Жанр: Мемуары
Воспоминания
...одноэтажном особняке.
Пока делали шаблоны мебели, пока раздобывали нужные материалы — карельскую
березу, красное дерево, цветные сафьяны (Филиппов был щедр),— революция
развивалась, было уже не до
Питторесков
, кафе закрылось, и моя необыкновенная
мебель не родилась.
1 Якулов Георгий Богданович (1884—1928) — театральный художник. Принадлежал к
Миру искусства
, писал также натюрморты и пейзажи.
8
Теперь в любой форме встречи с молодостью волнуют меня, и даже иногда сильнее
прежнего, вновь переживаешь прошедшее, и хорошее и плохое. К хорошему безусловно
отношу
встречу
летом 1968 года в Третьяковской галерее с Георгием Богдановичем
Якуловым, образ которого проницательно раскрыт внутренне и внешне в портрете
работы Петра Петровича Кончаловского. Встреча толкнула на воспоминания давно
прошедших счастливых лет, когда живопись была основой и целью моего пути, а
жизнь выдвинула к этому времени крупным планом замечательных художников
бубнововалетчиков
. В архиве у себя я недавно нашла некоторые каталоги выставок
живописи 1915—1916 годов, на которых эти художники выставляли свои работы, и там
же выставляла и я — свои. Оттуда и мое знакомство с незабываемым Жоржем
Якуловым, как его называли в художнических кругах.
Я меньше помню произведения Якулова, чем его самого. И темперамент его, и лицо —
все было типично для его родины — Армении, и вспоминались веселые сатиры на
древнегреческих вазах. В его лице, фигуре, движениях была непреодолимая
привлекательность. В общепринятом понятии красавцем он не был, но я считала его
некрасивым красавцем
—его интересно было рассматривать, и что греха таить, я
его побаивалась и избегала общаться из боязни влюбиться в него и... конечно,
страдать. Мои увлечения молодых лет уже приводили меня к несчастной любви, и не
зря ведь говорится:
Обжегшись на молоке, дуют на воду
. А женщин он покорял
запросто.
Он был в хорошем смысле богемой, и я бы сказала — парижского толка. Богемой по
образу жизни, по складу души, ума и отношению к людям и искусству. Он не был
художником-схимником и подвижником — был талантливым преуспевающим
профессионалом. Всегда острый, мобилизованный на споры об искусстве, на выдумки,
пирушки и доброту. Человек компанейский, веселый, циник, чаровник. Умел не поторгашески
и без унижений устраивать свои денежные дела, но всегда, всегда —
художник!
Период моей жизни в живописи — 1912—1918 годы — вспоминается мне как очень
счастливый и легкий. Дальше в жизни уже не было такой ничем не нарушаемой
творческой работы. Не знаю, к чему я бы пришла в живописи, продолжись то
счастливое время молодого запала.
Весной 1918 года сын Алексея Максимовича, Максим, живший с матерью в Москве (с
ним я тогда еще не была знакома), принес мне письмо от отца. Вот это письмо:
Искренне уважаемая Валентина Михайловна!
Невзирая на малое мое знакомство с Вами,— преклонные лета мои, солидное всеми
одобряемое поведение, также пагубная наклонность к добродетели позволят Вам,
полагаю, отнестись к этому моему посланию доверчиво и внимательно, на что весьма
надеюсь. Сударыня! По слухам, дошедшим до меня, состояние Вашего здоровья и
настроения требует серьезнейших забот, и Ваши друзья — к числу коих желал бы
принадлежать и пишущий сие — крайне встревожены. Известно им, что Вы потеряли 19
или 29 фунтов веса и что от Вас осталось не очень большое количество разной
формы косточек, обтянутых довольно некрепкой кожей. Жить в таком виде — значит
оскорблять Всеблагую Природу, кот[орая], создав нас, несомненно предполагала,
что мы будем заботиться о здоровье нашем внимательно. Отбросив шутки,— позвольте
вполне серьезно и обдуманно предложить Вам следующее: переезжайте в Питер. Вы
сможете прекрасно устроиться здесь в том же доме, где квартирует д[окто]р
Манухин — на углу Сергиевской улицы... У Вас будут две хорошие комнаты, где Вы
можете свободно работать. Если Вам требуются деньги,— разрешите предложить их
Вам в количестве, какое Вас устраивает. Здесь о Вас будут дружески заботиться
Ив[ан] Николаевич] и Вар [вара] Васильевна — люди, которые любят Вас, почитают
Ваш талант и желают ему пышного расцвета. Поверьте,— будут приняты все меры для
того, чтобы Вам жилось удобно и легко.
