Жанр: Мемуары
Воспоминания
...доставили свободу действий. Предполагается
создать специальный государственный суд; если он будет создан, то на скамью
подсудимых нужно будет посадить совсем других людей, в том числе многих из тех,
кто собирается разыгрывать из себя судей. Мне бы не хотелось затрагивать чувства
этих людей, но долг перед историей заставляет меня пригвоздить к позорному
столбу погубившую нас систему.
Эта политическая система, развитию которой фактически хотя и бессознательно
способствовал Бетман-Гольвег и которая существует и ныне, правда, в чудовищно
гипертрофированном виде, заключает в себе отказ от достижений нашего государства
в результате слепого доверия к самым шантажистским и лживым миражам, создаваемым
заграницей, и следования собственным интернационалистским иллюзиям. Все традиции
и весь опыт нашей истории кажутся забытыми и их придется накапливать вновь.
По моему убеждению, эта система дала нашим агрессивно настроенным соседям случай
и предлог к войне. Она подточила нашу политику изнутри, так что народ потерял
моральную силу, необходимую для продолжения войны. Та же система является
существенной причиной того, что наш флот не смог дать почувствовать свою силу в
этой войне. Та же система дала неправильное направление нашей политике,
стремившейся к разгрому России и щадившей Англию. Та же система повинна в нашей
беспримерной по своей глупости и отсутствию достоинства капитуляции осенью 1918
года и усугубила новыми ошибками тяжелые последствия этого шага. Та же система
неистовствовала после революции против последних остатков государственного
разума, так что быть немцем кажется теперь позором и наказанием. А ведь когда-то
это было для меня источником величайшего счастья и гордости.
При наличии твердого руководства наш народ может совершить больше любого
другого. Но в руках плохих и негодных руководителей германский народ становится
величайшим врагом самому себе. Ему скоро надоест черно-красно-золотое подобие
государства, которое преподносится ему сейчас. Но сохранится ли к тому времени
хоть что-нибудь от субстанции нашего доброго старого государства, возбуждавшего
такую зависть наших врагов, что они уничтожили с помощью нашей радикальной
демократии все его силы: монархию, обороноспособность, неподкупность и
прилежание чиновничества, государственный дух пруссачества и презирающую смерть
любовь к отечеству?
Сегодня наше положение хуже, чем после Тридцатилетней войны. Без нового
Потсдама, без необычайно серьезного самоотрезвления и духовного обновления
германский народ никогда больше не будет жить на свободной земле, быстро или
постепенно перестанет быть великим по своей культуре и численности народом;
тогда не будет возможен и новый Веймар{198}. Мы пали с величайшей высоты в
глубочайшую пропасть. Нельзя легкомысленно болтать о восстановлении, пока мы
погружаемся в нее все глубже. Подъем страшно труден и тяжел. Но он начнется и
пройдет удачно, если решительное национальное терпение и воля объединят народ,
как объединяют они французов, итальянцев, англичан, сербов, а в последнее время
даже и индийцев. Пока мы являемся народом с наиболее слабо развитым национальным
чувством, которое на грабеж нашей земли и все другие унижения отвечает
примирительными речами и, оставляя, преступника безнаказанным, толкает его к
новым грабежам, пока, лишенные необходимой национальной гордости, мы копируем
нравы и обычаи других народов и пока борьба с немцами, принадлежащими к другим
партиям, кажется нам важнее объединения перед лицом заграницы; пока имеет место
все это, Германия может лишь погружаться в трясину, а не выздоравливать. В битве
с алеманнами германцы кричали своим вождям: Долой с коней!, и проиграли эту
битву. Раскол среди немцев привел нас к падению и на сей раз, ибо в
политическом, а в некоторых своих слоях и в нравственном отношении наш народ не
дорос до понимания задач своего времени.
Таким образом, прошедшее, настоящее и будущее делают борьбу с этой системой моим
долгом.
