Жанр: Мемуары
Воспоминания
...ено начатое там строительство верфей.
В ходе той же беседы я ответил на соответствующий вопрос Бетмана, что при
новизне этого средства борьбы невозможно, конечно, дать абсолютную гарантию его
действенности. Тем не менее я был убежден, что наши мероприятия произведут
огромное впечатление и что много судов воздержится от рейсов в Англию ввиду
угрожающей им опасности.
Читатель поймет, что после всего происшедшего я был положительно ошеломлен,
когда всего лишь через несколько дней после этого разговора, а именно 4 февраля
1915 года, адмирал фон Поль с согласия рейхсканцлера представил кайзеру в
Вильгельмсгафене проект провозглашения военной зоны и подводной войны. В этой
декларации окружающие Великобританию и Ирландию воды, включая Ламанш,
объявлялись военной зоной и указывалось, что всякое торговое судно противника,
встреченное в этой зоне, будет уничтожено, причем не во всех случаях
представится возможным спасти от угрожающей им опасности команды и пассажиров
этих судов. Нейтральные суда, заходящие в эту зону, также подвергают себя риску,
ибо вследствие предписанного британским правительством злоупотребления
нейтральными флагами торпеды, предназначенные вражеским судам, могут поразить
нейтральные. Для этих последних был оставлен свободный путь к северу от
Шетландских островов и полоса у голландского побережья.
Разницу между этой декларацией и моим собственным предложением заметить легко. Я
желал установить на первых порах подводную блокаду одного только устья Темзы.
Блокада является действительной, когда каждое судно, проходящее через
соответствующую зону, подвергается значительному риску захвата или потопления.
Если бы мы сосредоточили все силы у устья Темзы, преградив доступ в него и
нейтральным судам, то это не затронуло бы остальную часть побережья, а в таком
случае невозможно было ожидать немедленных решительных протестов со стороны
нейтральных держав. Генмор уже занялся разработкой моей идеи блокады Темзы, но
31 января Поль вдруг дал этому делу иной оборот, сославшись на рейхсканцлера.
Распространение блокады на все побережье сделало эту идею менее действенной,
неясной в правовом отношении и более вызывающей. Подобной декларации не хватало
эффективности и конкретности, а потому она вызывала возражения. Она уменьшила
доверие к нашим прежним заявлениям, а в связи с этим пострадал в известной мере
и престиж германского флота. Она несколько походила на блеф и вследствие этой
неясности (совмещение явного стремления щадить нейтралов с угрозами не делать
этого) возбуждала сомнение в нашем праве на такой способ ведения войны. Во
всяком случае, не говоря уже о юридической стороне вопроса, в политическом и
военном отношении это провозглашение военной зоны было нецелесообразным. Мне так
и осталось неизвестным, исходя из каких соображений правительство выпустило на
арену событий подводную войну вопреки моему мнению. Как бы то ни было, со мной
снова не посчитались - на этот раз при решении одного из важнейших вопросов,
входивших в мою компетенцию, и через мою голову и против моей воли начали
подводную войну в такой форме, которая не обещала успеха{218}.
Кайзер дал свое согласие. Случайно я присутствовал при этом, но все, чего мне
удалось добиться, это указания на злоупотребление нейтральными флагами со
стороны англичан.
Как я узнал позднее, это всемирно-историческое решение было принято 2 февраля на
заседании у рейхсканцлера в присутствии министра внутренних дел и, видимо, не
вызвало возражений со стороны Большого генерального штаба. Поздно вечером того
же дня, когда заседание уже окончилось и Поль собирался уехать в
Вильгельмсгафен, юридический авторитет министерства иностранных дел - директор
департамента Криге - по поручению рейхсканцлера уговорил его согласиться на
внесение еще одной поправки в текст декларации о военной зоне. Я упоминаю об
этом только для того, чтобы продемонстрировать тесную связь между
заинтересованными ведомствами и полное согласие рейхсканцлера с действиями
Генмора. 8 марта 1915 года адмирал фон Мюллер писал по этому поводу следующее:
Так же как и статс-секретарь, я не одобрил подводной войны. Время для этого было
выбрано неудачно, средства недостаточны, редакция текста декларации чрезвычайно
небрежна. Поль получил согласие плохо разбиравшегося в этом вопросе
рейхсканцлера, а 4 февраля, во время поездки на "Зейдлиц" через
вильгельмсгафенскую гавань, уговорил кайзера одобрить установленный текст
декларации. Поль действовал нелойяльно по отношению к статс-секретарю, не
обсудив с ним предварительно этот текст. Впрочем, он поступил столь же
нелойяльно и по отношению ко мне, хотя неизменно советовался со мною по всем
важным вопросам. Он хотел во что бы то ни стало выпустить декларацию за своей
подписью, а 4 февраля являлось для этого последним сроком, ибо в этот день он
уже принял командование флотом Открытого моря и, строго говоря, не являлся более
начальником Генмора.