И — Вам необходимо полечиться у Манухина.
Итак? Я был бы рад, если бы вместо ответа на сие письмо встретил Вас лично в
Петрограде.
Сердечно приветствую и очень прошу Вас — приезжайте!
. „
А. Пешков
Итак, благодаря инициативе Алексея Максимовича я стала пациентом Манухина. Он
применял ко мне курс своего лечения дважды — в 1918 и в 1919 годах,— после чего
я навсегда избавилась от туберкулеза.
Комнатами, о которых мне писал Алексей Максимович, я не воспользовалась. Моя
тетя предложила нам жить на время моего лечения у нее.
ПОРТРЕТ ГОРЬКОГО
Портрет Горького я писала летом 1918 года в его новой квартире на Кронверкском
проспекте, в доме двадцать три, на четвертом этаже. Алексей Максимович был очень
заинтересованной
и терпеливой моделью, но, чтобы он меньше утомлялся, я решила
писать его сидящим за небольшим столиком. Писала я его в натуральную величину,
маслом.
Позировать, конечно, в любой позе и утомительно, и надоедливо. Мне самой
приходилось предлагать ему делать перерывы для отдыха. Он говорил:
Ничего,
ничего, сударыня. Вы только пишите, обо мне не беспокойтесь...
Так что я
иногда, заметив, что моя модель как-то
тускнеет
, сама притворялась уставшей и
говорила:
Не могу больше, давайте отдохнем недолго
.—
Ну, пожалуй
,—
соглашался Алексей Максимович. Единственная вольность, которую он себе позволял
и заранее оговорил, было курение. Когда он затягивался и как-то украдкой
выпускал дым изо рта, он каждый раз извинялся.
Позировал мне Алексей Максимович раз восемь — десять, но не каждый день. Сеансы
длились часа два, два с половиной.
Я чувствовала себя опытным и бывалым портретистом, и храбрость молодости мешала
мне долго задумываться и мучиться над работой.
Во время сеансов Алексей Максимович, стараясь не менять позы, рассказывал мне
интереснейшие похождения своих молодых лет — разнообразные истории о людях
Нижнего Новгорода, о быте и нравах именитого купечества, о ярмарках,
духовенстве, монастырях, об Арзамасе и Америке, Италии, Финляндии и многоммногом
другом.
Поражали точно найденные слова для характеристик людей, городов, пейзажей.
Передавая диалог, он никогда не прибегал к имитации интонаций и жестов. Но в
этом и не было надобности — такими убедительно найденными словами они были
охарактеризованы и таким типичным было их поведение. Они получались живыми и на
редкость правдоподобными. К сожалению, я не всегда достаточно внимательно
вслушивалась в эти рассказы — мне приходилось вникать в свою работу. Я знала,
что Алексей Максимович это замечал, но он не прерывал своих рассказов, вопервых,
из деликатности, всегда присущей ему, чтобы внезапным молчанием не
разрушить моей творческой напряженности, а во-вторых, он ведь рассказывал не
только
для меня, а и самому себе. Наблюдая мою реакцию на рассказы и выверяя на слух,
как неутомимый и взыскательный профессионал, эти литературные заготовки, он
дорабатывал отдельные куски своих будущих рассказов и романов, а иногда
подготовлял новую редакцию старых. Все это я поняла уже позднее, когда многое из
рассказанного мне встречала в его новых творениях. Я прихожу в ужас, понимая
теперь, какие духовные и литературные ценности так щедро предлагались моему
вниманию и что я теряла (и не только я!) из-за того, что невнимательно слушала и
вникала в рассказы, увлеченная собственным творчеством. Быть бы мне тогда лучше
стенографисткой!