Если же германский народ когда-нибудь воспрянет ото сна, в который погрузила его
катастрофа, и с гордостью и умилением вспомнит об огромной силе, добродетели и
готовности к жертвам, которыми он обладал в прусско-германском государстве и
даже еще во время войны, то воспоминание о мировой войне встанет в один ряд с
его величайшими национальными святынями. Будущие поколения нашего народа будут
укреплять свою веру, поражаясь тому, как, несмотря на неполноценность наших
союзников, мы противостояли ужасающему превосходству сил, как боролись против
всемирного антигерманского заговора, организованного англичанами, как сохраняли
много лет бодрость, несмотря на клеветническое отрицание нашего миролюбия и
грубое уничтожение бесчисленных германских жизней во всех частях света, как
умели настигать врага на суше и на воде и приносить себя в жертву. Но, как и во
времена Лютера, Германия оставалась здоровым жеребцом, которому недостает
одного: ездока. В навязанной нам борьбе мы имели вначале все шансы на успех, и
даже после всех совершенных нами ошибок в октябре 1918 года еще оставалась
возможность избежать мира, равносильного нашей гибели.
Но политическая алчность, которая на всем протяжении войны была готова
капитулировать перед врагом, захватила бразды правления лишенной руководства
нацией.
Глава восемнадцатая
Флот открытого моря и война
Мне предстоит самая горестная часть моей задачи: я должен высказать мой взгляд
на причины, по которым наш флот, после того как наша дипломатия не сумела
предотвратить войну, не смог завоевать Германии справедливого мира и нашел свой
бесславный конец. Я не намерен излагать историю морских операций. Сообразно
задаче всей книги я хочу установить самые существенные моменты, позволяющие
судить о нашем флоте. Прежде, всего я хотел бы указать на то, что и наша армия,
которая к началу войны достигла военного совершенства, в конце концов не
выдержала огромного превосходства сил противника. Возражение, что не будь у нас
флота, не было бы и мировой войны, я опроверг раньше, указав, что недопущение
поражения Франции уже ряд столетий являлось принципом английского государства.
Наши морские силы в 1914 году были уже очень значительны, однако они еще не
достаточно созрели для того, чтобы сделать войну с нами несомненно рискованной,
а мир - выгодным; эти силы находились еще в разгаре процесса развития, когда им
пришлось столкнуться с флотами пяти крупнейших морских держав, к которым в 1917
году присоединилась еще и Америка.
Несмотря на все это, я и теперь еще держусь следующего убеждения, к которому и
сводится весь трагизм конечного результата: флот мог выполнить свою задачу, он
мог способствовать заключению почетного мира, если бы его правильно
использовали. Флот был хорош, прекрасно обучен, личный состав рвался в бой,
материальная часть стояла выше, чем у англичан. Самое очевидное доказательство
боевых достоинств нашего флота и высокой оценки его противником заключается в
том факте, что чем дольше затягивалась война, тем определеннее избегали
столкновения с ним англичане. Несмотря на непрерывно увеличивавшееся численное
превосходство, они ни разу не напали преднамеренно на наши морские силы. Наш
флот в конце концов был охвачен той же болезнью, которая заразила всю Германию.
Если на больших кораблях она обнаружила себя ярче и несколькими днями раньше,
чем в армии, то существенная причина этого лежит в тесных отношениях, которые
создались на верфях между распропагандированными рабочими массами и личным
составом флота, в особенности кочегарами. Тогдашнее имперское руководство
терпимо относилось к этому партийно-политическому движению, центр которого
находился в Берлине.
Как во всем народе, так и во флоте в начале войны господствовала уверенность в
том, что никто из немцев не стремился к войне. Как ни искусно умела Англия
использовать возможность, представившуюся ей в 1914 году, ее давно
подготовлявшийся план уничтожения будущего Германии был слишком хорошо известен.
Поэтому настроение нашего флота в начале войны было весьма приподнятым и
позволяло надеяться на лучшее. На смотрах старые резервисты обращались к
офицерам с просьбой, чтобы их не ставили на подачу боеприпасов под защитой
броневой палубы, а направляли к орудиям. Командиры наших миноносцев с
нетерпением ожидали приказа "Флаг поднять!"{199}. Кадеты и гардемарины закрытых
морских училищ и поставленных на прикол учебных судов проявляли бурное
стремление попасть на борт корабля хотя бы в качестве вестовых. Кочегары и
матросы отказались от обычных премий за рекордные достижения при бункеровке: "Мы
работаем не за премию". Морские офицеры и инженеры соперничали между собой в
стремлении придать кораблям высшую степень боевой готовности.
