Жанр: Мемуары
Воспоминания
...обо грязные, паршивые туфли, а то дома я уже все перечистил!
В 1931 году в личной жизни Алексея Николаевича Толстого произошла большая
перемена — он разошелся со своей женой Наталией Васильевной Крандиевской-Толстой
и женился на Людмиле Ильиничне Крестинской.
Часто бывал Алексей Николаевич, а иногда, приехав на длительный срок, жил и
работал у А. М. Горького и в Со-рренто, и в Десятых Горках под Москвой, и в
Крыму в Тессели. Горький очень любил и восхищался Алексеем Николаевичем Толстым,
его бурной талантливостью не только в литературе, но и в жизни и всегда зорко и
с любопытством присматривался к Алексею Николаевичу.
Дружеские беседы Толстого с Горьким касались и судеб советской литературы, и
вопросов социалистического реализма, и науки, и политики, и сугубо
профессиональных писательских вопросов.
В доме Горького Алексей Николаевич встречался с руководителями партии и
правительства, участвовал в происходивших деловых совещаниях и беседах, слушал,
говорил, бурлил, как всегда, внимательно впитывая услышанное, и многое уяснял
себе в результате этих бесед и встреч. Все это толкало его и помогало ему встать
на путь больших общественных дел, которые он выполнял с присущими ему
страстностью и талантом.
Конечно, Алексей Николаевич Толстой вносил в жизнь Горок и свою ненасытность к
развлечениям, и озорство. Тут были и рыбная ловля бреднем или сетями, и далекие
походы в леса за грибами, и купание в Москве-реке с чехардой и кульбитами в
воде, и множество других, всегда
увлекательных затей, на что были очень падки все живущие в Горках, включая
самого Алексея Максимовича.
Однажды летом решено было организовать под вечер
грандиозную
,
сверхъестественную
(слова Алексея Николаевича) рыбную ловлю бреднем в Москвереке,
на высоком берегу которой расположены Горки. Тут же, у воды, по
предложению Горького предполагалось разложить костер и варить уху из будущего
улова — как известно, Алексей Максимович питал особую любовь к кострам.
В тот вечер у Горького собралось довольно много народа. Спустились к реке. Вода
была весьма прохладной. Молодежь должна была лезть в воду и вести бредень.
Толстой рвался тоже участвовать в этом, но ему воспрепятствовали. В тот день
Алексей Николаевич одет был в очень простой, но восхитивший всех новый костюм
какого-то замечательного синего цвета.
Это дома так дивно выкрасили,— хвастливо
говорил он,— а рубашка и штаны самые обыкновенные— холщовые
. Алексей Николаевич
любил детально обдумывать свою одежду, и цвет играл в этом не последнюю роль.
Все, что на нем бывало надето, всегда отличалось чем-то не совсем обычным, а
главное — он умел носить одежду очень непринужденно, как бы не замечая ее и не
думая о ней.
Рыбная ловля началась. Бредень повели. Мы все стояли на берегу и наблюдали за
рыболовами — больше всех волновался Толстой. Внезапно бредень зацепился за
корягу, и ведущие тщетно пытались его отцепить. Никто не заметил, как и когда
Толстой не выдержал, влез в воду в одежде и обуви и, по горло в воде, уже стоял
около бредня. Вскоре бредень был отцеплен, а Алексея Николаевича с трудом
уговорили выйти на берег. Когда он, уже на берегу, прыгал, фыркал и отряхивался,
смешно имитируя выкупавшуюся собаку, мы заметили, что вода, стекавшая с него,
его шея и руки были ярко-синими, а лицо — в синюю крапинку.
Дома выкрашенный
костюм линял и явно был виной этому. Решено было тут же раздеть Алексея
Николаевича и вымыть. Кто-то, уже вскарабкавшись вверх по откосу, бежал к дому
за мылом и мочалкой. За ужином Толстой предстал в голубом виде, что нимало его
не смущало, а скорее веселило. В течение недели, ежедневно, топили баню,
отпаривали и отмывали уважаемого писателя и наконец довели его телеса до
естественного цвета.
