Жанр: Мемуары
Воспоминания
... камушки расписывает, а
жена продает. Какой-то короткий разговор, и я иду искать гостиницу бывшего
повара Алексея Максимовича — Катальдо. Нашла. Приветствует; дал очень хорошую
комнату. Нашла Синьорелли, повидались, и я пошла усталая спать.
Дивное утро. Брожу по улочкам и вдруг вижу: медленно и величаво идет мужчина в
ярчайшем восточном халате, в тюрбане, голые ноги, сандалии — загорелый красавец
с черной ассирийской бородой... Что-то как будто знакомое... за ним семенит
толстенький человечек коммерческого вида в
приличном
костюме, в панаме, несет
этюдник с красками, складной стул и большущий зонт, какие употребляют художники,
когда пишут при солнце. Обгоняю эту пару, чтобы еще вглядеться в
ассирийца
, и
узнаю, а он меня — это художник Александр Яковлев, о выставке которого слышала в
Париже. Вот так встреча! Он идет купаться и на этюды — предлагает встретиться
вечером в кафе.
Вечером я пришла. Яковлев в смокинге (все равно — красив очень) ждал меня за
столиком. (Мы встречались, правда немного, в Петербурге в 1916—1918 годах.) Я
стала его расспрашивать, как и что. Он
зажатый
, но рассказал, что участвовал в
автопробеге машин Ситроена в Африке, сделал много зарисовок разных туземцев,
вплоть до дикарей. Он виртуоз в рисунке. Кое-что удалось и написать. Вернулся в
Париж, написал африканские картины. Была выставка, успех, все распродал — куча
денег. Очень многое купил сам Ситроен.
— Вот человек, которого вы утром видели со мной, один из служащих Ситроена,
приставлен ко мне его хозяином, чтобы я не продал что-либо из того, что
произвожу, на сторону. Думаю: тем лучше, и пусть носит мой профессиональный
инвентарь. Вот видите, как я прекрасно устроился. Давайте чокнемся: за нашу
встречу, благополучие и процветание. К сожалению, мы идем в жизни разными
дорогами. А вот и мой
слуга
, надо идти на деловое свидание. Простите, что не
могу вас проводить...
Впоследствии узнала, что он женился на дочери Ситроена или владельца газеты
Matin
. А может, это одно лицо?
Однажды приносят на имя Алексея Максимовича извещение из Неаполя с железной
дороги о том, что на имя Горького пришла посылка, которую надо получить. Тимо-ше
была оставлена Алексеем Максимовичем доверенность, и мы с ней поехали в Неаполь,
чтобы получить посылку. Приехали. На товарном складе нам находят присланное — мы
глазам своим не поверили и ужаснулись: надо получить много огромных ящиков — не
меньше чем полвагона. На одном грузовике и не уместить! Уговариваемся, что на
следующий день вывезем эту
посылку
... И вот ящики уже распаковывают во дворе
II Sorito
. Это оказались запоздавшие к шестидесятилетию Алексея Максимовича
дары хохломской артели. Там были и шкап и шкапчики, и полки и полочки, и ларцы и
ларчики, кресла, стулья, столики, шахматный столик, очень много разных петухов,
уток, павлинов, ковшей, ложек, мисок... Еле все разместилось в большой комнате
Алексея Максимовича. Были присланы и валенки, белые с красным узором. Мы созвали
всех знакомых итальянцев из Сорренто и Неаполя и показывали им эти, для них
экзотические, предметы. Они пришли в неописуемый восторг.
Перед самым моим отъездом от Максима письмо — сообщает, что они с отцом
возвращаются через Берлин, где пробудут несколько дней, и адрес, где
остановятся. Приехав в Берлин, я сразу же поехала к ним. Встретились и радостно
и грустно, и времени не было расспросить о поездке. На следующий день они
уезжали в Сорренто, а я домой, в Ленинград. Провожая Алексея Максимовича, на
вокзале я думала, что сердце мое разорвется, и никак не могла сдержать слез.