Обычно до завершения работы свои я никому не показывала, особенно портреты. У
меня был какой-то суеверный страх, что, показав начатую работу, я не смогу
закончить ее. Позднее я поняла, что понятие
законченности
в искусстве весьма
относительно и со зрелостью к художнику приходит постоянное чувство
неудовлетворенности своей работой и желание все больше ее совершенствовать. Но в
то время, когда я писала портрет Алексея Максимовича, мне еще мало были знакомы
муки творчества. И вот настал день, когда портрет был закончен. Надо было его
показывать, и прежде всего Алексею Максимовичу. Мне было очень страшно. Алексей
Максимович тоже заметно волновался. Когда он увидел портрет, лицо его выражало
огромное любопытство. Наконец, после мучительной паузы, я услышала, как он
приглушенно (от волнения, вероятно), но с интонацией какого-то облегчения
сказал:
Вот здорово! Молодчина! Ловко вы меня задумали!— и глаза голубые, и
рубашка голубая, и куски неба... вот жаль, что я не покрасил усы в голубой цвет,
но это уже в другой раз изобразите, а это — мне нравится!
Алексей Максимович всегда очень чутко и внимательно относился к всяческим
поискам нового в искусстве, и, если даже ему что-то и не нравилось, он готов был
часть вины приписать своему непониманию.
Работая над портретом, я, как и в других случаях, не старалась во что бы то ни
стало создать что-то небывалое и, всматриваясь в натуру, искренне видела все те
гранения плоскостей, которые я изобразила. Как и при работе над другими
портретами, я писала с натуры все, кроме фона, которым занималась в те дни,
когда Алексей Максимович не мог позировать. Фон этот был задуман как
декоративное панно и должен был воспроизвести мотивы рассказов Алексея
Максимовича, услышанных мною во время сеансов:
я работала тогда в рамках декоративного реализма, если это можно так
назвать.
Впоследствии Комиссия по улучшению быта ученых, основанная по инициативе и
стараниями Горького, приобрела портрет, и он многие годы висел в Ленинградском
Доме ученых, пока не попал, в Литературный музей (Пушкинский Дом), где находится
и теперь.
Осенью 1918 года я поехала в Москву и там получила второе письмо ' от Алексея
Максимовича:
Дорогая Валентина Михайловна!
Предполагается издать штук 100—150 моих и переводных рассказов Франса, Вольтера,
Ибаньеса и т. д. Для каждого из этих рассказов требуется обложка и картинки
.
Не желаете ли взять на себя часть этой работы?
0 Вашем решении сообщите возможно скорее. Назначьте гонорар.
Желаю всего доброго!
Поклон В. семье. А. Пешков
В результате этого письма в 1919 году я сделала обложки и иллюстрации к ранним
рассказам Горького (
Мальва
,
Дед Архип и Ленька
,
Макар Чудра
и др.),
выпущенным отдельными брошюрами издательством Петроградского Совета рабочих и
красноармейских депутатов.
В первую же годовщину Октябрьской революции мой муж и я включились в праздничную
работу. Андрей Романович оформил Самсониевский мост 2. В осуществлении проекта
участвовал архитектор В. А. Альванг. К перилам моста было прикреплено штук
десять — двадцать высоченных мачт с большими цветными парусами. Мост только что
назвали именем Степана Разина, и хотелось создать живописное впечатление
разинской армады.
Очень красиво, но как бы эти паруса не утащили с корнями
мост
,— сказал Горький.