Алексей Николаевич не был эрудитом и энциклопедистом, но обладал даром какого-то
провидения в глубь
веков, событий и людей. Изучив или увидев иногда даже маленькую, но характерную
частность, он мог представить себе и убедительно воссоздать своим воображением
все в целом. Он уверял, что ему, как писателю, мешает в работе загромождать себя
слишком большим количеством точных фактов, дат, пространных описаний — то, что у
писателей называется
материалом
.
Однажды после очередного отъезда Толстого из Горок, стоя у подъезда дома и
провожая глазами увозивший Алексея Николаевича автомобиль, Горький с легкой
досадой и грустью сказал:
Говорят, маловато читает сей талантливейший
товарищ...— И, помолчав, ласково добавил:— Впрочем, у него как-то и без этого
хорошо получается, какой великолепный писатель!
ПОКУПКИ ОТЦА И ЕГО КОЛЛЕКЦИЯ
Отец не мог примириться с тем, что ему не пришлось стать художником. К тому
времени, когда во мне наконец заговорил художник, большой помощью для моего
дальнейшего развития в искусстве была страстная любовь моих родителей к
всяческому искусству, а у отца — особенно к живописи.
Начав с малого, отец покупал редкие вещи, пользуясь накопленными знаниями,
развившимся вкусом и возрастающими денежными возможностями. Постепенно наша
квартира стала представлять из себя небольшой музей, в котором были картины,
преимущественно старых мастеров, иконы, деревянные церковные раскрашенные
скульптуры, русские и восточные образцы, старинное русское серебро, медали и
монеты, старинная мебель, огромная библиотека книг по искусству и коллекция
репродукций картин и рисунков более чем четырех тысяч художников разных
национальностей начиная с XIV по XIX век. Для каждого художника — именная
картонная папка, куда отец вкладывал фотографии и репродукции из журналов. Он
выписывал художественные журналы разных стран, а фотографии приобретал в музеях,
и если не было ему нужных, то заказывал фотографам, работавшим в музее. В
отдельных шкафах хранились книги-монографии.
С журналами он поступал зверски (с точки зрения библиофилов) — вырезал всё
интересующее его. Попутно, из
отходов
, он вырезал скульптуру, мебель,
гобелены, фарфор, эмали и майолики, табакерки, ковры и раскладывал
по особым папкам и альбомам — это он делал для пополнения моего образования,
а после замужества он мне передал и переслал накопившиеся вырезки. Они оказались
очень мне нужными, когда я сделалась театральным художником: можно было дома
изучать быт и костюмы разных времен и народов.
До сих пор четко вижу отца с очень длинными ножницами в руке, сосредоточенно
просматривающего новую партию журналов, вырезающего нужное над корзиной и
раскладывающего на большом столе все отобранное по разделам — потом это будет
надписано, подклеено и разложено по папкам. Он называл это занятие своим лучшим
отдыхом. На столике около дивана, на котором отец спал, всегда лежали книги по
искусству; на полях он записывал свои соображения и замечания.
От отца не отставала и мама, когда она освободилась от мелких забот обо мне
(например, застегнуть штанишки...) и я стала ходить в гимназию. Она собирала
русский фарфор, бисер, парчу, шали и вышивки. Собранием репродукций и книг
приходили пользоваться искусствоведы, сотрудники музеев и художники.
Мне, конечно, было очень интересно (особенно в детстве) наблюдать и вслушиваться
в разговоры, а иногда и в жаркие споры об искусстве. Но больше всего я любила,
когда по воскресеньям рано утром приходил реставратор, а то и два. Это были
бородатые старцы, одетые в поддевки,— старообрядцы-иконописцы. Они раскладывали
на кусках фанеры деревянные лакированные ложки с обрезанными ручками и в них
делали темперу: порошки красок смешивали с яйцом и долго терли пестиком, а в
некоторых ложках
творили золото
: положив в ложку тончайшие листочки настоящего
золота (оно раскатано тонко и такое легкое, что даже носом мне запрещалось
дышать), налив какой-то жидкости, терли его терпеливо пальцем иногда целый день.