Тогда я поняла, что меня здорово потрепала болезнь, а Алексей Максимович
говорил, что напрасно я еще не пожила в Сорренто и что он не уверен, примут ли
меня, такую тощую и зеленую, в Союзе.
В конце года Алексей Максимович писал мне:
Дорогая Купчиха,
письмо Ваше я получил давно, месяца
за два до сего дня, а ответить не мог, и все это время меня кусали мухи совести
моей. Теперь мух осталось только две, потому что стало холодно, и, кроме
Горького, нечего
есть, все уехали. Горький пишет разные штуки и так накуривает у меня в комнате,
что дышать нечем и кончалов-ские картины закоптели.
Читаю замечательно скучные и устрашающие книжки о женах: Пальмера Книгу о
жене
, Зудермана О жене
и вообще все о них. Если б я знал, что они такие,—
никогда бы не женился. Вообще Вселенная устроена отвратительно, воет ветер,
дождь хлещет, бухает какой-то мокрый гром, и это возбуждает такой кашель, что
бумаги со стола летят сразу ко всем чертям. Больше никаких новостей нет, если не
считать дверь. Ее построили внизу на лестнице, чтобы ветер и собаки не лезли к
детям, но так построили, что ее видишь лишь после того, как стукнешься об нее.
Вообще — все против меня.
В одной книжке, тоже скучной, какой-то болван спрашивает болванку: Как ты
думаешь, Алис, зачем живут люди?..
Вот негодяй! Молчал бы.
Тоже и Вы — сообщаете новости: Ленинград красят в желтое
. Я же не маленький, я
сам видел это.
А если хотите прочитать хорошую книжку, так — это Мед и кровь
Колоколова.
Шкловского Гамбургский счет
—не читал. Развернул книжку и почти на каждой
странице: Горький. Нет,— думаю,— прочитаю после, когда у меня бронхит будет.
Из Херсона мне пишут, что там бывший дьякон зажигалку проглотил. Это еще не
формализм, но уже кое-что. Петух поет, пастух играет
—вот типичный стих
Пушкина. От таких стихов архиереи толстели
— это похоже на Шкловского? А из
Херсона ему никогда никто не писал.
Мне же вот написали из Москвы:
Судьба число своих насмешков Добавила еще одним: Приехал литератор Пешков И
снова вдруг исчез как дым
.
Дальше — неприлично.
Будьте здоровы, Купчиха. Всего доброго. Очень устал.
20/ХП - 28.
А. Пешков '
Хорошо?
Пишите.
Подпись разрисована цветочками. (Прим. авт.) А слово
пишите
перевернуто.
(Прим, ред.)
МАССОВЫЕ ПРАЗДНЕСТВА
С. Э. Радлов получил из ЦК ВЛКСМ предложение сочинить сценарий и поставить в
Москве массовую инсценировку на стадионе
Динамо
для закрытия Первого
Всесоюзного слета пионеров в августе 1929 года. Он едет в Москву для
переговоров. Соглашается. Художником буду я. Мы с ним сработались и понимали
друг друга с полуслова. Я очень счастлива — оформление таких празднеств для меня
даже интереснее, чем работа в театре.
В помещении театра Мейерхольда, уехавшего на гастроли, организуем творческий
штаб. У Радлова и у меня помощники — молодые режиссеры, ученики Мейерхольда.
Эскизы мои одобрены и отданы в мастерские
Мосфильма
, костюмы — в театральные
пошивочные мастерские. Нужно достать высокие пожарные лестницы, при помощи
которых должен неожиданно
вырастать
задуманный мною город, символизирующий
стройку и индустриализацию Страны Советов. Узнаю, что в Москве имеются немецкие
пожарные машины
магирус
с выдвижными лестницами тридцатипятиметровой высоты.
Получить их можно только с согласия главного брандмайора города. Решила
попробовать. Верила, что мой энтузиазм подействует. Отправилась. Прием мрачный:
— В лестницах я вам отказал по телефону. Что вы хотите еще?