Камень был сдвинут с места и покатился. 18 февраля 1915 года должна была
начаться подводная война, которая согласно принятому вопреки моему совету
решению Бетмана угрожала гибелью каждому судну, шедшему в Англию или Ирландию.
2
После того как перед лицом всего мира и не без помпы была обнародована
преждевременная и неудачная, на мой взгляд, декларация, нам было необходимо
удержаться на этой позиции, чтобы предохранить достоинство, а следовательно, и
мощь нашей Империи от тяжелого удара, и не дать самоуверенности врагов возрасти
в роковых для нас размерах.
12 февраля была отправлена первая американская нота, которая едва ли явилась
неожиданностью для ответственных лиц. Тем не менее с этого дня настроение
министерства иностранных дел в вопросе о подводной войне, к удивлению Поля,
переменилось. Представитель его в главной квартире - Трейтлер впоследствии
утверждал, что Поль не понял канцлера, между тем как Поль самым категорическим
образом оспаривал возможность недоразумения, так как он точно объяснил канцлеру
значение этого мероприятия. Итак, не успела еще появившаяся на свет 4 февраля
подводная война проявить признаки жизни, как перепуганные родители поспешили
задушить ее.
Я считал, что мы можем рассматривать вопрос об отказе от подводной войны только
в том случае, если бы Англия пошла на соответствующие уступки в области морского
права. По мнению гражданских ведомств, для этого было достаточно, чтобы она
стала на почву Лондонской декларации. Я полагал такой шаг со стороны Англии
возможным в том случае, если бы она поставила устранение опасности подводной
войны выше выгод, которые она извлекала из нарушения Лондонской декларации. Мы
могли бы удовольствоваться таким результатом, ибо хотя соблюдение Лондонской
декларации не обещало значительного ослабления морской блокады Германии,
признание ее Англией нанесло бы значительный ущерб ее престижу; таким образом,
если бы нам даже пришлось временно отказаться от неограниченной морской войны,
мы все же достигли бы известного успеха.
Составив ответную ноту, рейхсканцлер не стал ждать согласия ни начальника
Генмора, ни моего; напротив, он при поддержке начальника морского кабинета
воспротивился требованию Фалькенгайна привлечь нас к этому делу и отправил
проект ответа непосредственно кайзеру, находившемуся тогда в Лецене. Вновь
назначенный начальник Генмора адмирал Бахман 14 февраля передал кайзеру свои
возражения как против подобного образа действий, так и против содержания самого
проекта, который раскрывал перед врагами колебания нашей политики, что было
весьма опасно.
Вечером 15 февраля начальник Генмора неожиданно получил от кайзера указание
начать неограниченную подводную войну не 18 февраля, как это было объявлено
раньше, а лишь по получении специального приказа. В тот же день командирам
подлодок было предложено щадить нейтральные суда в зоне блокады. Далее, была
получена телеграмма начальника кабинета следующего содержания: кайзер желает
знать, возможно ли, и если возможно, то в какой степени, поручиться за то, что
через 6 недель после начала войны против английской торговли Англия будет
вынуждена уступить; в телеграфном ответе на этот запрос должно быть изложено и
мое мнение.
