Жанр: Мемуары
Воспоминания
...ачало нашей капитуляции. Весь мир увидел, что Америка сломила нас. Со
времени этого решения мы пошли назад. Моральное возмущение подводной войной в
Англии и Америке вначале являлось простым блефом, имевшим целью запугать нас. Но
постепенно оно превратилось в нечто большее. Те немцы, которые тонко чувствовали
идеальную, а по существу также в высшей степени реальную ценность престижа, были
глубоко потрясены принятием уничтожающей ноты Вильсона. Благодаря мартовским и
майским решениям 1916 года Англия была избавлена от величайшей материальной
опасности, которая когда-либо угрожала ее существованию за всю историю этой
страны. После того как германский народ отбросил ниспосланный ему небом дар
подводной войны, этот последний шанс, он не только предопределил свой выход из
числа великих народов, но и укрепил волю Англии держаться до полного его
уничтожения.
Неограниченная подводная война, начатая весной 1916 года, заключала бы в себе
гадательные факторы, как и всякий стратегически-политико-экономический план.
Однако ныне мы можем сказать с большей уверенностью, чем когда-либо, что она
породила бы в Англии примирительное настроение, которое, правда, не приняло бы,
конечно, столь жалкого и неразумного выражения, как резолюция о мире, вынесенная
нашим демократическим рейхстагом в 1917 году (для этого англичане слишком
хорошие политики), но оказалось бы практически достаточным, чтобы обеспечить
приемлемый для нас мир. Весной 1916 года нельзя было больше терять ни одного
месяца не только вследствие расширения оборонительных мероприятий врага, но
также и по причине уменьшения нашей собственной сопротивляемости. Когда после
войны против судоходства продолжительностью самое большее в один год в Англии
стала бы ощущаться нужда, моральное состояние и запас сил нашего собственного
народа оказались бы еще на достаточно высоком уровне, чтобы позволить нам
выждать действия этой нужды. О сокрушающей силе, которую возымела бы подводная
война, будь она начата в тот момент, и о смертельной опасности, которая нависла
бы тогда над Англией, говорит множество признаний самих англичан, которые наша
демократия и другие заинтересованные круги тщетно пытаются предать забвению. Еще
в 1917 году, т.е. с опозданием на целый год, мы стояли у самой цели и было ясно,
что подводная война, начатая всего на полгода раньше, все-таки смогла бы еще
сокрушить врага.
Так, например, "Экономист" от 7 сентября 1918 года писал: Хотя в то время
немногие видели угрожавшую опасность, мы были очень близки к проигрышу войны,
ибо забыли, что военное господство на морях теряет всякую ценность, если
отсутствуют средства для использования этих подвластных морей... На протяжении
последних четырех лет немцы однажды подошли ощутимо близко к выигрышу войны. Это
было не весной 1918 года, когда армии Англии и Франции поколебались под
германским натиском. Это произошло весной 1917 года, когда положение на суше
казалось благоприятным. Немцы, разбитые на Сомме, отступили на линию Гинденбурга
и вернулись на западном фронте к обороне. Россия еще являлась фактором в войне.
И все же эта весна 1917 года была в действительности самым критическим и
смертельно опасным моментом, который мы пережили с начала войны. Некоторое время
казалось, что наш флот потерпел крах, а наши коммуникации, от которых зависело
все, будут прерваны. Если бы потери Англии и Антанты в торговых судах продолжали
оставаться так же велики, как в апреле, мае и июне 1917 года, то Германия
выиграла бы войну до конца года. Однако флот... справился с подводной опасностью и
сильно уменьшил ее действенность.
"Морнинг Пост" от 3 декабря 1918 года пишет: Если бы за неделю до начала войны
Германия распределила свой мощный крейсерский флот по отдаленным морским путям,
то это, возможно, привело бы нас к гибели и во всяком случае причинило бы нам
очень тяжелые потери. Позднее германское морское командование так долго
оттягивало морское сражение, имевшее целью решительно ослабить английский флот,
что для этого стало слишком поздно... Далее, Германия пыталась достигнуть той
цели, к которой ее не привело морское сражение, с помощью подводной войны. Эта
была величайшая опасность, с какой пришлось когда-либо столкнуться нашей стране.