Устроив реставраторов как можно удобнее, отец говорил:
Ну, а мы с дочерью
проедемся на Сухаревку. Может, повезет — выудим что-нибудь интересное, требующее
чистки или реставрации. Надеюсь, не откажетесь?
И мы уезжали. Уходя,
реставраторы прикрывали ложки сырой тряпкой и просили смачивать, если высохнет.
Благодарствуйте! До следующего воскресенья
,— говорили старцы уходя.
Старообрядцы эти были замечательными реставраторами, после них я очень
придирчиво смотрю на работу тепеешних
— большинство не чувствуют стиля и манеры автора и дорисовывают что-то
ни
в склад ни в лад
и плохо в смысле цвета. Да и лакируют как карету или плохую
мебель.
Мы уже не впервые в Венеции. Я еще не взрослая, но позволяю себе в музеях коекакие
собственные суждения. Это нравится родителям, но иногда вызывает смех.
Жара нестерпимая. Мама днем лежит в гостинице, а мы с отцом предпочитаем в самое
пекло ходить по солнечной стороне. Папа говорит:
Запасемся теплом на зиму
.
Конечно, отец и в Венеции отыскивает антикваров, а в тот счастливый день мы
набрели с ним на лавку барахольщика близ площади святого Марка, в каком-то
закоулочке, около башни с часами.
Входим. Полутьма, пыльно. Я спрашиваю:
— Можно ли посмотреть?
— Prego (пожалуйста),— отвечает лениво пожилой толстый хозяин и
продолжает сидеть в каком-то полусломанном необычайно роскошном кресле,
обмахиваясь от жары и от мух сложенной веером газетой. Он мало заинтересован в
нашем посещении.
Отец рыскает взглядом по стенам и полкам. Я за отцом — хвостиком, тоже вижу, что
ничего красивого нет. Отец говорит:
— Поддержи — вот тут у стены какие-то картины и доска. Давай
посмотрим.
И вот отец добирается до доски примерно в аршин высоты и чуть меньше в ширину,
ни зги не видно — пыль, из которой выступает серебряный почерневший вырезной
оклад нимба, очерчивающий обычно голову святых,— он с рельефами, и кое-где
вставлены камни. Отец заметно волнуется, становится спиной к хозяину, подгибает
ногу, опирает икону на коленку, говорит мне резко:
— Поддержи, мне нужна рука, а я ведь на одной ноге...— и, освободив правую
руку, плюет на палец и трет около оклада, что-то проясняется... вытаскивает из
кармана носовой платок и говорит, подставляя его мне: — Плюй!—
Видно, у него от волнения пересохло во рту.
Я плюю, и он еще протирает в другом месте, опускает ногу, я отпускаю доску.
Отец, с равнодушным лицом поворачиваясь к спящему хозяину, говорит мне:
— Буди!
Я трясу толстяка боязливо за рукав, он, ошеломленный сном, моргает, потягивается
и говорит:
— Se usi fa troppo coldo (Простите! Слишком жарко сегодня).
Папа с равнодушнейшим видом говорит ему:
— Quato costa? (Сколько стоит?),— а мне:— Объясни, что эта черная доска нужна
мне как доска, если недорого, то я ее куплю,— ведь не зря же ты изучала
итальянский язык у
Данте Алигиери
(общество в Москве, где я начала изучать
итальянский язык).
Не без труда я составила фразу. Хозяин хочет взять доску, папа ее цепко держит.
Хозяин плюет на оклад, протирает выпуклость (что-то вроде ерундовского
аметиста). Папа говорит:
— Пусть берет себе эти драгоценности — мне нужна доска. Делай вид, что уходим.