Каждый военный моряк уяснил себе в начале войны, что ему придется иметь дело с
врагом, обладающим большим превосходством сил, врагом, чья непобедимость на море
превратилась в догму. Французы, русские, итальянцы вообще не принимались в
расчет в качестве противников.
Уже в мирное время германский и английский флоты относились друг к другу с
особенным уважением. То, что в офицерских кают-компаниях германских кораблей
провозглашались тосты за "день" (сражения с английским флотом) является просто
выдумкой. Эта ложь была принесена затопившим мировую прессу потоком легенд о
воинственных намерениях Германии. К тому же до войны наш флот питал для этого
слишком большие симпатии к английскому морскому офицерству, а наше благородство
делало подобные выходки совершенно немыслимыми. Не говоря уже о том, что желание
сразиться с достойным и в два раза более сильным противником является простое
глупостью.
Прежде чем перейти к рассмотрению обеих главных причин, в силу которых наш флот
не смог достичь конечного успеха, я расскажу вкратце о действительном
воздействии, оказанном им на ход войны.
Одними собственными силами наш флот предохранил от вражеского нападения все наше
побережье, протянувшееся от Мемеля до Эмса; по нашему побережью не было сделано
ни одного выстрела. Благодаря своему безусловному господству в Балтийском море
наш флот обеспечил свободный подвоз товаров, в частности, особенно необходимой
для нашей военной промышленности руды; он прикрывал левое крыло нашей восточной
армии от намеченных русскими ударов в тыл, которые, вероятно, играли
определенную роль в англо-русском морском соглашении 1914 года. Позднее флот
обеспечил переброску одного крыла нашей армии через море. Своей успешной
операцией против Эзеля и Моонзунда, проведенной в удачном сотрудничестве с
армией, флот под командой адмиралов Шмидта и Венке способствовал преодолению
последнего сопротивления России. Поскольку наш флот не был разбит и англичане
вследствие этого не смогли перейти к тесной блокаде нашего побережья, северные
державы и Голландия смогли сохранить нейтралитет, несмотря на угрозы Англии. В
первом десятилетии текущего столетия, когда наш флот был еще слаб, Англия
разработала план высадки десанта в Ютландии и, таким образом, собиралась
совершить над Данией такое же насилие, какое впоследствии было совершено над
Грецией. Германский флот сделал это предприятие неосуществимым.
Представим себе, каковы были бы последствия полного отсутствия или разгрома
нашего флота для нашего экономического и стратегического положения. Если бы наш
флот в Северном море подвергся давлению или хотя бы сильной угрозе, мы не смогли
бы удержаться на западном и восточном фронтах. Но это еще не все. Наш флот
принудил англичан к колоссальному увеличению собственных морских сил. Один
только личный состав их флота был увеличен более чем в три раза. По сведениям из
английских источников, вряд ли склонных к преувеличениям, в войне на море было
занято 1,5-2 миллиона человек, что явилось значительным облегчением для нашего
западного фронта.
В предыдущей главе я уже говорил о том, какой удар нанесло бы Англии занятие
нашей армией французских портов Ламанша. Но чтобы эта оккупация явилась
действительной, а возможно, и решающей опасностью для Англии, нам нужен был
флот, способный использовать эти порты в качестве своих баз. В этих целях и был
сформирован морской корпус - единственная военная операция, непосредственно
направленная против Англии, которую я смог провести в рамках морского ведомства.
Наша армия не заняла северо-французских портов и добралась только до гаваней
Фландрии, которые в силу своего географического положения имели гораздо меньшее
значение, ибо не представляли непосредственной угрозы Ламаншу. К тому же на них
могли базироваться только миноносцы и подлодки. Тем не менее они обладали тем
огромным преимуществом, что расстояние от них до побережья Англии составляло
всего одну четвертую часть расстояния от него до устьев германских рек. Это
позволило пустить в ход небольшие подлодки, которые могли быть построены за
сравнительно короткий срок. Следовало ожидать нападений английских морских сил
на Остенде и Зеебрюгге. Поскольку я сомневался в желании армии заняться обороной
побережья, а с другой стороны, нашим военным гаваням почти не угрожало более
нападение с суши, мне показалось целесообразным организовать защиту побережья
Фландрии с помощью освободившихся частей, сформировав из них морской корпус.