Я сделала рисунки нагрудных значков с графическим изображением разных эмблем на
темы: Труд, Просвещение, Война, Единение рабочих и крестьян и др. Они
раздавались на улице бесплатно. Значки были из картона, а к ним приклеены банты
из ярко-красной атласной ленты с булавками. Каждый приколовший значок нес на
себе кусочек праздника.
1 3 октября 1918 г. (Прим. ред.)
Ныне это мост Свободы, соединяющий Петроградскую и Выборгскую стороны.
МОЯ ПЕРВАЯ РАБОТА В ТЕАТРЕ
Осенью 1918 года живем с мужем у моей тетки, и я лечусь у Манухина. Телефонный
звонок — говорит режиссер Константин Константинович Тверской ', просит прийти
вечером в
Привал комедиантов
, хочет поговорить о совместной работе в Театрестудии,
организованном Петроградским театральным отделом (ПТО). Пьеса Н.
Гумилева
Древо превращений
. Говорю, что я никогда в театре не работала. Он:
— Может, это даже хорошо?
Уверена, что откажусь.
Еду часов в одиннадцать вечера в
Привал
. Ко мне подходит молодой русый
человек. Волосы начесаны на лоб, вроде челки. Голубые глаза. Слегка грузный.
Мягкие движения. Очень вежлив. Знакомимся. Ведет к занятому им столику в одном
из помещений
Привала
. Тесно, сумбурно, говор, издали музыка, где-то очень
светло, а дальше — цветной полумрак. Садимся ужинать и разговаривать. Оказалось,
что в театральных кругах неоднократно, еще до революции, вставал вопрос о
приглашении меня для оформления спектаклей, и вот наконец Тверской решил это
реализовать. Я сопротивлялась, но скоро сдалась. Он убедил меня, что это совсем
не страшно, но упоительно интересно. Он был прав. В тот вечер и решилась моя
театральная судьба — я была обольщена театром на много, много лет.
Начинаю работать. Мне интересно. Я мало задумываюсь над спецификой театра и даже
не очень интересуюсь техническими возможностями и невозможностями театра вообще,
а данной сцены — в частности. Обошлось и без мучений в творческих исканиях.
Конечно, это простодушие происходило от неопытности, да и режиссер не давал
точных заданий и одобрял мои эскизы.
В декорациях я хотела выразить восточно-южную экзотику вообще. Невыносимое,
всепронизывающее солнце (ощущение, а не свет и тени, от него происходящие),
синеву южных небес
. Костюмы с основными национальны'
Тверской (Кузьмин-Караваев) Константин Константинович (1890—1944) — русский
советский режиссер, педагог, критик. Работал в Студии Вс. Мейерхольда. В 1919
году сотрудничал в петроградской студии Пролеткульта, его постановку
Древо
превращений
оформляла Валентина Ходасевич. С 1922 года на педагогической
работе. Ставил спектакли в ленинградских театрах оперы и балета. С 1936 года
работал в Саратове.
ми признаками Индии ярки по цвету, с размывкой на белое (этот принцип провела и
в декорациях). Ощущения пронзительного солнца и тропической жары я добилась в
одном из актов, сделав черное солнце с черными лучами вразмывку на лимонножелтом
фоне, в других актах просто черным бархатным задником, на фоне которого
расположила полуциркулем ширмы — практикабли, изображавшие домики и палатки
городской площади. Домики расписаны чистыми, яркими красками с растушевкой на
белое. Само
Древо превращений
— огромное и по форме походит на помесь ананаса
с пальмой — стояло в центре сцены. Все мною задуманное получилось. Декорациям
аплодировали. Критики писали, что такого
синего
южного неба еще никто так
убедительно не передавал в театре. Эта работа прошла удачно, без споров и
неприятностей. Премьера состоялась 6 февраля 1919 года. Так затянул меня в свои
беспощадные сети театр.
А
дерево
это оказалось и для меня
деревом превращений
—я из живописца
превратилась в театрального художника.