— Aspetta! (Подождите!) — И владелец лавки, к папиному изумлению, лениво
называет какую-то очень маленькую сумму, объясняя, что вот если бы картины —
другое дело, они денег стоят, а эту деревяшку берите,— наверное, в картинах вы
не разбираетесь!..
Папа с просветленным от счастья лицом говорит:
— Кажется, что-то очень интересное попалось — идем скорее к маме хвастаться.
В гостинице отец сразу же стер с доски пыль и протер сырой ватой. Изнеможенная
мама оживилась, привстала и ахнула — мы увидели прекрасный лик божьей матери,
держащей на руках младенца Христа. И спокойствие и грусть выражало лицо мадонны
(в натуральную величину) . Скомпоновано с необычайным мастерством. В смысле
цвета — трудно было разобраться. Помню, что фон олив-ково-зеленый. Все быстро
погасло
, как только высохло. Вещь поразительная!
Вскоре надо было возвращаться в Москву. Заказали ящик, бережно уложили
Мадонну
.
В Москве отец вызвал своих двух реставраторов, и они долго расчищали
Мадонну
,
которая засияла изумительной красотой и мастерством живописи. Фон весь был
новоделом, а под ним блестело благороднейшего оттенка золото. Золотом же были
написаны орнаменты на одеяниях.
К отцу начали приходить знатоки и коллекционеры икон. Сошлись на том, что
Мадонна
итало-греческого письма XIV — XV века и создана великим мастером.
Многие предлагали отцу огромные деньги за эту вещь или обмен на любые картины из
их коллекций, но отец благоговел
перед красотой
Мадонны
и сказал, что он хочет, умирая, ее видеть. Так и
было. Да и мама умерла скоропостижно в 1938 году, сидя на диване, над которым
висела
Мадонна
, и только я буду лишена чести умереть под ее взглядом — ее у
меня уже нет...
Сразу же после Октябрьской революции отец завещал свою коллекцию, кроме
Мадонны
, московским музеям, о чем и сообщил в Отдел по охране памятников
искусства и старины. В то время родители жили на Ленинградском шоссе, в новом
доме, выстроенном одним из Рябушинских. Квартира была зарегистрирована как музей
быта, а отец назначен его смотрителем. Правда, редко, но все же приходили
экскурсии рабочих с ближайших фабрик и заводов. В дальнейшем дом Рябушинского
был отдан летчикам. Всех жильцов выселили. Родителям дали квартиру в пять комнат
в 1-м Колобовском переулке. Тут музей функционировал уже более интенсивно. Отец
продолжал быть смотрителем, но одновременно вошел в организовавшуюся коллегию
юристов.
В 1925 году в ноябре отец скончался от брюшного тифа дома на диване, над которым
висела
Мадонна
. Завещанные музеям вещи были отданы моей матерью по назначению.
Я теперь встречаю некоторые из них в московских музеях.
МЮНХЕН
Когда я решила ехать учиться в Мюнхен, не так-то просто было подготовить к этому
родителей. Мама говорила:
Ведь ты еще не взрослая, я не могу ехать с тобой: у
папы припадки, не можешь же ты жить там одна?
Отец присоединился к этому. Но ято
как раз мечтала жить самостоятельно. Я чувствовала себя вполне взрослым
человеком.
Помощником моим в
обработке
родителей был Вла-дя. Он сказал родителям, что
надо меня показать хорошему невропатологу, и рекомендовал пойти к его другу Кайранскому.
С ним Владя уже договорился. Родители были напуганы, боясь, как бы я
не унаследовала папину эпилепсию, и вопрос о Мюнхене был решен в мою пользу.