Командование армии согласилось на это лишь при условии подчинения ему этого
корпуса. Чтобы чего-то достигнуть, я принял это условие, хотя опыт прежних
совместных операций армии и флота показывает, что последнему часто приходилась
отказываться от собственных целей. Кайзер проявил большое понимание дела и
принял мой план, предоставив мне чрезвычайные полномочия для его реализации.
Морская пехота, которая из двух батальонов была развернута в три полка, несмотря
на столь значительное разбавление ее новобранцами (это объяснялось трехлетним
сроком службы), с самого начала являлась отборным войском. Морские артиллеристы,
собранные из различных фортов и крепостей, должны были наверстать недостаток
выучки пехотному строю учениями в окрестностях Брюсселя, но вследствие
сентябрьских событий на фронте их пришлось прямо из вагонов отправить в огонь
против наступавшей из Антверпена бельгийской армии. Отряд проявил большое
мужество как в этих боях, так и позднее - при взятии Антверпена и в ходе
четырехлетней окопной войны. Морской корпус под командой адмирала Шредера со
временем сделал морской фланг нашего западного фронта совершенно неуязвимым и
оборудовал вспомогательными сооружениями фландрские порты, превратив их в
удобные базы для миноносцев и подлодок. Расположенные в этих местах военноморские
силы вплоть до осени 1918 года оставались чувствительной занозой а теле
англичан, хотя, к сожалению, мне не удалось увеличить их путем посылки
подкреплений с родины настолько, насколько хотелось этого адмиралу Шредеру и
мне.
В первые месяцы войны восточная часть Средиземного моря также превратилась в
театр войны, значение которого все возрастало.
Уже 3 августа, когда было получено известие о заключении союза с Турцией, я
добился того, что нашему средиземноморскому соединению был дан приказ пробраться
в Константинополь, хотя "Гебен" и "Бреслау" возбуждали некоторые сомнения в
Генморе. 5 августа этот приказ был отменен, ибо наше посольство в
Константинополе сообщило, что при существующем положении появление там наших
кораблей не является желательным. Корабли получили указание зайти в Полу или
попытаться пробраться в Атлантику{200}.
Еще с мирного времени между нами, Австрией и Италией существовало соглашение, по
которому в случае войны все наши военно-морские силы должны были соединиться в
Мессинском проливе для действий против Двойственного союза. По предложению
Италии верховное командование флотом Тройственного союза{201} должно было быть
поручено австрийскому адмиралу Гаусу; не буду касаться вопроса о том, было ли
это решение принято всерьез. Кайзер особенно гордился нашей средиземноморской
эскадрой; я же очень сожалел об отсутствии в Северном море "Гебена". Когда после
успешного обстрела прибрежных городов Алжира "Гебен" и "Бреслау" пришли в
Мессину, они не нашли там ни итальянцев, ни австрийцев, а Италия, объявившая
строжайший нейтралитет, едва разрешила нам произвести в Мессине одну бункеровку.
У обоих выходов из пролива крейсировали вражеские корабли. Поскольку Австрия еще
не объявила войны ни одной из враждебных нам держав, австрийский флот не мог
оказать помощи из-за формальных затруднений. В ответ на требование имперского
морского ведомства министерство иностранных дел сообщило 5 августа пополудни,
что им дано указание нашему послу в Австрии категорически настаивать на
объявлении войны. Вечером было получено известие о том, что по мнению
командующего австрийским флотом, последний не может прийти нам на помощь
вследствие общего положения, расстояния и недостаточной боевой готовности -
характерный штрих нашей политической подготовки к войне. При таких
обстоятельствах решено было телеграфировать адмиралу Сушону, что он может
пробиваться куда найдет нужным. Исходя из первого приказа, он тогда взял курс на
Константинополь.
