Жанр: Мемуары
Воспоминания
... воды, и быстро, лавируя по проходу, тащил меня за
собой в вестибюль, где все курили. Мы встали в углу. Маяковский, нервно
прикуривая папиросу, спрашивал:
— Что говорили? Как я читал? Понимали?— Он так был взволнован, точно разговор
шел о важном экзамене — сдал или провалился.
Я доложила все, что прослушала, увидела и даже записала. Он крепко и ласково
пожал мне руку. К нему подошли устроители вечера — благодарили и восторгались.
После перерыва народа прибавилось, все уже наперегонки занимали места. При
появлении Маяковского бурно захлопали и сразу замерли. Маяковского как подменили
— даже голос стал более звучным и мощным. Читал очень хорошо. Был внутренне
весел и бодр, стал красивым. Очень понравились куски из поэмы
Владимир Ильич
Ленин
,
Наш марш
,
Хорошее отношение к лошадям
и многое из
Моего открытия
Америки
. К нему привыкли и даже просили повторить некоторые стихи из первого
отделения.
— Ишъ! Как ловко одно к другому прикладывает да
тебе в голову вкладывает — замечаешь?— говорил сидящий передо мной старик
молодому рабочему.
— Здорово он их! Хлестко! А как про сахар-то?
Белый, белый...
Правильно, все
правильно!
— Маяковский, спасибо! Уважил рабочий класс!
В тот приезд Маяковский подарил мне книжечку
Солнце в гостях у Маяковского
,
изданную в Нью-Йорке в 1925 году с иллюстрациями Давида Бурлюка. На книжечке он
написал:
Вуалеточке В. Маяковский
. Она находится теперь в Музее Маяковского.
Какая-то чертова чехарда: работ интересных не было—и спектакли, и иллюстрации, и
эстрадные костюмы — без увлечения, на профессиональном уровне. И все же
прослоилось розовой полоской: в начале лета пошли на Неву на
Поплавок
есть
раков — встретили Леонида Трауберга с прелестной тонюсенькой девушкой. Знакомит:
Моя жена — Вера Николаевна Ланде, давайте объединимся за столиком
. То-се,
поженились, ищут комнату с обстановкой... У нас квартира на Марсовом поле — есть
не очень нужная нам хорошая комната, я предлагаю сразу же, после раков, идти
смотреть. Комната вполне подходит, и в ближайшее время они переезжают к нам. Я
им устроила уют. И вот всю жизнь мы дружим и стараемся выручать друг друга.
Жили они у нас года два с половиной, пока не родилась у них дочка Наташа. Леонид
Захарович —
фэкс
, Вера Николаевна эстрадная танцовщица. И знакомые у нас
общие, да и работа не чуждая.
Дальше: шли годы моего расцвета, моих успехов в театрах, в графике, в жизни...
Работы все больше, одновременно. — расширение интересов благодаря встречам и
дружбе с людьми искусства и науки. Меня все обольщало. Возможно, что путаюсь в
годах и многое забыла, вероятно... Были вихри чувствований — влюбленность,
любовь, ревность и все, что положено женщине в
расцвете лет
(понятие в разные
эпохи — разное!); иногда это мешало работе, но такое осознавалось только
позднее, к сожалению.
Как снег в оттепель на снежный ком, на меня наворачиваются новые знакомства, но
домами
и дружба — редко. Нет времени для многих и многого. Захвачена работой.
Происшествия прошлого года потеряли остроту, но многое так и осталось
непонятным. Наступивший 1927 год насыщен интересными работами в разных
направлениях:
театры, цирк, эстрада, издательства, да и повеселиться бывало необходимым
для морального здоровья.
Впервые оформила оперный спектакль — в студии Консерватории —
Риголетто
Верди.
Режиссер С. Э. Рад-лов. Декорации объемно-живописные, скупые, очень найденная
композиция выгодна для мизансцен, дух Италии и дух оперы — переданы. Работалось
весело, певцы — студенты Консерватории.