Весной 1910 года мама и я (профилактически, из-за моих слабых легких) приехали в
Оспедалетти (захудалое местечко на Итальянской Ривьере). Мы не дожили там
намеченного срока: газеты сообщили о приближении кометы
Галлея и ее возможном столкновении с Землей. Мама впала в панику. Решаем
ехать в Милан, несмотря на мои протесты. Я не думаю, как мама, что
на людях и
смерть красна
, и вообще не думаю о смерти.
В Милане мы поселились в пансионате на площади перед знаменитым Миланским
собором; комната на третьем этаже, с балконом прямо против собора.
Пансионат большой и населен главным образом певцами. Уже с утра со всех сторон
несутся звуки упражнений и бесконечных повторений арий. Мама любит пение и
слушает с благоговением, особенно колоратурных Джильд, Тоск, Виолетт и прочее, а
из мужчин — баритонов. Со всего мира в Милан стекаются для стажировки лучшие
певцы. Несколько дней пение отвлекало маму от страха, но комета приближалась...
и вот канун дня —
быть или не быть
нашей планете?
Каждый час выходят экстренные выпуски газет и листовки с рисунками и
трагикомическими оповещениями. Я бегаю на площадь их покупать.
Мама все больше нервничает, а я боюсь, что вдруг не увидим больше отца, который
должен вскоре с нами встретиться в Венеции. Хотелось увидеть и влюбившегося в
меня (в прошлую нашу поездку) красавца венецианца. Я ему посылаю телеграмму о
том, что мы в Милане — ждем гибели. Он отвечает:
Приеду
. Мне стало легче.
В вечерних газетах сообщалось о том, что дома для сумасшедших уже переполнены, а
в городе много случаев самоубийств,— я не переводила маме этих сообщений...
Итальянцы — народ очень бурный и эмоциональный в веселье, любви, горе и ужасе.
Работать перестали уже днем. Собор переполнен молящимися — люди выплескиваются
наружу, стоят на коленях, простирают руки с грудными младенцами к небесам и поют
молитвы о спасении, многие агрессивны и посылают проклятия святым и господу
богу. Многие юродствуют. Тут же появляются ряженые: персонажи комедии дель арте
и очень много
звездочетов
в высоченных колпаках и балахонах, разрисованных
лунами, звездами и хвостатыми кометами. Все очень живописно и интересно, но
чувствую, что юмор и меня покидает.
Стараемся с мамой не встречаться глазами — оберегаем друг друга: кто знает,
может, действительно последние часы... Нет! нет!— ведь завтра приедет
венецианец. Наступило завтра — роковой день! С утра все на улице. Магазины,
квартиры — окна настежь. Рестораны, кафе, продовольственные
магазины открыты — хозяева щедры, бери что хочешь — ешь, пей! Вот
хлеб, вино, фрукты, даже мороженое! Все бесплатно, а в пассаже около собора
хозяин кафе выставил корзины с кианти и шампанским, чокается с посетителями —
весельчак! Трещотки, дудки, конфетти, все атрибуты карнавала, но все же
чувствуется надрыв: много рыдающих с бессмысленным взглядом. Многие в диких
масках...
Мы с мамой побродили по улицам, но, ошеломленные, вернулись к себе на балкон.
Вечереет — я приуныла: венецианца нет. Прилегла забыться. Вдруг треск, взрывы,
крики — вскакиваю, вижу маму с белым лицом, говорит:
— Скорее! Скорее! Начинается!— Она без сил опускается на кресло: — Дай
скорее из шкафа мою юбку от костюма.
Я спрашиваю, зачем.
— Бежать! На мне узкая — неудобно...— Тогда носили длинные и очень узкие юбки.
Вдруг мне делается очень смешно, я бросаюсь к маме, целую ее и умоляю
успокоиться. Мама переодевает юбку, и мы идем на площадь. По лестнице несется
оголтелый, чуть не сбивая нас с ног, мой венецианец, лицо веселое, счастливое —
скороговоркой:
— Только что приехал, извозчик ждет за углом — поедем по городу и за город —
как я счастлив! Будем веселиться, ужинать!
— А комета?— спрашивает мама.