— Хочу все же несколько лестниц
магирус
да и меньших. Я вам
сейчас расскажу, как все будет интересно, и вы дадите разрешение, я не уйду,
пока вы этого не сделаете!— сказала я весело и угрожающе, поудобнее
расположившись в кресле.
Он улыбнулся:
— Да видели ли вы вообще пожарные лестницы в действии?
— Конечно, но не
магирусы
—в Ленинграде я их уже применяла.
Наконец, тяжело вздохнув, он сказал:
— У меня в некоторых пожарных частях имеются устаревшие лестницы
на двенадцать метров — вот их я вам могу дать, чтобы отделаться.
В конце концов я получила заверение, что нам дадут на репетиции и на спектакль
несколько
магирусов
и меньшие лестницы. Я поблагодарила и сказала, что нам не
зря дадут
магирусы
—они, наверное, удачно выполнят
и
непожарное
задание. Обещала прислать пригласительный билет, чтобы убедиться,
что я говорю правду.
Середина августа. Я еще бегаю по мастерским, даю указания и рьяно борюсь за
качество. Многое получается неплохо.
Москва расцветилась отрядами пионеров в белых рубашечках и красных галстуках из
республик СССР, а многие — из далеких стран: дети Индии, Цейлона, Америки,
Африки, Китая и европейских государств — в разных костюмах, с национальными
флажками и оркестрами народных инструментов. Поют, играют, танцуют беленькие,
желтенькие и черненькие. Многие очень тощие и усталые. Некоторым нелегко было
пробраться в СССР, но здесь они веселы и счастливы.
На этот раз нам удалось за несколько дней до
спектакля
добиться права
прорепетировать некоторые сцены представления. Радлову — по линии
актеров
(пионеры и другие участники) и согласованности действий. Композитору Мосолову —
в музыке (темпы и громкость). А мне необходимо проверить декоративные выдумки в
действии и свет.
По верху амфитеатра расставлены прожекторы (штук шестьдесят), они могут охватить
светом любые места действия. Иногда нужен цветной свет, и лучи должны быть
подвижными, иногда — выключаться группами или все сразу. Прожекторы имели запас
цветных фильтров, каждый осветитель имел свой номер, радионаушники и
напечатанную световую партитуру: творческий штаб добился радиофикации стадиона
для сигнализации. Радлов и я заняли командные посты в звуконепроницаемых
радиобудках (почти сплошь из стекла) с микрофонами и телефонами. Оттуда мы и
командовали — каждый по своей партитуре.
И вот наконец вечер. День закрытия слета. Стадион заполняется пионерами и
взрослыми зрителями. Наша творческая группа нервничает, а я особенно, так как
знаю, что почетным гостем будем Алексей Максимович, вновь приехавший в СССР. Мне
хочется, чтобы ему понравилось,— он еще такого не видел. Гонг возвещает начало.
Я снизу пробираюсь к радиобудке, вдруг слышу оклик Алексея Максимовича:
— Купчиха! Куда вы так несетесь?— Его рука высовывается за барьер
правительственной ложи, и он ловит меня за рукав.
9*
Радуюсь, что Алексей Максимович пришел, но вырываюсь, бросив на ходу:
— Вечером увидимся, все обсудим, — и бегу командовать.
Присутствие около правительственной ложи
купчихи
кое-кого волнует, меня
останавливают и не пускают. Показываю пропуск. Просят объяснений. Хорошо, что
появляется Северьянова, строго говорит, что я художник инсценировки, и мы вместе
с ней бежим по узкой, крутой лестнице наверх.