Вторая удача —
Отелло
в Театре драмы (б. Александрийский). Спектакль поставлен
к юбилею Юрия Михайловича Юрьева, получившего тогда звание народного артиста. Он
играл роль Отелло. Его дублером был Илларион Николаевич Певцов, замечательный
актер. Яго — Л. С. Вивьен, Дездемона — Вольф-Израэль, Эмилия — Ра-шевская,
Бьянка — Карякина. Описывать мое оформление сложно да и длинно. Отмечу только,
что основой были постоянные станки на сцене и в оркестровой яме, в дополнение к
которым в разных картинах спускались живописные полотнища, поясняющие места
действия и цветом и формой, воздействующие эмоционально на зрителя. Моей
находкой в этом смысле было введение звучания декорации: занавески из медных
пластин, сцепленных кольцами и вертикально висящих, как восточные занавески из
бамбука или бус. Их раздвигал, в них путался и неистовствовал Отелло, доведенный
до исступления — звучание меди было волнующим, неприятным и раздражающим.
Я считаю, что эта моя работа лучшее, что я сделала в театре, и в ней очень
сказалось наше взаимопонимание с Радловым. В общем, все были довольны
спектаклем, а рабочие сцены меня благодарили за то, что так много картин, а им в
работе легко,— говорили:
Знай опускай и подымай по команде, а публика хлопает!
Узнала, что в Доме печати будет показан днем интересный спектакль—
Ревизор
Гоголя, режиссер Терен-тьев, художник Филонов. Конечно, пошла. Поразил Филонов:
декорациями служили живописные большие панно, развешанные по всему залу,
изображающие куски интерьеров: колонны, мебель гоголевских времен. Костюмы — из
брезента или холста. Фраки, брюки, широкие юбки и корсажи, а подробности на
костюмах нарисованы в цвете: лацканы, воротники, карманы, часы, цепочки, сапоги,
а у женщин банты, косынки, кружева, цветы. Выглядело это мало сказать —
ново
,
но и очень интересно, так как все единым приемом.
Многие работали, жили и мыслили эксцентрично в то время. Вот в памяти такой
случай. День, я одна дома — звонок. Открываю. Вижу троих высоких мощных молодых
людей, спрашивают Трауберга.
— Нет дома,— говорю.
— Тем лучше...— Перемигнувшись и отстраняя меня, входят.— Где комната?
Показываю дверь напротив входной с лестницы.
— Проходите,— говорю, стараясь любезно.
Все трое шмыг в комнату и сразу изнутри закрываются на ключ. Думаю:
А вдруг
бандиты?
Тихо шепчутся. Ну, думаю, была не была — надо работать. Ухожу через
две комнаты к начатому эскизу. Вдруг громовой голос в коридоре:
— Дайте молоток, да поздоровее — стены тут кирпичные...
Кладу молоток у закрытой опять двери, и вот что-то рушат — падают крупные вещи,
молоток в действии — что-то колошматят. Подслушиваю... почти не говорят,
наконец:
— Ну, теперь, кажется, все? Здорово! Пока отдохнем. Я отступила восвояси, но
уже о работе не думаю —
скорее бы пришли Трауберги или Андрей Романович... Юмор выручает и помогает быть
относительно спокойной. Наконец пришли Трауберги — и сразу к себе в комнату...
Странные восклицания, и вдруг могучий гогот! Тройкой грабителей оказались
Эйзенштейн, Тиссе и Григорий Александров, приехавшие в Ленинград снимать картину
Октябрь
. Очевидно, им нужна была разрядка от серьезных дел. В комнате
буквально все вверх тормашками — шкафы, тахта, кресла, стол... Комната опутана
веревками и лентами, из ящиков все вынуто и развешано: белье, платья и пр. Долго
наводили порядок. Передо мной извинялись. Я была горда, что любезно приняла
таких знаменитых товарищей
бандитов
.