Но благодаря нашей решимости, изобретательности и несказанно тяжелому труду
Германия снова лишилась победы в момент, когда она уже почти была в ее руках.
Компетентный государственный деятель Киоцца Мани в ноябре 1918 года сделал
следующее заявление в Палате Общин: В апреле 1917 года германские подводные
лодки действовали столь успешно, что Англия была бы разорена в течение 9
месяцев, если бы уничтожение судов продолжалось тем же темпом.
Это сообщение агентства Рейтер от 15 ноября 1918 года может свести с ума
германского патриота, если он представит себе, какое непонимание сущности
подводной войны господствовало у нас и как оно задушило наше будущее, которое мы
могли спасти в последний раз.
По моему мнению, своеобразие этого нашего внутреннего кризиса заключалось в том,
что те гражданские деятели, которые надеялись на сносный исход войны, уповая не
на силу нашего оружия, а на борьбу Вильсона за свободу морей и на предполагаемую
волю Англии к соглашению, не ограничивались этим политическим убеждением и
считали необходимым подкрепить его собственными рассуждениями на специальноморские
и технические темы. Противореча всем авторитетным специалистам, они
осмеливались утверждать, что в исторический момент весной 1916 года "у нас было
еще слишком мало подлодок". Эти лица с Вильгельмштрассе и из редакции
"Франкфуртер Цейтунг" с претенциозной уверенностью заявляли в феврале 1917 года:
Мы начинаем подводную войну, правильно выбрав момент, ибо теперь мы имеем
достаточно подводных лодок.
Когда же отложенная по их вине подводная война не дала тех быстрых результатов,
которые, по утверждению специалистов, она принесла бы годом раньше, эти люди не
лишились своей наглости; вместо того чтобы устыдиться, когда вследствие
вызванной ими проволочки действие подводных лодок было решительно
ослаблено{225}, они снова стали осуждать подводную войну в целом вопреки
позиции, занятой ими самими в начале 1917 года! Чтобы помять, какую игру вели
они с войной на море в тот час, когда решалась судьба Германии, нужно
представить себе, что случилось бы, если бы суждения журналистов, дипломатов и
парламентариев сделались решающими в вопросах стратегии сухопутной войны. Но в
жизненно важном вопросе о морской войне у немцев все было дозволено. Вместо того
чтобы ограничиться американским вопросом, политическую важность которого я
всегда сознавал, немец со свойственным ему инстинктом самоуничижения успокаивал
себя формулой: В 1916 году нам недоставало подлодок. Подобно тому как в
оправдание уклонения от морского боя из меня сделали козла отпущения, объявив
материальную часть флота якобы недоброкачественной, те, кто из страха перед
Вильсоном не решились на подводную войну, теперь стали сваливать вину за это
перед самими собой и всем миром на слишком малое число подводных лодок. Эти
слухи, распространявшиеся повсюду, были тем средством, с помощью которого
дипломатические и демократические пособники нашего имперского руководства
помешали своевременному объявлению подводной войны и вместо нанесения быстрого,
сильного, а следовательно, и наиболее гуманного по своему характеру удара,
толкнули нашу страну на путь медленного угасания, продемонстрировав свою
слабость и нечистую совесть{}an".
Фактически наш подводный флот 1916 года мог сделать гораздо больше, чем
подводный флот 1917 года, что и было мною предсказано еще в феврале 1916 года. В
подводной войне важно не количество подводных лодок, а лишь число потопленных
судов. Эффективность подлодок падала пропорционально усилению оборонительных
средств противника. Но наши любившие проволочки политики были слишком мудры,
чтобы понять столь простую истину. На проведение указанных мероприятий
требовались годы; и эти годы мы подарили противнижу. Добиться победы в подводной
войне мы могли только в течение определенного периода времеюи; этот период мы
пропустили из страха и надежды на Вильсона. Доказывающие это потрясающие цифры
во время войны не могли быть преданы гласности, что давало противникам подводной
войны возможность искажать ее результаты. Из множества доказательств я приведу
всего лишь один факт.