В центре зеленого поля стадиона распласталась огромная красная звезда. Она
объемная, верхняя горизонтальная плоскость затянута полотнищами кумача, а стенки
толщины — искусственной травой и издали сливаются с полем стадиона. Звучат
фанфары. Колоннами выходят московские пионеры. Их три тысячи. Они опоясывают
стадион. Начинается действие. Идет раздел
Стройка
: пионеры перепланировались,
образуя группы по всему полю. Дружно взметнулись три тысячи пар рук и под музыку
начали делать движения, изображающие трудовые процессы. Пятиконечная звезда
зашевелилась
, раздернулись полотница кумача, и из ее
чрева
под торжественную
музыку медленно и торжественно все выше и выше вырастают белые заводские трубы и
многоэтажные фабричные корпуса. Трубы задымили, в окнах фабрик зажегся свет. Из
звезды, словно по волшебству, возник белый индустриальный город, вздымая трубы
на двадцать пять — тридцать метров ввысь (это работали
магирусы
) и ниже —
корпуса фабрик и заводов.
Эффект заключался в неожиданности. Никто не подозревал возможности появления
этой громады. Стадион гремел, звенел от хлопков и криков восторга. Указующие
персты лучей прожекторов направили внимание всех в сторону стены с недостроенным
амфитеатром, которую заволокла дымовая завеса. Все насторожились. В музыке
тревога. По дымовому экрану поползли тени дирижаблей, аэропланов, танков, и изза
дымовой завесы появились в камуфляжных пятнистых костюмах похожие на жаб
вооруженные винтовками люди. Они быстро окружили
строителей
. Тревожные сигналы
сирен:
Враги!
Дымовая завеса рассеялась, и с обеих сторон поля на врага двинулись и стали его
теснить красноармейцы, а за ними пионеры. Затрещали пулеметы, загрохотали
орудия, забегали лучи прожекторов... Теснимые Красной Армией и пионерами, враги
отступили на дальний край
стадиона. Перестрелка стала затихать, и вдруг поле огласили страшные
какофонические звуки странного рева и визга, и... из-за западной стены стадиона
стали медленно подниматься колоссальных размеров Чан Кайши, Муссолини, епископ
Кентерберийский, Баден-Пауэль, Цергибель (это шаржи — в то время портреты этих
деятелей репродуцировали в журналах и газетах, и пионеры их узнавали) .
Высунувшись из-за стены до пояса, они являли собой внушительное зрелище, ибо
только головы их были метров до пяти. Опять зазвучала тревожная музыка, и
начался пиротехнический обстрел ракетами и шутихами врагов. Они летели из белого
города с шумом, шипом и треском.
Попадания ракет-снарядов были очень убедительными: лица врагов хотя и были
плоскими, нарисованными на холсте, но обладали возможностью мимики (система
шнуров, которыми манипулировали). Каждый реагировал по-своему: у Муссолини
вращались глаза со свастикой вместо зрачков. У Цергибеля вместе с каской
поднимались дыбом волосы. У Баден-Пауэля открывался рот, высовывался язык, и его
рвало зеленым огнем фейерверка. Епископ благословлял всех рукой, а лицо его
собиралось в складки-морщины, глаза закрывались и открывались. Чан Кайши
оскаливал пасть, и у него выпадали зубы... Все это выглядело неожиданно, и, хотя
враги были очень шаржированными и отвратными, они одновременно казались
смешными. Наконец их расстреляли, и, подожженные уже настоящим огнем, они
сгорели дотла. Громовые аплодисменты стадиона!
Дальше: из звезды появилась лестница с площадкой, на которой была трибуна с
микрофоном. Пионеры с горящими факелами (три тысячи!) образовали коридор, по
которому к трибуне прошел Е. Ярославский и произнес:
— Товарищи пионеры! Я прошу вас повторить за мной слова торжественного
обещания...
Его повторили десятки тысяч детских голосов.
Флаг слета медленно опускается. И тут, как в самом начале, в воздухе появились
самолеты и сделали, очень низко, несколько кругов, разбрасывая цветные листовки
с лозунгами и текстом торжественного обещания. И, наконец, были выпущены
несколько тысяч белых голубей, которые, полетав над стадионом, стали разлетаться
по домам
, как и пионеры всех стран мира.
В лучах прожекторов это было красиво и волновало.