Его удачный прорыв окончательно решил турецкий вопрос. Если перед войной наша
восточная политика казалась мне неправильной, ибо я считал, что выйти из
политического окружения мы могли только с помощью России, то все соображения
этого рода отпали, как только мы оказались в состоянии войны с нею. В
соответствии с этим я поддерживал Турцию всеми доступными мне средствами. Ее
слабость не позволяла ей долго сохранять нейтралитет. Прибытие наших кораблей
привело к тому, что Турция оказалась с нами, а не против нас. Последовавшая
затем поддержка Турции нашим флотом в самых тяжелых обстоятельствах представляет
собой самостоятельную главу его истории. Здесь я укажу только на то, что наш
флот принял существенное участие в славной обороне Дарданелл и, таким образом,
способствовал спасению Константинополя{202}. От спасения же его завиcела судьба
Балканского фронта, столь важного для центральных держав. Путь в Россию через
Средиземное море остался закрытым. Свободное сообщение с Передней Азией
позволило нам создать дополнительную угрозу Англии в Египте и Месопотамии и
отвлечь туда значительные силы и морские перевозочные средства англичан.
Сухопутный образ мыслей часто мешает немцам понять, что предпринятая англичанами
попытка форсировать Дарданеллы при помощи флота была произведена с
недостаточными силами и провалилась только потому, что наш флот заставил Англию
сосредоточить большую часть своих кораблей в Северном море. Таким образом, наш
флот издали защищал Турцию. Мы помогли также Австрии посылкой подводных лодок и
созданием баз в Поле и Катарро.
Выступление Японии сорвало план войны нашей крейсерской эскадры против вражеской
торговли и против тамошних морских сил Англии и оставило этой эскадре только
один выход: попытаться пробиться на родину. На обратном пути наша эскадра под
командой храброго графа Шпее с незначительными потерями уничтожила находившуюся
у берегов Чили английскую эскадру, командующий которой еще незадолго до войны
состоял в дружественных отношениях со Шпее. Только один легкий английский
крейсер спасся из этой битвы при Коронеле.
Я считал, что имевшегося у графа Шпее запаса боеприпасов, сильно истощенного
этой битвой, не хватило бы для второго сражения. С другой стороны, мы получили
сведения о концентрации значительных английских сил у восточного побережья Южной
Америки. Поэтому я предложил радировать находившемуся в Вальпарайзо Шпее, что он
может покинуть восточное побережье Юкной Америки и направиться к северу через
центральную часть Атлантики или вдоль берегов Африки. При этом я хотел обратить
внимание графа Шпее на то, что вследствие недостатка боеприпасов от него не
ожидают продолжения военных действий и что центр тяжести его деятельности должен
быть перенесен на возвращение домой. Корабли эскадры Шпее могли бы вернуться на
родину поодиночке, использовав безбрежные пространства Атлантики, как сделал это
впоследствии "Меве" и другие корабли. Тогда престиж Коронеля удержался бы во
всем мире.
Поскольку граф Шпее не был осведомлен о ходе войны, я считал желательным послать
ему соответствующие указания с родины. Однако Генмор полагал подобное
информирование нецелесообразным. В этом вопросе наши мнения разошлись. Генмор не
хотел давать указаний графу Шпее, считая, что он лучше нас информирован о
состоянии английских сил. К сожалению, это было не так. Близ Фолклендских
островов наша крейсерская эскадра неожиданно для Шпее натолкнулась на
превосходящие силы врага, среди которых находились два крейсера-дредноута, и
была уничтожена.
Могут спросить: что заставило этого прекрасного адмирала идти к Фолклендским
островам? Уничтожение расположенной там английской рации не принесло бы большой
пользы, ибо сообщив, что "германская эскадра находится здесь", она полностью
выполнила бы свое назначение. Быть может, это предприятие объяснялось тем, что
храбрые моряки, не осведомленные о положении вещей, боялись, что война
закончится прежде, чем они сумеют вновь проявить себя. Победа при Коронеле
заставила наших германских земляков во всем мире еще больше гордиться своим
происхождением, а гибель команд кораблей, которые во главе с графом Шпее и двумя
его сыновьями отказались сдаться, наполнила все сердца почтением и
сожалением{203}.
Отдельные крейсера, стационированные в разных частях света, также полностью
выполнили свой долг. Эта крейсерская война, которая при недостатке баз не могла
длиться долго, была очень хорошо подготовлена Генмором. Пока престиж Гермаяни
стоял еще высоко, не было недостатка ни в агентах, ни в снабжении углем и
провиантом. Подвиги командира "Эмдена" капитана 1 ранга фон Мюллера, а также
командира "Карлсруэ" покрыли эти суда славой и оказали большое действие.