При чрезмерной уступчивости, которую проявила наша отправланная несколько
позднее (17 февраля) ответная нота Америке, центр тяжести лежал в требовании,
чтобы американское правительство нашло способ заставить уважать Лондонскую
декларацию также и Англию; германское правительство охотно сделает выводы из
положения, которое возникнет в подобном случае. Другими словами, мы отказались
бы тогда от применения подводных лодок не только против нейтральных торговых
судов в зоне блокады, но даже против вражеского судоходства. Как уже отмечалось,
я не имел принципиальных возражений против того мнения, что наша цель -
заставить Англию соблюдать Лондонскую декларацию; сообразно этому в Лецен была
отправлена следующая телеграмма: Статс-секретарь и начальник Генмора убеждены,
что через 6 недель после объявления новой войны против торговли Англия будет
вынуждена уступить, если только нам удастся с самого начала энергично
использовать для этого все имеющиеся в нашем распоряжении средства.
Мы долго ломали себе голову над телеграммой начальника морского кабинета и над
нашим ответом ему. Мы пришли к убеждению, что 6-недельный срок был поставлен для
того, чтобы получить от нас отрицательный ответ, который позволил бы оправдать
отступление перед Америкой ссылкой на наше мнение. Я еще помню слова адмирала
фон Капелле: На глупый вопрос следует глупый ответ. В самом деле, связывать нас
таким ограниченным сроком было несправедливо и противоречило всем военным
принципам; с другой стороны, и в самом деле можно было предположить, что сильные
и в то же время еще не затрудненные никакими средствами обороны действия даже
сравнительно малочисленного подводного флота заставили бы Англию уступить и
встать на платформу Лондонской декларации{219}. Здесь мы впервые столкнулись с
установлением определенного срока для военных операций; впоследствии этот прием
сыграл роковую роль. Я всегда считал его неправильным, однако уже в тот раз, как
и позднее, его навязали флоту почти насильно.
Конечно, не исключалось, что, высокомерно недооценив значение подводной войны,
Англия упрямо отказалась бы пойти на уступки. В таком случае нам следовало бы
продолжить неограниченную подводную войну; такой оборот дела сослужил бы нам
наилучшую службу. Но подводная война в таком виде, в каком она началась 18
февраля, а именно с предписания не топить нейтральные суда, заранее была
обречена на безрезультатность, ибо английские суда, которые и раньше иногда
плавали под нейтральными флагами, теперь стали пользоваться этим приемом вовсю.
Вследствие этого злоупотребление нейтральными флагами, которое рекомендовало
своим торговым судам британское адмиралтейство, оказалось весьма эффективным.
Многие отважные команды подводных лодок пали жертвой этих приказов. Достаточно
вспомнить баралонгское убийство.
Мы оставили в силе нашу декларацию о военной зоне и, таким образом, сохранили
раздражавшую Америку видимость подводной войны, чтобы утешить германское
общественное мнение иллюзией нашей твердости; но произведенное по требованию
политического руководства изменение инструкций командирам подводных лодок лишало
их деятельность военного значения. Таким образом, мы очень энергично действовали
на словах и очень робко на деле. Как предсказал Бахман, операции подводных лодок
вследствие этого не принесли победы германскому народу, но зато дали достаточно
поводов для инцидентов и ссор с Америкой.
Как я уже говорил, хотя мы с адмиралом Бахманом считали объявление подводной
войны преждевременным, а в той форме, в какой оно было сделано, и неудачным, мы
решили тем не менее, что раз мир узнал о нем, Германия должна стоять на своем,
идя на любой риск.