В конце 1929 года я оформила
Отчет гигантов
— массовую инсценировку,
посвященную успешному выполнению заводами и фабриками Ленинграда программы
первого года пятилетки. Тема индустриализации натолкнула Радлова и меня на новые
мысли и, конечно, на новые приемы их реализации. Представление проходило на
площади Урицкого вечером 8 ноября и вызвало всеобщее одобрение.
Для апофеоза я придумала
тематический фейерверк
. Как его осуществить, я сама
точно не знала. Поиски специалистов привели меня в пиротехнический отдел при
Ленинградском военном округе, на артиллерийский полигон за Черной речкой.
Осень. На машине выезжаем за город; пустыри, поля, кое-где одинокие деревья.
Наконец длинный дощатый забор, вышка с часовым. И вот мы в каких-то пустых и
обширных пространствах невозделанной, покрытой травой земли, разделенных узкими
полосами деревьев. Что-то периодически ухает и бабахает.
Прошу не удаляться от
меня — идут пробы и пристрел по целям. Вот скоро дойдем до моих владений, там
безопаснее
,— говорит пиротехник. Зачем, думаю, мне надо было придумывать
необыкновенные фейерверки! При каждом разрыве снаряда пригибаюсь к земле и вижу
в траве красные шляпки запоздалых подосиновиков.
Входим в одноэтажный флигель, поодаль разбросаны сараи с железными дверями и
замками. Везде надписи:
Не курить
,
Огнеопасно
. Это контора, лаборатория и
склады. Начальник этого пиротехнического цеха, энтузиаст своего дела, не без
хвастовства показывает свои угодья. Его помощники помогают устроить показ
произведений, правда, не в действии (ведь день), а он объясняет, из каких
химических веществ что делается и что получается
в эффекте
... Увлекся! Я не
прерываю.
— Покажу вам новинку, годную и для дня: дымы разных цветов! Идемте.
Где-то поодаль от строений он зажигает
дымы
нескольких цветов. Конечно, когданибудь
пригодятся — красиво очень.
Пиротехник прекрасно справился с заданием. В апофеозе инсценировки по всему
полуциркулю главного штаба с крыши на землю полился как бы раскаленный добела
металл. Это длилось недолго, но было так грандиозно и эффектно, что площадь
замерла в тишине, а затем разразилась аплодисментами и восторгами. Все же если
очень хочешь, то добьешься!
Сам маг пиротехники похвалил меня за выдумку и настойчивость. Он сказал:
— Помаялся я немало. Открою вам секрет: это делается из мелкой алюминиевой
стружки и, конечно, еще кое-что...
ТЕАТРАЛЬНЫЕ РАБОТЫ
Театральные работы идут одна за другой — только поспевай:
С неба свалились
—
обозрение. Первый спектакль
Мюзик-холла
. Режиссер А. Н. Феона. Балетмейстер К.
Голейзовский (впервые
герлс
). Народный дом — оперный театр. Чудный актер Поль.
Хохот весь вечер. Позднее спектакль переехал в Москву, в открывшийся там
Мюзикхолл
.
Успех небывалый. Мои выдумки оценили.
Вольпонэ
— Бен-Джонсон. Режиссер К. П. Хохлов. Театр
Комедия
. Оформление —
единая установка со станками. Возможности видоизменений для разных картин. Много
напридумывала — получилось.
Холопка
—оперетта Стрельникова, текст Евгения Геркена, стихи М. А. Кузмина.
Режиссер Алексей Николаевич Феона. Театр
Музыкальная комедия
. Я сделала единую
видоизменяющуюся конструкцию и объемные детали — все расписано под карельскую
березу. Костюмы с трансформациями. Спектакль размножился по всем опереточным
театрам СССР. Только вот фамилии режиссера и художника менялись чудодейственно.
Чудо это называется — плагиат, совершавшийся местными театрами и приезжавшими
оттуда художниками и режиссерами с фотоаппаратами, чтобы более точно получилось.