НА КРОНВЕРКСКОМ
К началу 1919 года мы не только сдружились с Алексеем Максимовичем и Марией
Федоровной Андреевой, но они предложили нам с мужем переехать жить к ним в
квартиру, где летом 1918 года я писала портрет Алексея Максимовича. Мы
согласились и жили там до отъезда Марии Федоровны и Алексея Максимовича за
границу в 1921 году.
В квартире было одиннадцать комнат. В них жили: Алексей Максимович, Мария
Федоровна, Иван Николаевич Ракицкий, Петр Петрович Крючков, Мария Игнатьевна
Бенкендорф-Закревская, Мария Александровна Гейнце и я с Андреем Романовичем.
Образовалось нечто вроде
коммуны
. Все мы работали. Пайки получали эпизодически
по месту работы — приносили домой в общий котел; они скудные, а тащить трудно.
Давали то яблоки полугнилые, то воблу вяленую или ржавые обжигающе-соленые
селедки, то чечевицу, то горох, а то конопляное семя (никто не знал, что с ним
делать). Выяснилось: им любят питаться канарейки — канареек не было. Хлеб ржаной
непропеченный, вроде замазки. Хозяйство
коммуны
вела пожилая, но очень
энергичная рижанка Анна Фоминична.
Четыре небольшие проходные комнаты были владениями Алексея Максимовича. Первая —
библиотека, следующая — спальня, третья — кабинет и четвертая, почти без мебели,
только со шкапчиками и витринками — для коллекций китайских и других восточных
вещей. Уезжая за границу, Алексей Максимович передал эту коллекцию в дар
Этнографическому музею. Библиотека Горького небольшая, и он относится к каждой
книге в ней как к старому, испытанному другу — с любовью и уважением. Книги
никому на вынос не даются. Исключение сделано для Виктора Шкловского. Он
появился на Кронверкском с Украины неожиданно и приходил часто.
ВИКТОР ШКЛОВСКИЙ
Шкловский — человек
внезапный
, когда он начинает говорить, то мысль его
взрывается, бросается с одного на другое толчками и скачками, иногда уходит
совсем от затронутой темы и рождает новые. Он находит неожиданные ассоциации,
будоражит вас все больше, волнуется сам, заинтересовывает, захватывает и уже не
отпускает вашего внимания, пока не изложит исчерпывающе все свои соображения,
отрывистые и не сразу понятные. Он показывает вам вещи, события, людей с никогда
не найденной вами, а может, и не подозреваемой точки, иногда даже вверх ногами
или с птичьего полета. И обычное, присмотревшееся, даже надоевшее вдруг
преображается и получает новый смысл и новые качества. Изъяны и достоинства
становятся более видными и понятными (или: как в бинокль — приближенными или
удаленными).
Мне иногда кажется, что у меня делается одышка, как от бега или волнения, когда
я его слушаю. Я не знаю, как определить, но самый процесс работы его мозга очень
ощутим, и думаешь:
А все-таки прав Горький: человек — это звучит гордо
.
1918 год. В Петрограде, в квартире Горького на Кронверкском проспекте, 23
раздался сильный, нетерпеливый стук в дверь кухни, ведущей на черный ход
(большие дома раньше строились с двумя ходами — с улицы парадный ход и со двора
— черный). Парадный ход был закрыт и
неизвестно
(так мы перефразировали
знаменитую тогда надпись на керосиновой лавке:
Керосина нет и неизвестно
). Я
была поблизости и, подойдя к двери, спрашиваю:
Кто там?
Мужской голос ответил:
Виктор
Шкловский
. Это мне ничего не объяснило, и я продолжила опрос:
Кого вам надо и
зачем?
—
Я к Алексею Максимовичу
. Приоткрываю дверь, не снимая цепочки, и
вижу человека среднего роста, в затасканной солдатской шинели с поднятым
воротником, на голове — буденовка, козырек опущен, лица почти не видно. Говорю:
Ждите
,— быстро прихлопываю дверь, оставляю посетителя на площадке лестницы
(времена были тревожные), иду в комнаты А. М., сообщаю о пришедшем. А. М. читал.