Я убежден, что если бы на первую американскую ноту мы ответили вежливым, но
твердым ответом, то Америка ни тогда, ни позднее не объявила бы нам войны и даже
не порвала бы дипломатических отношений. В то время Америка еще не была так
раздражительна и пристрастна, как впоследствии; она еще питала уважение к нам и
не сделалась столь крупным кредитором Антанты. Щепетильность американцев в
вопросах морского права заставляла их чувствовать неловкость вследствие не
вполне нейтрального поведения их страны. Государственным секретарем тогда еще
был пацифист Брайан. В то время Вильсону едва ли удалось бы настроить свою
страну против нас. Это было для нас очень важным шансом. Одновременно, в
интересах переговоров о нейтралитете Италии, которые вел тогда князь Бюлов, наше
посольство в Риме телеграфно рекомендовало нам непоколебимую твердость в защите
своей точки зрения и охране престижа германского могущества и флота. Нам было
необходимо с самого начала атаковать Америку нотами протеста против ее
поведения, нарушавшего нейтралитет (поставки оружия и боеприпасов, использование
радиотелеграфа в ущерб Германии, молчаливое признание английской блокады,
противоречащей международному праву, отношение к нашим крейсерам, находившимся
за границей, и к нейтральной почте и т.д.); одна жалоба должна была следовать за
другой. Такая политика по отношению к Америке была вполне безопасной, поскольку
резкий протест совсем не обязательно заканчивать ультиматумом. Быть может, мы и
не смогли бы помешать росту сотрудничества между Англией и Америкой, имевшему
место во время войны, но, вероятно, оно стало бы менее опасным для нас. Всем
антивильсоновским элементам в Соединенных Штатах (немцы, ирландцы, квакеры,
лица, заинтересованные в сбыте хлопка) мы дали бы ясный лозунг, вокруг которого
они смогли бы объединиться. Наш метод обращения с американцами никогда не
задевал надлежащих струн. Когда мы говорили: Вы, американцы, формально вполне
вправе поставлять боеприпасы и т.п., но с вашей стороны это нехорошо, то мы
достигали результата как раз обратного тому, которого добивались, что и
выяснилось впоследствии; к тому же превращение Америки в арсенал наших врагов
фактически являлось самым грубым нарушением нейтралитета, какое только можно
себе представить. К этому надо добавить, что в германо-американских отношениях
уже существовал соответствующий прецедент. Во время испано-американской войны мы
по представлению американского посла Эндрью Уайта задержали в Куксгафене судно с
оружием, предназначенным для Кубы.
Если бы в вопросе о подводной войне мы действовали бы с хладнокровной
последовательностью, то мы подготовили бы почву для распространения взгляда, что
эта война - не возмездие за голодную блокаду, как мы, к сожалению, неоднократно
подчеркивали, а метод, ясно и неоспоримо вытекающий из международного морского
права, созданного самой же Англией в начале войны. Новое оружие невозможно было
оправдать натяжками, извлеченными из понятий парусной эпохи, оно имело право на
новые нормы. Неужели кто-либо серьезно думает, что в будущей войне другие
народы, которым придется вести борьбу за свое существование, не воспользуются
подобно нам подводным оружием, даже если новое международное постановление
наложит на него запрет?
Самое позднее в феврале 1915 года мы должны были понять, что политике Вильсона
были присущи шантажистские черты. Искренне стремясь пощадить нейтральные суда,
мы предложили американцам свободно пропускать их пароходы через зону блокады,
если нейтральность их не будет возбуждать сомнений (это могло быть обеспечено
системой конвоирования). Однако Америка не проявила достаточно доброй воли,
чтобы пойти на это. Когда английские подводные лодки торпедировали наши торговые
суда в Балтике (притом даже в территориальных водах Швеции) или в Адриатике и,
таким образом, поступали также, как мы, или еще хуже, это не возмущало никого в
целом свете. Чудовищная книга допущенных Англией грубейших нарушений
международного права осталась в Америке непрочитанной и даже нераскрытой.
Американцы всегда смотрели в сторону германской подводной войны. Эта
несправедливость всего мира в значительной степени объясняется слабостью нашей
политики, которая внушала подозрения, будто у нас нечистая совесть. Напрасно я
неоднократно указывал канцлеру на характер вильсоновской политики и настойчиво
советовал ему принять во внимание указанные фанты. Оставляя одну за другой наши
справедливые и принципиальные позиции, мы достигли только того, что Вильсон шел
все дальше и дальше в своих притязаниях и тактике угроз. Требования, которые еще
в первые годы мы могли отвергнуть со спокойной твердостью и без всякой опасности
разрыва, с течением времени стали все больше и больше превращаться в вопросы
престижа. В то время как наша репутация претерпевала огромный ущерб у всех
морских держав, ибо им казалось, что наша собственная вера в победу поколеблена,
мы все более укрепляли Вильсона в его позиции, удержание которой в конце концов
сделалось для него вопросом чести. Мы не получали в действительности ни одной из
тех практических выгод, которые обещали нам в вознаграждение за уступчивость
Бетман, Гельферих, граф Бернсторф и другие. Америка ни разу не сделала нам
реальной уступки. Такие уступки заменяла немецкая способность создавать иллюзии.
Наряду с понижением нашего собственного престижа и утратой нейтралами веры в
нашу победу нам становилось все труднее перейти на единственно правильный путь,
заключавшийся в переориентации в сторону Японии и России.