Николай Эрнестович и его жена сняли часть дачи в Мартышкине и предложили мне
жить и питаться у них. Андрей Романович на службе и бывал наездами. Однажды к
Радловым приехала Ксюша Аствацатурова-Раздольская. Ее внешность могла бы
вдохновить Врубеля (смесь Демона с Тамарой), а у нас сразу — взаимное влечение,
и многое хорошее и тяжелое мы переживали вместе, помогая друг другу. И ее мать,
и дочь (Раздольская), и второй муж композитор Юрий Кочуров — редкостного обаяния
люди. У них я познакомилась со студентами братьями Ираклием и Элевтером
Андрониковыми и позднее — с дирижером Натаном Рахлиным. Кочуровы (Ксюша ученица
Николаева и друг Глазунова) и Рахлин развили во мне любовь и понимание музыки и
ценно пополнили мою коллекцию
чудаков-эксцентриков
. Я вместе с ними стала
завсегдатаем Ленинградской филармонии.
ОПЯТЬ ОБ А. Н. ТОЛСТОМ
Наше близкое знакомство с Толстым началось, как я уже писала, в 1927 —1929
годах, когда они жили в Детском Селе под Ленинградом, где Алексей Николаевич
прожил до 1938 года. Дом Алексея Николаевича был очень оживленным и
гостеприимным. Необычайный уют создавала жена Толстого — красивая, веселая,
талантливая поэтесса Наталия Васильевна Крандиевская. Подрастали дети — Никита и
Митя. В дом вливались их многочисленные юные веселые друзья, и жизнь Толстого
расширялась и обогащалась новыми заботами и интересами. Зимой, в праздники,
устраивались маскарады, елки, танцы и ночные катания на розвальнях. Летом —
далекие прогулки пешком и на велосипедах. Главным заводилой был Алексей
Николаевич.
Писал он ежедневно по четыре-пять часов. Вечерами приходили друзья, жившие
постоянно в Детском. Композиторы Юрий Шапорин и Гаврила Попов, писатель Вячеслав
Шишков. По воскресеньям приезжали из Ленинграда разнообразные гости. Алексей
Николаевич умел объединять и столкнуть у себя людей самых разных характеров,
профессий, возрастов. Всех привлекал бурно растущий талант Толстого как
писателя, его оптимизм, вера в людей и Родину.
Детское Село Алексей Николаевич очень любил, изучил его парки, дворцы и
окрестности в мельчайших подробностях и, неутомимо восхищаясь, приобщал к этим
красотам всех приезжавших к нему.
В какие только русла рек житейских не заносило Алексея Николаевича его
ненасытное творческое любопытство к людям и делам их! Он был человеком могучего
здоровья, темперамента и энергии. Казалось, что какой-то сказочный дух праздника
вселился в него. Иногда даже трудно было сопутствовать ему в неуемных затеях и
выдумках,
тем более что они неслись в каком-то вихревом темпе и требовали немалых
физических сил. Он мечтал, чтобы праздником стала ежедневная жизнь каждого
человека и в труде, и в искусстве, и в науке, и в общении людей друг с другом. И
верил, что скоро так и будет.
МАССОВЫЕ ЗРЕЛИЩА
Основными украшателями Ленинграда в дни революционных праздников и энтузиастами
этого дела в 20-е годы были театральные художники Т. Бруни, В. Басов, Е.
Якунина, Г. Коршиков, я и архитекторы А. Оль и В. Щуко. Я пришлась
ко двору
и
Институту физкультуры имени Лесгафта, оформляла физкультурные парады и делала
костюмы.
При Ленсовете за месяц до праздников специальная комиссия вырабатывала темы
оформления и тексты лозунгов, соответствовавшие очередным политическим задачам,
и распределяла их по основным точкам города, подлежащим украшению. Ориентируясь
на это, нужно было находить художественные образы и согласовывать их с
архитектурой вечно прекрасного города. Художники бросались делать эскизы. Потом,
в Белоколонном зале Смольного устраивалась выставка эскизов. В назначенный день
в присутствии авторов они обсуждались специальной комиссией. Обсуждение было
демократичным, особенно если на таком заседании появлялся С. М. Киров. Он
выслушивал объяснения художников. В творческих вопросах с ним можно было и не
соглашаться, поспорить и даже переубедить. Правда, спорить приходилось редко —
он обладал вкусом, чутьем да и достаточными знаниями и быстро схватывал
художественную ценность замыслов. Все в Ленинграде любили Сергея Мироновича, и
мы, художники, тоже.