Цвет записывался словами, свет — тоже... а фамилии в афишах были приезжавших.
Простые сердца
— современная комедия. Автор и режиссер Розанов. 2-й Белорусский
минский драматический театр. Театр гастролировал в Витебске. Актеры — в основном
веселая талантливая молодежь. Розанов приезжал ко мне договариваться в
Ленинград, а я, сделав макет, поехала в Витебск. Зима. С питанием очень плохо —
ела в основном яблоки. Сдала макет. Когда переносили в театр отдельные детали на
фанерных листах из моей комнаты (почти рядом с театром), вокруг этого шествия
прыгали ребятишки, восторгавшиеся невиданными игрушками. Положили все в
подмакетник в кабинете директора, который,
приняв оформление, сразу же уехал в Москву за ассигнованиями и материалами.
Я, посмотрев репетицию (для костюмных соображений), через неделю, изголодавшись,
уехала с тем, что буду высылать эскизы костюмов. Выслала. Выясняется, что после
моего отъезда вскоре оказалась выбитой рама окна в кабинете директора и все
игрушки
из макета (мебель, березки, елки и пр.) пропали. Сообщили уголовному
розыску, и благодаря собакам-ищейкам в городе и в радиусе пятидесяти километров
от Витебска, в деревнях, найдены были отдельные предметы, но кое-что было
поломано, а многое пропало. Мне сообщать сразу боялись. По приезде пришлось все
нехватающее восстановить.
На генеральной был курьез. В то время только что появились застежки
молнии
, и
я решила их использовать для мгновенного переодевания актеров на сцене. На
генеральной репетиции половину
молний
заело. Пришлось делать музыкальный
антракт, а затем показать зрителям актеров уже в других костюмах. Одна из картин
изображала физкультурную площадку. Я предложила ввести игру в пушбол (видела в
Москве в магазине
Динамо
пушбольные мячи). Мяч этот — размером больше человека
— выглядел театрально и великолепно. Овладеть им было не так-то легко, но актеры
увлеклись... Спектаклем все были очень довольны. Со мной сдружились, и перед
отъездом мне было сделано лестное предложение переехать навсегда в Минск (благо
фамилия Ходасевич белорусская, и даже автор книги
Синтаксис белорусского
языка
—Ходасевич) . Я благодарила, но отказалась.
Я рассказала только о самых интересных для меня спектаклях, а кроме — множество
эскизов костюмов, обложек и иллюстраций, ну просто захлебнулась работой.
Через несколько месяцев я получила от Алексея Максимовича письмо:
Буряту — написал, якуту — написал, Вам пишу, многоуважаемая проклятая Купчиха,
и благодарю Вас за поздравление, которое ничто иное как — предрассудок, и едва
ли не буржуазный.
А — что писать, что? Сегодня 7-е апреля и, как полагается, цветут абрикосы,
персики, цветет вишня и вообще все цветет. А — на горах вот уже месяц,— даже —
больше,— лежит и не тает, черт его возьми, снег, а ночью выпал еще один снег, и
с утра ревет, свистит, рычит ветер, и я сижу в меховых, самоедских сапогах и, от
холода,
а возможно — от лени, пишу неизвестно по какой орфографии.
Домашние — две собачки, две внучки, две сестры милосердия, и никто из них не
говорит по-русски, а остальные — которые частью в Риме, частью же в Берлине и
гриппе.
У одной сестры подбородок такой, что им можно гвозди забивать, а другая выходит
замуж, для чего уезжает к жениху. Интересно? Кроме этого, я ничего не знаю, ибо
начитался рукописей до полного отупения.
Меня зовут в Якутию, на Филиппинские острова и в болото, под Москвой, там
специально для меня строится дом в 5 этажей, с башней и цветными стеклами в
окнах.
Приехала Ек[атерина] Пешкова и привезла балык в 20 ф. весом, мы съели его в три
дня и теперь пьем.