7 мая 1915 года нашей подводной лодкой была потоплена "Лузитания" - английский
пассажирский пароход, одновременно числившийся в списках военно-морского флота в
качестве вспомогательного крейсера. Несмотря на предупреждения нашего посла, ряд
американских граждан с преступным легкомыслием купили билеты на этот крейсер,
груженный боеприпасами, и погибли вместе с ним. Впрочем командир подводной
лодки, торпедировавшей "Лузитанию", опознал ее лишь после того, как, погибая,
она перевернулась на бок. Поскольку он напал на нее спереди, он не смог
предварительно сосчитать мачты и дымовые трубы. После того как торпеда попала в
"Лузитанию", внутри корабля произошел еще один взрыв, вызванный массой
погруженных на него боеприпасов. Одно это обстоятельство вызвало немедленную
гибель "Лузитании" и множества людей. В это время я находился в Берлине, откуда
9 мая телеграфировал в главную квартиру, что в интересах государства теперь
совершенно необходимо отстаивать правовую точку зрения; в нашем положении
уступчивость была гораздо опаснее, нежели твердость. Можно было сожалеть о
гибели людей, но должно было отстаивать наше право. Это повысило бы наш престиж
в Америке и всего более способствовало бы ослаблению военной опасности. 1 мая
начальник морского кабинета ответил мне, что кайзер согласен с моей точкой
зрения. 15 мая мы получили первую американскую ноту касательно "Лузитании",
которая требовала от нас осуждения торпедирования корабля и соответствующего
возмещения убытков. Мы затянули посылку ответа. Снова начались бесконечные
совещания представителей различных ведомств, длившиеся много недель. 31 мая в
Плесе состоялось генеральное обсуждение этого вопроса под председательством
кайзера. Тотчас по прибытии на совещание адмирал фон Мюллер сообщил адмиралу
Бахману и мне, что рейхсканцлер снимает с себя ответственность за подводную
войну, если она будет вестись в той же форме, как до сих пор. По его словам,
посланник фон Трейтлер и генерал фон Фалькенгайн разделяли мнение канцлера.
Начальник Генмора и я, напротив, держались того взгляда, что желание канцлера
вести подводную войну, не вызывая политических конфликтов, в военном отношении
невыполнимо. Поэтому его величество должны решить, следует ли вообще вести
подводную войну или нет. Кайзер согласился с нашей точкой зрения и заявил, что
если канцлер не желает взять на себя ответственность за полный отказ от
подводной войны, то надо оставаться при уже отданных приказаниях. Таким образом,
результат совещания выразился в приказе командирам подлодок, подтверждавшем
прежнее предписание щадить нейтралов, но зато предлагавшем им топить все
английские суда без исключения.
Однако уже 2 июня канцлер направил начальнику Генмора просьбу признать
необходимым давать пощаду также и большим вражеским пассажирским пароходам. На
совещании 31 мая об этом не было и речи. Адмирал Бахман представил свои
возражения, которые, однако, не были приняты во внимание рейхсканцлером. Затем
г-н фон Бетман попросил кайзера вновь принять решение относительно ведения
подводной войны, но не привлек нас к обсуждению этого вопроса. В результате 5
июня кайзер издал приказ вообще не топить пассажирских пароходов - даже и не
приятельских. Телеграмма с кратким изложением наших возражений, в последний
момент посланная кайзеру начальником Генмора и мною, была оставлена без
последствий.
Канцлеру не хватало решимости совсем отказаться от подводной войны. Но он хотел
вести ее только для виду, чтобы не терять лицо в глазах общественного мнения
Германии. В действительности же после этого приказа нападать на большие пароходы
стало вообще немыслимо, ибо в огромном большинстве случаев командиры подводных
лодок не могли отличить пассажирские пароходы от грузовых. Учитывая образ
действий рейхсканцлера, мы с Бахманом подали прошение об отставке, которое,
однако, было отклонено, причем по отношению ко мне это было сделано в самой
немилостивой форме.