Вечером 7 ноября 1927 года на Неве грандиозное массовое зрелище —
10 лет
Октября
по сценарию А. И. Пиотровского. Режиссеры — Н. В. Петров, С. Э. Радлов,
и Соколовский, и В. Н. Соловьев. Художники — я и Е. Е. Еней. В инсценировке
участвовало до двух тысяч человек. Балтфлотцы и красноармейцы, а также катера,
миноносцы, звуковые и световые эффекты, фейерверк длительностью около сорока
пяти минут. Зрители, их тысяч сто, размещались на набережной 9 Января, между
мостами Равенства и Республиканским.
Перед художником, отважившимся оформлять массовый праздник или инсценировку
подобного размаха, возникают особые трудности. Ведь такая постановка всегда — в
первый и последний раз. В зависимости от темы и места действия возникают новые
возможности и невозможности. Начинаешь с поисков художественных образов и их
наиболее выразительного материального воплощения. Это язык, на котором ты,
художник, будешь разговаривать с сотнями тысяч зрителей. Нужно возбудить в них
энтузиазм и героическое состояние
хоть сейчас в бой
, а также смех, радость,
злобу, ненависть и управлять этими чувствами согласно драматургии сценария.
Руководства для художников и режиссеров в этом деле не было и нет. Дело это
творческое, и каждый
чем богат — тем и рад
... Трудно почувствовать нужные
размеры вещей по отношению к размерам
сцены
, она — в километрах... Ошибки не
исправишь — репетиций нет. Проверить на месте отдельные части или корректировать
по ходу действия почти невозможно. Если ошибешься, получится
мимо
. А это
мимо
— тоже в соответствующих размерах, и тогда чувствуешь себя посрамленным
перед сотнями тысяч людей да и перед самим собой, и это трудно пережить. А удача
зависит от слаженности огромного коллектива людей разных специальностей.
Руководят всем — режиссер, художник и композитор. Они за все и в ответе.
Безусловно, в массовых инсценировках прельщало то, что по завершении всех работ,
волнений и усталости ты вознагражден тем, что становишься зрителем и смотришь
неповторимый спектакль в театре небывалых размеров. Особенно если судьба пошлет
подарок: верно задуманное, рассчитанное и удачно выполненное в
спектакле
вдруг
оказывается лучше воображенного и изображенного на эскизе. Тогда — неповторимое
счастье. Подобное, вероятно, чувствует генерал, выигравший сражение.
Так было и с грандиозным спектаклем
10 лет Октября
. Одна из рецензий,
сохранившаяся у меня, хорошо воссоздает это зрелище:
Сценическая площадка — несколько квадратных километров воды и суши, включая
Петропавловскую крепость, Зимний дворец, две набережные Невы. Обрамление — два
моста. Задник — черное покрывало северного неба. Зрительный зал — все население
Ленинграда. Вещественное оформление — десяток военных кораблей и подводных
лодок, дюжины катеров и буксиров, сотни шлюпок. Музыка — канонада морской
артиллерии под аккомпанемент
пулеметного лая, рева сирен. Световые эффекты — десятки прожекторов,
тысячи факелов, блестящие фейерверки... Бутафория — фигуры врагов, ростом с
двухэтажные дома, установленные на баржах и проплывающие по Неве, их выгоняют,
расстреливая фейерверочными снарядами. Вход в зрительный зал разрешается и после
третьего звонка: Входите
на трамвае, автобусе или просто так...
Символические картины гражданской войны создали единственное в своем роде
представление.
