросы, вгрызаясь в самые актуальные стороны волжской жизни.
Алексей Максимович еще в Москве сказал, что он хотел бы последний раз в жизни
полюбоваться Волгой. Но, кроме
него и меня, мало было сочувствующих этому зрелищу,' и это его злило. Ему
было дорого все, и старое и новое, что он видел на Волге. Я чувствовала, что он
с этим всем прощается.
Когда пароход подходил к Царицыну, была уже почти ночь. Картина открылась
феерическая — на протяжении более двадцати километров весь берег был усыпан
огнями: это шла работа в цехах новых заводов. Алексей Максимович был ошеломлен и
стоял на палубе не шелохнувшись еще долго после того, как мы миновали последние,
уже редкие огоньки. Ночь была нежаркая, и я заметила, что он легче дышал.
После Царицына стало тише, уютнее и веселее. Да и небо прояснилось, стало не так
душно. Алексей Максимович чаще появлялся на большой палубе и общался с детьми.
При приближении к Астрахани сильно запахло рыбой. Когда мы стояли у пристани, к
корме подплыли лодки с мальчишками — они предлагали купить у них арбузы; Алексей
Максимович сказал, чтобы я взяла у Липы веревку и денег. Когда я вернулась, он
быстро бросил мальчишкам в лодку конец веревки и завернутые в бумажку деньги,
крикнул им, чтобы привязывали арбуз, а он потащит его наверх. Вдруг один из
мальчишек, всмотревшись в Алексея Максимовича, тянувшего его арбуз, завопил:
— Да ты кто будешь — уж не Максим ли Горький?
— Да нет,— отвечал Алексей Максимович,— я даже на него и не смахиваю, это
пароход так называется.
— Врешь!— кричали в лодке.— Мы-то тебя знаем, небось на картинках видали!
— Ну, может, я его брат, да и то вряд ли.
Тут поднялся такой визг, шум и набралось столько людей на берегу, что Алексей
Максимович с арбузом под мышкой быстро скрылся. Потом он много рассказывал нам
об Астрахани, о рыбных промыслах, о Каспийском море и многое вспоминал о своей
молодой жизни на Волге. Рассказывая, он сразу молодел, и глаза делались
веселыми.
На обратном пути Алексей Максимович был великолепным гидом: он то и дело
говорил, чтобы мы не пропустили то одно, то другое, то на правом, то на левом
берегу.
Где-то недалеко от Астрахани мы увидели у воды какую-то странную каменную
постройку, похожую на средневековый замок. Алексей Максимович сказал, что это
буддийский храм, рассказал его историю и неожиданно вспомнил стишок:
— Едет рыцарь на коне, приблизительно ко мне.
Я пришла в восторг и спросила, не он ли это сочинил.
— Да что вы — я ведь писатель весьма серьезный,— и ушел, ухмыляясь.
Все же я думаю, что это был его экспромт.
В Казани решено было сделать остановку — опять небо свинцовое, духота. Алексей
Максимович хотел отдохнуть от тряски и шума машин. Он посоветовал нам показать
Казань внучкам, а сам остался на пароходе, и, чтобы его не осаждали на пристани,
попросил капитана отойти от берега и стать на якорь.
Когда мы закончили осмотр города и, измученные, оказались на пароходе, Алексей
Максимович сказал, что он мечтал, чтобы мы подольше не возвращались: уж очень
хорошо было без тряски — и мысли и сердце немного пришли в порядок. Предложили
ему еще отдыхать, а он ответил:
— Хорошенького понемножку,— и попросил капитана поскорее идти на Горький.
Несколько раз за поездку Алексей Максимович спускался вниз, к команде парохода.
Беседовал с ними, расспрашивал, смешил их. Капитан был очень приятным,
сдержанным человеком, да и всю команду хорошо подобрал, было много молодежи.
Повар изощрялся в приготовлении разных блюд и раздобывании на пристанях свежих и
копченых стерлядей, осетров и раков; в икре свежей недостатка тоже не было. Мы,
конечно, уплетали всю эту вкусноту, а Алексей Максимович хвалил, но, как всегда,
ел мало.
Грустно, конечно, но даже мы, молодые, вернулись в Москву очень усталыми, а что
же говорить про больного Алексея Максимовича!
В начале 1936 года в Ленинграде Малый оперный театр предложил мне оформить
Лоэнгрина
Вагнера. Режиссер из Москвы — Н. Ф. Каверин (у меня сохранилось
много его писем). Дирижер — Штидри ' из Германии. Он гастролировал тогда в
Филармонии и восхищал всех. Экспозиция спектакля Каверина была необычайной:
смесь
Лоэнгрина
со
Снегурочкой
. Макет я делала тщательно
'Штидри Фриц (1883 — 1968) —австрийский дирижер. Работал в Дрездене, Праге,
Берлине, Вене. В 1933—1937 гг. дирижер Ленинградской филармонии. С 1946 г. один
из ведущих дирижеров театра
Метрополитен-опера
в Нью-Йорке.
и долго. Каверину нравилось, а Штидри — еле согласился. Он говорил, что видит
все акварельно и в нежных тонах, воздушно (а я еще с юных лет падала в обморок
от мощности вагнеровских звучаний). В макете в основном был горизонт из
кольчуги, небывало мощный дуб в первом акте и дальше собор из неотесанных камней
с примитивными деревянными скульптурами и т. д. Очень получилось интересно, но
Лоэнгрин
ли? Это так и не выяснилось.