2 июля наш посол в Вашингтоне сообщил об аудиенции у Вильсона, который заявил
ему, что он стремится к полному прекращению подводной войны. Наш отказ от нее
должен был означать обращение к политической морали мира, поскольку только
соглашение на основе этой морали, а не сила оружия может закончить войну. Граф
Бернсторф настойчиво рекомендовал согласиться на это предложение, ибо принятие
его позволяло надеяться на запрещение вывоза оружия, а отклонение могло привести
к разрыву дипломатических сношении и росту этого вывоза до бесконечности. По
моему мнению, наш посол упускал при этом из виду, что военная промышленность во
всяком случае сделает все возможное для своего развития и что надежда на
введение в Америке эмбарго на экспорт оружия ничтожна.
В начале июня министерство иностранных дел наконец отправило ответ на
американскую ноту о "Лузитании". За ним последовала новая нота Америки, которая,
правда, была составлена в недружелюбном тоне и отклоняла наши возражения; ноМногие из моих знакомых, основательно знавшие Америку, определенно утверждали,
что наша политика нот являлась в корне неправильной по отношению к Вильсону и
его окружению.
Даже лица, употреблявшие все свое влияние для того, чтобы достигнуть быстрейшего
соглашения с Англией и Америкой, не соглашались с бюрократически-юридическим
путем, на который неизменно возвращалось министерство иностранных дел. Так, г-н
Баллин писал 1 августа 1915 года относительно нашей ответной ноты по вопросу о
"Лузитании": Я и сейчас совершенно не согласен со взглядами Вильгельмсштрассе на
этот инцидент с Америкой. На последнюю ноту следовало ответить немедленно, в
течение 24 часов, а ответить было так легко! Нужно было попросту сказать:
Императорское правительство с чувством глубокого сожаления усматривает из ноты,
любезно переданной вашим превосходительством по поручению вашего правительства,
что правительство Соединенных Штатов Северной Америки не склонно принять далеко
идущие уступки, возвещенные в последней ответной ноте императорского германского
правительства. В таких условиях императорское германское правительство может
лишь выразить пожелание, чтобы правительство Соединенных Штатов предложило своим
гражданам не садиться на суда, плавающие под флагами враждебных держав и
намеревающиеся пройти через военную зону, установленную германским
правительством.
По моему мнению, подобный короткий ответ следовало бы вручить м-ру Джерарду в
течение 24 часов после получения ноты. То, что мы опять колеблемся вот уже 14-й
день, создает у американцев впечатление, что ответственные руководители Германии
снова наклали себе в штаны. Мы ведь знаем, что в Вашингтоне политику делают
засучив рукава, а потому урегулирование инцидента с Америкой надо приспособить к
психологии этой нации.
Так писал Баллин; приведу теперь также высказывания представителя
противоположного направления. 5 августа 1915 года статс-секретарь Гельферих
написал рейхсканцлеру письмо, в котором предложил ввести новые ограничения для
подводной войны на срок от нескольких недель до трех месяцев (в зависимости от
обстоятельств). Он полагал, что американское правительство сделало нам
позитивное предложение сотрудничать с ним в борьбе за свободу морей. Поэтому он
думал, что приняв требования американской ноты, мы создали единый фронт Америки
и Германии против Англии. Владельцы хлопковых плантаций окажут-де такое давление
на Вильсона, что он спасет германские текстильные фабрики от остановки, а их
рабочих - от голода. Если мы дадим Вильсону удачную возможность выступить в
защиту своих идеалов, то он должен будет воспользоваться ею. Германия же, по
мнению Гельфериха, должна была разбить своих противников поодиночке, как сделал
это легендарный Гораций, победивший трех преследовавших его Куриациев благодаря
тому, что ему удалось разделить их удачным отступлением. При подобном
отступлении германское правительство так же нельзя будет обвинить в трусости,
как и Горация. Таким образом, Гельферих считал потерю престижа несущественной и
полагал, что мировые державы поведут себя так же глупо, как трое Куриациев в
легенде.
Я полагаю, что Баллин лучше понимал, как надо обращаться с американцами, чем
Бетман или Гельферих. Между тем после инцидента с "Эребиком" мы пошли на гораздо
большие уступки, чем предлагал Гельферих, не получив взамен ни одной кипы
хлопка. К тому же уже при первом обмене нотами в феврале 1915 года мы дали
Вильсону возможность покончить с общностью интересов, на которую из года в год
рассчитывали немцы с их неис
...Поділитися у соцмережах