Из-под моста выплывают на шлюпках военморы. Равномерная стильная гребля. Но вот
появляются катера под флагами тех, кто нас блокировал и душил в первое
героическое пятилетие. Громадные плети лучей прожекторов хлещут по символическим
фигурам врагов. И со всех судов одновременно открывается частый огонь. В небо
летят хвостатые ракеты. Молниями вспыхивают огни выстрелов. Юпитера оголяют
военные корабли. Благородный серо-лиловый профиль эсминца сияет в черной рамке.
Невидимая рука поворачивает жерла. Вспышка и грохот...
Финал — торжество огней. У Троицкого моста из Невы внезапно поднимается огромный
лохматый фонтан, заливаемый морями разноцветных огней. По мостам непрерывно
плывут трамваи, одетые в огонь. Сияет здание биржи. Над белыми массивами колонн
— фантастический яркий световой убор. На горизонте лиловеют дымящиеся заводские
трубы.
И постепенно стена Петропавловки, недавно охваченная гигантскими лентами
движущихся факелов, вспыхивает широким красным заревом. И из зарева в небо
несется с треском и грохотом новый вулкан ракет. Десятки оркестров покрывают
лязг трамваев, шумы великого города и исступленные восторги толпы. Гремит
победный гимн.
...Прав был поэт — глашатай революции, требовавший, чтобы грохот был, чтоб
гром
. Грохот и гром — основные признаки прекрасного, все ярче развивающегося
стиля ликования гигантских толп. Город — театр! Народ — актер! С этими лозунгами
пришли на октябрьскую улицу первые глашатаи революционного искусства. Эти
лозунги актуальны, они жили вчера в реве восторженной толпы, облепившей граниты
невской набережной
.
В 1932 году в честь 15-летия Октября вновь было организовано массовое действие
на Неве. Им руководил режиссер Леонид Трауберг, а я была художником. Не все
удалось, но было грандиозно и красиво.
ПОЕЗДКА В ИТАЛИЮ. ШЕСТИДЕСЯТИЛЕТИЕ А. М. ГОРЬКОГО
1928 год — март. Ленинград. Спешу закончить работу по оформлению спектакля в
одном из театров и другие работы, так как собираюсь ехать к Алексею Максимовичу
в Сорренто и хочу обязательно попасть туда точно в день его шестидесятилетия —
28 марта. Еду одна, так как мужу не удается получить отпуск по службе.
Узнав о моей поездке, руководство Ленинградского Большого драматического театра
просит меня захватить небольшую посылку — подарок Алексею Максимовичу от театра.
Я, конечно, соглашаюсь.
В конце марта, в день моего отъезда, мне доставляют на дом огромный пакет из
театра. Это корзина из дранки — в ней большой никелированный самовар,
испещренный гравированными автографами актеров и работников театра. Самовар
упакован в стружку и бумагу.
Что и говорить — подарок обрадует Алексея Максимовича, но размеры его пугают
меня. Я везла Алексею Максимовичу скромные подарки: несколько резных китайских
фигурок из слоновой кости и зернистую икру, которую в Италии было достать
невозможно. Сведущие люди говорили, что икра на таможнях облагается такой
пошлиной, что я не смогу ее оплатить, и советовали прятать икру при приближении
к таможням в карманы пальто. Я разложила икру в две банки, чтобы уравновесить
груз в карманах, и решила поступать, как мне советовали. Неприятно это, но
хотелось порадовать друзей.
На германской границе все обошлось благополучно: пакет с самоваром был пропущен,
а икра не обнаружена, и вскоре я оказалась уже в Берлине. Но вот поезд подходит
к итальянской границе. В вагон входят пограничники и таможенные чиновники,
быстро и любезно проверяют у пассажиров паспорта и для проформы бросают взгляд
на открытые уже чемоданы, наклеивают ярлыки о досмотре и каждому желают доброго
пути. Вот и моя очередь... Я показываю мой заграничный паспорт. Он красный с
золотом. Лица чиновников явно меняют выражение... Один
из чиновников спрашивает, какие вещи у меня с собой. Я показываю на мой открытый
чемодан и корзину с самоваром на полке, глядя на которую и потроша ее, чиновник
торжествующе и многозначительно провозглашает:
Ес-со
, что значит:
Ага! Вот
оно!..