Он рассмеялся и, схватив нас за руки, потащил к извозчику.
Когда через два дня мы ехали в Венецию, то по ночному небу, низко у горизонта,
медленно, красиво и величаво проносила свой светящийся хвост комета Галлея, не
столкнувшаяся с Землей.
В 1915 году я ее изобразила на эскизе
Бегство в Египет
, который в 1963 году в
день семидесятилетия Петра Леонидовича Капицы подарила ему.
Почему же я стремилась именно в Мюнхен? Почему учиться рисовать? В то время я
уже разбиралась в живописных направлениях и школах. Видела новейших французов у
С. И. Щукина и Морозова. И Мюнхен для меня ступенька к главной цели — Парижу!
В музеях Берлина, Вены и на выставках картин в Венеции да и в репродукциях
видела картины немцев. Не нравилась мне их тяжеловесная живопись. А их самоуверенность
и точность в рисунке внушали уважение, особенно — Дёрер, Гольбейн,
Альтдорфер
И вот наконец Мюнхен. Приехали из Венеции с родителями осенью. Кто-то
порекомендовал
Пансион Романа
— прямо против Академии художеств. В нем жили в
основном художники. Некоторые с женами и детьми. Я стала расспрашивать, у кого
бы учиться. Эссиг, ученик знаменитого Штука ', только что окончивший с отличием
Академию, открывает студию, где будет преподавать только рисунок. Получили
адрес. Я мало знала немецкий, а родители не знали совсем. Все же договорились.
На днях начнутся занятия. Родители не хотели уезжать, пока я не начну учиться.
Осматривали музеи и город. Чисто, уютно. Витает дух искусства.
Меня поразило количество и качество магазинов, продающих все, что нужно для
художников. Можно выбрать по вкусу и на любые цены, бумагу листами или с рулона
— до двух метров ширины. Она разных цветов и оттенков, любых сортов и фактур.
Для пастели — мелко- или крупношероховатая. Можно просить покрыть бумагу клеем
или лаком (если художник хочет рисовать на ней масляной краской). На подрамник,
любого размера из сухого дерева, могут натянуть любого сорта с любым грунтом
холст или наклеить бумагу в любом количестве листов. Бумага натянута, как кожа
на барабане. А как удобно! Сделал рисунок и срезаешь этот лист, а под ним
следующий — заманивает! Только рисуй! Не нужно раздражающих, вечно выскакивающих
кнопок. Расплачиваться — при получении заказа. Присылают в студию или на дом,
точно в договоренный час. Заказ выполняется за несколько часов. А как эти все
важно для художника!
Мы с отцом попали в один из таких магазинов, и я договорилась, что буду у них
заказывать и покупать все, что мне нужно. Хозяева — муж и жена, старенькие,
маленькие. Видно было, что они любят свое дело и гордятся, что Мюнхен
интернациональный город художников.
Пробыв со мной неделю, родители решились ехать домой. Прощаясь, я видела в их
глазах трагедию, а я думала:
Какое счастье! Начнется моя самостоятельная жизнь,
а впереди... жизнь художника!
1 Штук Франц фон (1863 — 1928) —мюнхенский живописец Его ученики В Кандинский,
Клее Автор исследования
От кубизма к классицизму
(1921)
И вот первый день работы в студии. Учеников — пятнадцать. Занятия утренние с
девяти до часу — обнаженная натура, а за отдельную разовую плату с семи до
девяти вечера — наброски. Утром я работала ежедневно, а вечером — не всегда.
Начала скромно: за два дня нарисовала на листе ватмана натурщика. Рисовала с
отвесом
(гирька на веревочке) — для проверки, какие точки тела натурщика
совпадают по вертикали. Эссиг настаивал, для начала, на этом способе. Рисунком
остался доволен, кое-что прокорректировал — замечания дельные. Два-три ученика
рисуют натурщика в натуральную величину. Я спросила — почему?