Командир "Карлсруэ" капитан 1 ранга Келер и не подумал воспользоваться
разрешением вернуться на родину: действуя в Атлантике с четырьмя
вспомогательными судами в окружении английских крейсеров, но полагаясь на свое
преимущество в скорости, он стремился к новым успехам, пока не погиб вместе со
своим кораблем в результате взрыва, вызванного, вероятно, купленным за границей
недоброкачественным взрывчатым веществом.
"Кенигсберг", которым командовал капитан 1 ранга Лооф, погиб после ожесточенной
борьбы с превосходящими силами врага. Командир и большая часть команды приняла
затем участие в восточно-африканской кампании, которой руководил генерал фон
Леттов-Форбек{204}. Большую славу привезли с собой на родину многие верные немцы
также и из более поздних крейсерских экспедиций. Смелый дух предприимчивости
провел вспомогательные крейсера "Метеор", "Грейф", "Меве", "Зееадлер" и "Вольф"
через английские воды в океан. Их дух был духом флота Открытого моря, из
офицеров и матросов которого были укомплектованы команды этих кораблей. Впрочем,
наши суда, находившиеся за границей, не смогли оказать длительного влияния на
ход войны, ибо лишенные поддержки собственных баз они не могли продержаться
больше определенного промежутка времени. Все же потери, нанесенные ими врагу, по
крайней мере в три раза превышают те потери, которые мы понесли во время этих
операций. Замечательно, что ни один корабль не был перехвачен в открытом море и
что крейсера гибли лишь тогда, когда им приходилось вступать в соприкосновение с
берегом.
Учитывая влияние, оказанное нашим флотом на ход войны, нужно признать, что он
совершил великие и славные подвиги. За исключением конечной катастрофы
неизвестно ни одного случая, когда бы наши моряки не проявили в бою мужества и
самоотверженности, а превосходство нашего личного состава и материальной части
не было бы доказано с полной очевидностью. Не будет преувеличением сказать, что
при пятикратном превосходстве врага, отсутствии заграничных баз и самом
неблагоприятном положении от флота нельзя было требовать большего. И все же наш
флот был настолько хорош, что он был бы способен на еще большие достижения, если
бы ему помогали, а не мешали.
Тут я перехожу к рассмотрению обеих важнейших причин, по которым флот не смог
достигнуть своей высшей цели - завоевания справедливого мира. Помехи, на
протяжении всей войны чинившиеся флоту из политических соображений, представляют
первую, уже упоминавшуюся раньше причину его ужасающего конца. Второй причиной
было отсутствие единого ответственного руководства всеми военно-морскими силами
Германии.
Оперативные планы, составленные мною в девяностых годах и тогда же
представленные на утверждение начальника генерального штаба, целиком
основывались на благожелательном нейтралитете Англии. Когда же с середины
девяностых годов эти политические предпосылки изменились, я в качестве морского
министра уже не был обязан участвовать в разработке оперативных планов. Однако в
зависимости от личности начальника Генмора я обменивался с ним мнениями по этому
вопросу. В 1908 году тогдашний начальник Генмора граф Баудиссин выдвинул на
первый план немедленное и безусловное использование активных сил с целью
добиться морского сражения; в этом он встретил полную поддержку с моей стороны.
Однако в последние годы Генмор держал оперативный план втайне даже от меня.
Оперативный план на случай объявления войны Англией, сообщенный мне начальником
Генмора фон Полем, в соответствии с приказом кабинета от 30 июля 1914 года, о
котором я буду говорить ниже, к моему удивлению заключался в кратком указании
командующему флотом в Северном море вести малую войну против Англии, пока не
будет достигнуто такое ослабление противника, которое позволит флоту перейти к
решительным действиям; если же шансы на успех представятся раньше, то можно
будет нанести удар, не дожидаясь такого положения.
В то время различные авторы, в том числе и отставные морские офицеры, усиленно
пропагандировали в прессе идею малой войны. При этом упускали из виду, что
возможность такой войны всецело зависела от
...Поділитися у соцмережах