Он сурово говорит, чтобы я забрала свои вещи и шла за ним в здание
таможни, ибо поезд скоро пойдет. Я очень волнуюсь, понимая, что если я застряну
здесь до следующего поезда, то не попаду к дню рождения Алексея Максимовича в
Сорренто.
Злясь, тащу распотрошенную корзину и чемодан, посыпая перрон стружкой. Банки с
икрой мешают идти и бьют меня по ногам.
В зале таможни меня допрашивают чиновники, уже более высокого ранга, нетерпеливо
и издевательски. Заставляют вынуть из корзины самовар, тщательно осматривают,
спрашивают, что за вещь и что значат надписи. Владея довольно хорошо итальянским
языком, даю подробные разъяснения о самоваре и говорю, что это — подарок
Горькому от русских актеров. Имя Горького еще ухудшает положение, и меня
спрашивают, чем я докажу, что эту машину нельзя использовать для взрывов.
Самовар куда-то уносят, сказав мне:
Aspetta
(
Ждите!
).
Наконец появляются чиновники с самоваром, швыряют его мне и говорят, чтобы я
поторопилась убрать мусор, взяла мои вещи и бежала в поезд. Добравшись до своего
места, я обнаружила, что купе, в котором я ехала, пусто; дальше еду
комфортабельно в одиночестве.
28 марта рано утром приезжаю в Неаполь, где меня встречает Максим на мотоцикле,
в который гружусь. Максим ведет машину с предельной скоростью, приговаривая на
поворотах:
— Держись! Отец велел как можно скорее тебя доставить, и в полной сохранности!
Въезжаем в Сорренто. Мелькают лица знакомых итальянцев, взаимные веселые
приветствия. Вскоре мы уже на Капо ди Сорренто. Максим дает гудки. С размаху
въезжаем в скрытые ворота виллы
II Sorita
, резкий тормоз, и я вижу веселого,
улыбающегося Алексея Максимовича, стоящего в саду у входа в дом.
— Молодчина! Успела-таки ко дню рождения!— говорит он.
Сюда же выбегает Тимоша и наш
всеобщий друг
Ра-кицкий. Объятия, поцелуи,
радость! Поздравляю Алексея Максимовича.
Меня ведут во второй этаж дома, где мне приготовлена комната. Алексей Максимович
нетерпеливо помогает мне снять пальто, лукаво улыбаясь, говорит несвойственным
ему галантным тоном:
— Разрешите, сударыня, просить вас следовать за мной. Я хочу
прежде всего представить вам академика Ферсмана.
Следуя за Алексеем Максимовичем, я думаю:
Странно, что я не слышала в
Ленинграде о поездке Ферсмана к Горькому
. Выходим на балкон столовой. Алексей
Максимович говорит:
— Разрешите вас познакомить... Академик Ферсман... И я вижу маленькую детскую
коляску, в которой сидит
незнакомое мне существо с абсолютно голым черепом, толстое, улыбающееся, очень
симпатичное и действительно чем-то похожее на Ферсмана. Понимаю, что это вторая
внучка Алексея Максимовича, недавно рожденная Дарья. После этого розыгрыша меня
отпускают, и я иду привести себя в порядок после дороги. Выхожу в столовую с
подношениями, и мы садимся завтракать. Самовар Алексею Максимовичу понравился:
— Здорово придумали, черти драповые! Будем теперь чай пить шестнадцать раз в
день! (Число шестнадцать Алексей Максимович очень любил и часто, желая чтолибо
смешно преувеличить, пользовался им.)
Мои подарки тоже обрадовали Алексея Максимовича. Когда я рассказывала о
злоключениях на итальянской границе, все смеялись, кроме Алексея Максимовича.