Он снял очки, встал и, опередив меня, торопливо пошел в кухню, открыл дверь на
лестницу, впустил покорно ждавшего красноармейца и, когда вошедший поднял
забрало
, крепко пожал ему руку, а мне сказал:
Знакомьтесь, это Виктор
Шкловский, писатель
. Как я выяснила, Шкловский познакомился с Горьким в 14-м
году в
Летописи
в Петербурге. Шкловского А. М. повел в переднюю раздеться, и я
слышала, как он ласково говорил:
Проходите ко мне. Вот здорово, что появились,
нуте, нуте, рассказывайте, откуда? Где были?..
Вскоре Шкловский опять пришел,
уже слегка оприличенный. Дома были только А. М., художник Иван Николаевич
Ракицкий и я. А. М. уже очень наработался в тот день и сразу вышел в столовую,
когда Ракицкий сказал ему о приходе Виктора Борисовича. Он усадил Шкловского на
тахту в столовой, сам сел рядом и стал расспрашивать о его воинских приключениях
на Украине, вернувшись откуда Шкловский внезапно появился у нас. Как любезный
хозяин, А. М. спросил меня, нет ли чего-нибудь, чем угостить Шкловского?
В кухне лежали принесенные на всю нашу
Кронверкскую коммуну
несколько буханок
плохо пропеченного черного хлеба. Времена были голодные, и это угощение казалось
роскошным. Я вынесла буханку и стала нарезать толстыми ломтями замазкоподобный
хлеб на тарелку. Шкловский, увлеченный своими рассказами, вскочил с тахты,
схватил кусок хлеба, стал его быстро поглощать и ходить вокруг стола, а в какомто
определенном месте вновь останавливался, брал новый кусок, жевал, проглатывал
безумно торопливо, продолжая взволнованный рассказ. Вскоре от буханки ничего не
осталось. Алексей Максимович подмигнул мне в сторону кухни — я поняла и принесла
еще буханку, с которой Шкловский начал расправляться, как и с первой. Но когда
от нее уже оставалась примерно половина, Шкловский явно начал замедлять свой ход
вокруг стола и вдруг, остановившись и уже с трудом проглатывая хлеб, сказал:
Я
не заметил, не очень
много я съел хлеба?
Мы засмеялись, А. М. пожелал ему не разболеться от
съеденной ржаной
замазки
.
Однажды он зашел к нам во время так называемого обеда, часов в семь вечера. Еда
наша была довольно однообразна: блины из ржаной муки, испеченные на
без масла
,
и морковный чай с сахаром. Картофель был чрезвычайным лакомством. Ели только то,
что получали в пайках. Обменные или
обманные
рынки со спекулянтами еще только
начинали
организовываться
. Все члены нашей
коммуны
, а их было человек
десять, были в сборе за длинным столом. Во главе стола сидела Мария Федоровна
Андреева, жена А. М., комиссар отдела театра и зрелищ. В тот день неожиданно и
тайно у нас появился с Украины приемный сын М. Ф.— Женя Кякшт, с молодой женой.
Когда пришел Шкловский, мы потеснились, и он сел напротив Кякшта. Разговор зашел
о военных делах на Украине, и вскоре выяснилось, что оба, и Шкловский и Кякшт,
воевали друг против друга, лежа на Крещатике в Киеве,— стреляли, но не попадали.
Шкловский был на стороне красных, а Кякшт, случайно попавший,— в войске Скоропадского.
Вскоре он при первой же возможности сбежал в Чернигов, скрывался там и
там же женился и уже с женой правдами и неправдами пробрался в Петроград — под
крылышко Марии Федоровны.
Вспоминая о своих воинских доблестях, Шкловский рассказал однажды, как он на
фронте, собираясь разрядить гранату, так неумело обошелся с ней, что она
взорвалась у него в руках, и его обдало горячими металлическими осколками,
которые попали ему в голову и в верхнюю часть туловища. Врачи в госпитале вынули
самые крупные осколки, а про остальные сказали, что они сами постепенно выйдут.