Весной 1916 года при ограниченной, т.е. недостаточной подводной войне, на один
рейс подлодки приходилось 17 000 тонн потопленных судов. Опыт 1916 года
показывает, что при неограниченной подводной войне гибнет по крайней мере втрое
больше судов, чем при ограниченной.
Таким образом, в то время можно было достигнуть цифры в 51 000 тонн на один
поход подводной лодки. Летом же 1917 года соответствующая цифра составляла 14
000 тонн, а осенью уже только 9 000 тонн!
Весною 1916 года мы наметили довести численность подводного флота в предстоявшем
бюджетном году до 205 лодок, считая как вступившие в строй, так и строившиеся и
проходившие испытания (в том числе 147 строившихся, которые должны были быть
сданы в том же году).
По этим цифрам можно судить о том, к каким результатам привела бы в 1916 году
настоящая подводная война. Надо согласиться с англичанами, что они проиграли бы
тогда войну, если бы у нас хватило мужества выиграть ее. Достаточно перелистать
дневники командиров подводных лодок за 1916 год, чтобы убедиться, с какой
горечью приходилось им пропускать самую богатую и верную добычу! Становится
очевидным, что в то время они могли каждым походом достигнуть впятеро или
вшестеро больших результатов, чем годом позже.
Приведу для примера выдержку из дневника чрезвычайно энергичного командира
подводной лодки капитан-лейтенанта Штейнбринка, который имел задание установить,
возможно ли было вообще вести подводную войну, не нарушая действовавших в 1916
году постановлений.
Дневник командира за июль-август 1916 года
Вследствие неблагоприятной для стрельбы торпедами погоды пребывание у устья Сены
смогло продолжаться всего четыре дня, пока ветер и волны помогали оставаться
незамеченными. В течение этого времени днем и ночью велось наблюдение за
судоходством в радиусе трех-восьми морских миль (одной-двух германских миль) от
пункта, в котором обычно находилась подводная лодка. Все пароходы, оказывавшиеся
в пределах досягаемости, подвергались преследованию; подводная лодка подходила к
ним возможно ближе, чтобы установить их характер. Всего подводная лодка
подходила на расстояние торпедного выстрела к 41 судну (не выпуская, впрочем,
торпеды); ни на одном из этих пароходов не было обнаружено признаков,
характеризующих транспорты с войсками или военными грузами; по их внешнему виду
также нельзя было определенно заключить, что эти пароходы являлись таковыми.
Однако на рассвете было замечено шесть 1500-3000-тонных пароходов, шедших с
потушенными огнями (три-четыре речных судна, три грузовых парохода); эти суда
были окрашены в черный цвет, а палубные надстройки их - в серый или коричневый;
они шли без флага, причем каждый корабль конвоировался эсминцем, шедшим с
потушенными огнями, или одним-двумя рыболовными судами. По моему твердому
убеждению эти корабли перевозили войска или военные материалы; поскольку,
однако, это убеждение не было подтверждено предписанными признаками (большое
количество солдат; орудия, перевозочные средства или укрепления на палубе), я не
мог атаковать указанные суда.
При тех условиях, которые ставятся сейчас подводной лодке для нападения на
транспорт, она вообще ничего не может сделать, а самое предприятие - отнюдь
небезопасное вследствие возможности отпора - не вознаграждает усилий команды.
Реакция командира флотилии на приведенный отрывок из военного дневника: Целью
данного предприятия было установить, возможно ли вести войну против торговли
согласно действующим положениям, то есть только на основании призового права, и,
торпедируя без предупреждения исключительно суда, несомненно перевозящие войска
и военные грузы, потопить транспорты, обслуживающие английскую армию во Франции,
что я считаю важнейшей из стоящих сейчас перед флотом задач.
Результаты, не внушающие никаких сомнений, таковы: При существующих ограничениях
бесполезно посылать подводные лодки на пути транспортов, перевозящих войска и
военные грузы... Перерезать эти пути не удастся до тех пор, пока в правила
введения подводной войны не будет включено разрешение торпедировать без
предупреждения курсирующие между Англией и Францией суда (за исключением
госпитальных).