Рука тренируется
лучше на длинной линии, да и ошибки заметнее. Попробуйте!
Я никогда еще не
рисовала всю фигуру в натуральную величину. Мне очень захотелось! Забежала в
магазинчик к старичкам — заказала в рост человека подрамник с двадцатью листами
желтоватой бумаги, слегка шероховатой — хороша для угля, для итальянского
карандаша, мела и сангины. Наутро принесли в мастерскую. Встав перед этой
громадной пустой плоскостью, я струхнула — долго размечала пропорции обнаженного
натурщика, отмечала вертикали, и, когда начала эти точки соединять линиями, дело
пошло быстро и для первого раза удачно. Не опозорилась. Эссиг отметил, что
схвачены движение и характерные черты натурщика.
По дороге домой купила себе букет цветов. Комната моя была очень уютной и даже
красивой. Вся мебель — под карельскую березу с инкрустацией черных полосок и
розеток... Стиль — бидермейер. В комнате кровать, кушетка, шкаф, стол круглый
посередине, два стула, два кресла и умывальник (он же туалет) с черной мраморной
доской, на ней — фарфоровый таз и кувшин с водой, а над всем этим — большое
зеркало.
И родители и я удивлялись, что такая комната с уборкой, завтраком, обедом и
ужином — шесть марок в день. Фрау Ризенхубер (хозяйка) любила художников и
поражала энергией: она прибирала, стряпала и раздавала еду за обедом и ужином.
Была ко всем очень внимательной, а меня особенно опекала, называя
брошенным
ребенком
.
Осенью бывало холодно, и я, надев на ноги ролики (большинство улиц
асфальтировано, и это обычный способ передвижения), мчусь в студию — всего минут
десять. На ближайшем углу покупаю горячие печеные каштаны, насыпаю в большие
карманы пальто, засовываю туда руки, и делается так тепло, что, конечно, не буду
выписывать шубу из Москвы — обойдусь каштанами!
Примерно через месяц моей работы в студии появился новый человек — молодой
француз. Он был для меня посланцем небес и спасителем от
немецкой скверны
. Как
я обрадовалась, услышав французскую речь! Уже многое в Мюнхене мне стало
противным. Увлеченная самостоятельностью и свободой, я старалась перевести на
юмор то, что меня раздражало в немцах. Француза звали Морис Морикан. До сих пор
так я и не понимаю, зачем он оказался в Мюнхене. Он или его родители, очевидно,
люди богатые. Ему двадцать семь лет. Некрасивый. Элегантный. Остроумный. Живет в
роскошном английском пансионате, находящемся в парке
Энглишер гартен
. Иногда
приглашает меня туда обедать или поужинать. Про немцев говорит:
Эти проклятые
немцы!
С тоской вспоминает своих друзей, французских художников Поля Ириб и
Жоржа Лепап, модных в то время графиков. Его рисунки, графические композиции —
смесь Бердслея с Лепапом. Мы проводили вместе много времени. Он со мной нежен,
почти как с ребенком. Иногда я позволяю ему меня поцеловать. В делах плотской
любви я была наивна и несведуща. Любовь понимала как нечто высокодуховное. Тут
любви не было. Я считала, что между нами приятная дружба. Он был приличным
человеком, ценил и щадил мою молодую наивность. Когда я спрашивала Мориса, зачем
же он приехал и почему не уезжает, если его так все раздражает, он таинственно
говорил:
Так случилось. Я болел... тут климат хороший... я должен промучиться
здесь...— И прибавлял:— Но... ведь я встретил вас, мой маленький
.
Мы с ним бывали в больших музеях и в музеях-виллах — Франца Штука и Ленбаха, где
меня поразили лежащие на роскошных тумбах, девственной чистоты и новизны,
палитры красного дерева с воткнутыми в них новыми колонковыми кистями. На
палитры выжаты кучки красок. Тут же мольберт, на кот...
Закладка в соц.сетях