Так оно и было. Виктор Борисович иногда вдруг делал гримасу и, быстро засучивая
рукав или расстегивая гимнастерку на груди, вытаскивал вылезавший бескровно из
кожи кусочек металла. Куски были до полусантиметра величиной. Так постепенно
Шкловский делался штатским человеком. И вскоре включился в литературную работу,
много изучал, писал, бурлил и организовал
Общество поэтического языка
—
Опояз
',— куда вошли В. Маяковский, Брик и другие
левые
писатели и поэты.
'
Опояз
—
Общество изучения поэтического языка
1910—1920-х годов, куда
входили Е. Д. Поливанов, Ю. Н. Тынянов, В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, Р. О.
Якобсон, Л. П. Якубинский. Маяковский не был членом
Опояза
.
В дальнейшем вся наша
коммуна
полюбила Шкловского, и он стал у нас своим
человеком. Он появлялся неожиданно и пропадал вдруг на многие дни. Однажды, рано
утром, он появился растерянный, давно не бритый, весь ушедший в свои мысли. Он
сказал, что хотел бы у нас побриться, так как ему кажется, что комната художника
Ра-кицкого очень для него удобна. Вид у него был озабоченный. Я нашла у моего
мужа, ушедшего на работу, безопасную бритву, со сравнительно малоиспользованным
лезвием, что было большой редкостью в ту пору, и вручила ее Шкловскому.
Поставила зеркало на стол, дала полотенце, горячую воду — все
как в лучших
парикмахерских
— и ушла срочно доканчивать рисунок в свою, соседнюю комнату.
Все затихло. Я углубилась в работу и вдруг вспоминаю о Шкловском. Кричу ему:
Ну
что же, Виктор Борисович, побрились?
В ответ я услышала что-то невнятное и
пошла посмотреть, в чем дело. То, что я увидела, было довольно страшно:
Шкловский сидел перед зеркалом, шея его была замотана окровавленным полотенцем,
в зеркале я увидела лицо, по щекам и подбородку которого да и по шее сочилась и
текла кровь, а глаза были грустные и испуганные. Он тихо и покорно сказал:
Может, можно чем-нибудь помочь мне?
Мои познания в оказании медицинской помощи
были весьма ограниченными. Я притащила чистое полотенце и перекись водорода. Мы
оба со Шкловским вспомнили, что при кровотечении из раны накладывают повязкужгут,
чтобы приостановить приток крови. В. Б. обмотал чистым полотенцем, из
которого мы сделали жгут, шею, взял один конец его в руки, а меня просил сильно
тянуть за другой конец. Вскоре я увидела, что В. Б. побагровел и тяжело дышит. Я
отпустила конец, и Шкловский с облегчением вздохнул. Бедненький, он сидел
изнеможенный и притихший. Я промыла ему все порезы перекисью, кровотечение
прекратилось, но вид у него был страшноватый. Подпухшее лицо и шея в ссадинах. В
общем-то, все обошлось благополучно, и мы отделались испугом. Понять было
трудно, как удалось человеку так себя изувечить безопасной бритвой. Немного
погодя Шкловский уже весело изрек:
Ну, надеюсь, что у меня не будет ни
сифилиса, ни чего-нибудь серьезного
.
Сижу у себя в комнате — рисую. Деликатное постукивание в дверь — это Алексей
Максимович. Просит прийти к нему в библиотеку. Следую за ним. Он показывает мне
на стол и на нем нечто непонятное. Больше всего это похоже на ворох мятых,
небрежно сложенных газет.
— Вот посудите сами, можно ли выпускать из дома книгу, да еще уважаемую и
редкую книгу? Вот во что превратил ее Шкловский!— гудел мрачным басом
Алексей Максимович.— В
...Закладка в соц.сетях