СМЕРТЬ ГОРЬКОГО
В конце мая Алексей Максимович вернулся из Тессели. Дня через два я уже
примчалась в Горки часов в восемь вечера. После смерти Максима и моей поездки в
Тессели мне всегда было беспокойно за Алексея Максимовича. Вбегаю в дом —
Алексей Максимович встречает меня в вестибюле, все мои волнения кончаются: он
неплохо выглядит, и, как всегда, оживляющий душу его ласковый сине-голубой
взгляд. Тут же и Липочка. Он говорит нарочито строго, что мне ужинать придется
сейчас же — он будет ждать меня в столовой. Очень неуютная столовая в Горках —
серая, с бесконечно длинным столом,— но с Алексеем Максимовичем никогда не
бывает неуютно и мало что замечаешь вокруг.
Забегаю в комнату, где обычно живу в Горках, оставляю чемоданчик и бегу в
столовую, где во главе стола сидит Алексей Максимович с папиросой и устраивает
на досуге в пепельнице костер из спичек. Рядом прибор для меня.
— Какие новости? Рассказывайте, но извольте ужинать,— говорит Алексей
Максимович и встает, так как его начинает душить очень сильный приступ кашля.
Наконец это мучение кончается, и он, как всегда, с каким-то слегка виноватым
видом говорит:— Извините, пожалуйста. Видно, и Тессели уже не помогает.— И он
начинает рассказывать, кто его посещал в Тессели, какие новые дела намерен
затеять, а меня расспрашивает про ленинградцев...
Появляется Липочка в белом медицинском халате. Я вижу у нее на лице
беспокойство. Она подходит к Алексею Максимовичу, трогает его лоб и говорит:
— Что-то вы мне не нравитесь — нет ли у вас жара? Я думаю, вам лучше лечь —
пойдемте.
— Вот видите, как меня угнетают в этом доме,— говорит Алексей Максимович, но
видно, что ему нехорошо, и он, не сопротивляясь, следует за Липой.
Назавтра, после обеда, я должна была уехать по делам в Москву. Алексей
Максимович к вечеру того дня совсем разболелся и был уложен в постель. С каждым
днем положение его становилось все серьезнее и серьезнее. Был вызван синклит
врачей. Я по нескольку раз в день звонила по телефону в Горки, разговаривала с
перепуганной Липочкой или Крючковым. Он говорил:
— Звоните мне или сюда, или в Москву, а пока видеть Алексея Максимовича
нельзя.
— Ну, пусть нельзя видеть — я хочу быть в Горках. Отвечает, что неизвестно,
когда будет машина.
Так я и ждала машину до 8 июня, когда меня телеграммой вызвал театр в Ленинград.
Позвонила в Горки. Крючков сообщил, что Алексею Максимовичу лучше и мне разрешат
приехать к нему завтра. Я поблагодарила и сказала, что должна вечером уехать в
Ленинград. Буду оттуда справляться по телефону. Все кажется странным. Уезжаю в
ужасном горе.
Очень мало что знаю о последних днях жизни Алексея Максимовича (может, он
удивлялся, почему меня нет?). Понимаю, что мое присутствие в Горках сочли
нежелательным, но кто... почему? До сих пор не понимаю, и это очень противно.
Хоть бы знать, что Алексей Максимович не удивлялся, куда же я пропала, было бы
легче.
Приехала в Ленинград в смятении чувств и мыслей. Выпускалась премьера, и что-то
надо было еще нарисовать, ходить на примерку костюмов актерам — полная загрузка.
Восемнадцатого июня освободился день, и мы с Басовым поехали в Детское Село к
Алексею Николаевичу Толстому. Было часов двенадцать дня. Когда мы шли с вокзала,
увидели на улице конных милиционеров, торопивших дворников вывешивать на дома
траурные флаги. Я спросила:
Кто умер?
Милиционер ответил:
Великий
пролетарский писатель Максим Горький
. У меня было ощущение, что земля
пошатнулась под ногами...
Толстой был дома и работал. Он еще не знал о смерти Алексея Максимовича...
Сидели мы на террасе долго, молча, какие-то оглушенные, чувствуя себя
осиротевшими и несчастными. Начались телефонные звонки из Ленинграда —
организовывались митинги и формировались делегации на похороны Горького в
Москву.
Помню невыносимо горестный и одновременно очень торжественный вынос урны с
прахом Горького из дверей Дома союзов в Москве. Члены правительства, Алексей
Николаевич Толстой и другие писатели благоговейно неели
на Красную площадь носилки, утопавшие в цветах, на которых стояла урна, и
поставили их на гранитную площадку Мавзолея Ленина. Начался всенародный митинг.
И не было дня после смерти Алексея Максимовича, когда бы я не хотела с ним
посоветоваться или рассказать ему что-то. И всегда жалею, что, когда он был жив,
мало было у нас так называемых
бесед
и всегда была некая обоюдная
стеснительность.
Очень многие осиротели в тот ужасный день смерти Алексея Максимовича Горького.
В ОДЕССЕ. БАБЕЛЬ
После смерти Максима и Алексея Максимовича счастливая моя жизнь померкла.
Радости пошли на убыль. Оставалась интенсивная работа. Беспечная молодость уже
позади, а наивность, к сожалению, и до сих пор сохранилась... Видя меня в мраке
после похорон Горького, Басов предложил мне поехать с ним отдохнуть в Гагру.
Жить можно в роскошной вилле покойного лейб-хирурга Федорова, с вдовой которого
он договорился &mdas
...Поділитися у соцмережах