Потом жадные расспросы Алексея Максимовича о Ленинграде, Москве, писателях.
Выслушав мои рассказы, он хвастливо сказал:
— Ну ничего! Кажется, скоро я сам это увижу: собираемся летом с Максимом
совершить путешествие в Союз.
Как же сильно он истосковался в этом дивном Сорренто! Как жаждал скорее увидеть
и ощутить новую Россию!
Алексей Максимович говорит, что припас для меня много новых и интересных книг.
Потом рассказывает вкратце о своей работе, о тех примечательных и забавных
событиях, которые произошли в Сорренто за два с лишним года, что мы не виделись.
И о разных лицах, посетивших его в Сорренто. Много раз за день почтальон
приносит вороха корреспонденции, среди которых много поздравительных телеграмм и
писем.
Весь день мы провели в уютной домашней обстановке. Заходили с поздравлениями
владельцы виллы
Улыбка
,
местный padre (священник), крестьяне — арендаторы близлежащих фруктовых и
оливковых садов. Вечером Максим устроил большой фейерверк на радость Алексею
Максимовичу и всей округе. Пили чай из привезенного самовара.
Собираясь ехать в Сорренто, я мечтала написать портрет Алексея Максимовича и уже
придумала, как я его изображу на этот раз.
Отдохнув немного, я заказала столяру подрамник (два метра двадцать сантиметров
высотой и один метр шириной), купила великолепный холст, казеин для грунта и
кисти. Краски были в изобилии у Соловья и Тимоши. Все было готово для начала
работы, но я чувствовала странную, неестественную усталость. Голова и ноги
болели невероятно. Отправилась в Интернациональный госпиталь в Неаполе к доктору
Суперу и осталась там. Выяснилось, что у меня брюшной тиф, всегда свирепствующий
в Неаполе. Чтобы не отпугивать туристов, его называют кишечной лихорадкой.
Недели через две температура стала нормальной. Супер решил, что тиф у меня был
найден ошибочно, и сообщил в Сорренто, чтобы меня забрали.
За мной приехали Максим, Алексей Максимович и Мария Игнатьевна. На полпути до
Сорренто я потеряла сознание. Болела очень тяжело (все же — тиф) и долго. Когда
Алексей Максимович вошел в комнату, чтобы попрощаться со мной (они с Максимом
уезжали в СССР), я вполне была уверена, что вижу его в последний раз.
Наклонившись ко мне, он поцеловал мне руку и твердо сказал:
— Будьте уверены — мы увидимся, никуда не уезжайте!
К концу лета я встала на ноги и начала подумывать об отъезде восвояси, но врач
еще не разрешал.
Чтобы окончательно убедиться, что выздоровела, я до отъезда написала Тимошин
портрет, сделала штук тридцать рисунков отдельных кусков сада, да и окрест
лежавших мест, и ужасно огорчилась, что не написала портрет Алексея Максимовича
с голубыми усами
, как он хотел когда-то.
Когда я уже окрепла, решила съездить на Капри — там должна была быть Ольга
Ивановна Синьорелли с двумя дочерьми, а главное, еще разок насладиться красотами
этого поразительного острова, тогда еще не очень набитого туристами. Села на
vaporetto
(пароходик) на пристани Сорренто, и поплыли... Выхожу на Капри.
Фуникулер
возносит меня на гору. Выгружаюсь на небольшой площади, вижу лавочку, всю
обвешанную снаружи и внутри картинами, картинками, а на столах разложены камни и
раковины разной величины с изображением красот Капри. В бесконечных вариантах—
Grotta azzorce
(
Голубой грот
), основная достопримечательность острова.
Начинаю рассматривать — вижу и русские пейзажи — странно! Всматриваюсь в
подпись:
Лаховский
!.. Я с ним познакомилась на вечере у Горького в 1916 году.
Он был тогда благополучной знаменитостью, а вот в 1928-м
...Поділитися у соцмережах