Дорогая Купчиха! В голове моей — Вселенская пустота, в душе — хлад мирового
пространства. От холода я постарел на 17 лет, чувствую, что мне 78 и что пора
влюбиться во француженку, а ее — нет. Нигде нет. Тоска.
Ветер такой, что из камина летит сажа, точно из пасти Сатаны. Двери скрипят.
Соловей появляется снизу, как черт из люка в театре. На нем 6 фуфаек. Он
приходит только затем, чтоб сообщить о будущих циклонах, ураганах, наводнениях и
землетрясениях. Он уже не человек! — он метеоролого-сейсмографическая станция в
брюках и с астрологом внутри.
Вот Вам печальная картина моей трагической жизни. Пожалуйста, не уезжайте никуда
летом, я к Вам приеду чай пить. Очень хочется чаю, но уже второй час ночи.
Вы, конечно, уже спите.
Ну, и прекрасно.
А. Пешков.
Как и обещал в своем письме Алексей Максимович, летом 1929 года он пил у нас
чай. Пил вместе с Максимом. В Ленинграде они были проездом — ехали в Соловки. На
обратном пути хотели снова остановиться в Ленинграде — тогда опять увидимся.
Проходит несколько дней, звонит Максим из
Европейской
: поскорее приходи —
хотим тебя видеть. Прихожу. Алексей Максимович работает у себя в комнате. Я
стучусь к Максиму — это смежная комната. Там я впервые увидела М. Погребинского.
Максим представил меня:
Вот наша Купчиха
. Погребинский украдкой сверлит меня
глазами и держится
в доску своим парнем
. Как
потом заметила, при Алексее Максимовиче скромнее — но, не теряя своей
значимости, говорит:
Это мы сделаем
,
Это мы можем
... Фигура штатская, но
одет в почти военную форму: рубашка оттянута назад, подпоясан ремнем — портупея
с кобурой лежит небрежно на столе. Сапоги. Он небольшого роста, брюнет с
короткими, мелко вьющимися волосами, ему лет тридцать пять. Очень живые, умные
глаза, на которые напущено выражение безразличия, но ясно: все учитывается, все
подмечается. Он ведал коммунами беспризорных, знал блатной язык, непринужденно
вставляя для колорита никогда мной не слышанные слова. Алексей Максимович очень
тогда увлекался этими коммунами.
Мы поболтали о разном и около половины второго пошли к Алексею Максимовичу. Туда
должны были принести заранее заказанный обед. Алексей Максимович выглядел
здоровым и увлеченно рассказывал про посещение Соловков. Я была немного удивлена
и смущена этим рассказом, так как привыкла слышать об этом месте совсем другое.
За несколько дней пребывания Алексея Максимовича в Ленинграде мы с ним видались
ежедневно. Обедали на крыше
Европейской
. Конечно, на Горького глазели
восторженно и с большим любопытством.
Однажды мы пришли к Алексею Максимовичу вечером. Еле пробрались в его большую
комнату. Мы мало кого знали из присутствовавших. Вдали рядом с Алексеем
Максимовичем сидел С. М. Киров. Было шумно и сумбурно. Поразила Алексея
Максимовича девушка (которую привел Сергей Городецкий или Ю. Либединский) — она
знала наизусть четыре с половиной тысячи частушек, специально объезжала нашу
страну, собирала и записывала тексты и музыку. Алексей Максимович сразу же стал
прикидывать, как бы издать такой сборник частушек. Все часы у Алексея
Максимовича были расписаны — куда когда ехать, когда кто придет. Так что понятно
— к нам домой он больше не выбрался...
МОСКВА ГОРИТ
. ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА С МАЯКОВСКИМ
В январе 1930 года Центральное управление государственными цирками (ЦУГЦ)
предложило мне быть художником цирковой пантомимы в Московском цирке. Автор
— Владимир Маяковский, режиссер-постановщик — Сергей Радлов. 23 января
Маяковский подписал договор с ЦУГЦ на сочинение сценария
...Поділитися у соцмережах