В западной части Ламанша будет предпринята попытка вести войну против торговли в
соответствии с призовым правом, несмотря на опасности, которым подвергаются
подводные лодки, появляющиеся на поверхности. Это решение стало необходимым
потому, что в настоящее время мы не имеем другого средства нанести ущерб
противнику.
Подобных результатов можно было ожидать, но я считал полезным собрать
фактические доказательства.
Совершенно ясно, что наши подводные лодки могли оказать большое влияние на исход
битвы на Сомме. Всякий, кто не останавливаясь на отдельных вопросах этого
характера, полностью сознавал, что германский народ ведет борьбу за свое
существование, не мог без внутреннего содрогания читать подобные отчеты о
невозможности применять наше лучшее орудие.
Наше поведение весною 1916 года говорило всему миру, за исключением некоторых
германских дипломатов и демократов: Германия идет ко дну.
7
О событиях, вызвавших переход к неограниченной подводной войне, я могу
рассказать лишь вкратце, поскольку находился тогда уже не у дел. Насколько мне
известно, они характерны для дезорганизации бетмановской системы управления.
Идя навстречу инициативе графа Бернсторфа, Бетман сначала содействовал мирному
посредничеству Вильсона, но затем сорвал его собственным предложением мира и
подводной войной. Теперь из отчетов парламентской следственной комиссии стало
яснее, чем это было при опубликовании первого издания моей книги, что германское
правительство поощряло Вильсона выступить в качестве посредника, а потому
решение начать подводную войну являлось для него личным оскорблением. С другой
стороны, появившиеся теперь новые публикации только подтверждают мое прежнее
мнение, что через посредство Америки мы не могли добиться приемлемого мира. В
разговоре с германскими представителями Вильсон и его помощники подчеркивали во
всех стадиях переговоров, что по отношению к Англии они ни за что не хотят
применять давление американской мощи. Данный факт определяет собой
действительные перспективы этой мирной акции. Он устраняет возможность того, что
при настроении, господствовавшем тогда в странах Антанты, конференция держав,
созванная Вильсоном, смогла бы привести к миру, основанному на взаимном
соглашении сторон. Вильсон, разумеется, охотно принял бы предложенную ему
Бернсторфом роль arbiter mundi{227}. Поскольку, однако, несмотря на все
благородные, гуманные и нейтральные чувства, американская политика 1914-1916
годов на практике неизменно действовала в ущерб нам, следует думать, что созыв
конференции по инициативе Вильсона не усилил бы весьма незначительной
заинтересованности вашингтонских политиков в сохранении Германской империи.
Интересы и цели Америки имели совершенно иную направленность, так что, по моему
убеждению, единственный путь, который привел бы тогда Германию к сносному миру,
проходил, как уже указывалось, через Россию. Осенью 1916 года в связи с
нападением Румынии верховное командование придало серьезное значение военной
угрозе со стороны Голландии, раздутой канцлером и посланником фон Кюльманом, а
потому согласилось на некоторую отсрочку подводной войны. После разгрома Румынии
картина изменилась. Правда, верховное командование сомневалось в том, что мы
сможем выдержать еще одну военную зиму (1917/18 г). Поскольку, однако, начальник
Генмора фон Гольцендорф обещал, что через полгода подводной войны Англия
обнаружит склонность к миру, то из желания создать возможность заключения его к
августу 1917 года вытекало объявление подводной войны в феврале 1917 года.
Впрочем, этот расчет имел только условное значение и его не следовало возводить
в догмат.
Последняя загадка этой опасной при всей ее ловкости непоследовательности
заключалась в том, что вопреки своему внутреннему убеждению Бетман распространял
в рейхстаге представление, будто этот момент являлся с военно-морской и
политической точки зрения наиболее многообещающим и удобным для объявления
неограниченной подводной войны. Отмечу, между прочим, что он взял на себя очень
много, отстаивая эту точку зрения вопреки мнениям имперского морского ведомства,
Генмора, флота Открытого моря, морского корпуса и верховного командования армии,
выраженного весною 1916 года (правда, в конце 1916 года точка зрения начальника
Генмора сблизилась с бетмановской).
Наше несчастье состояло в том, что подводной войной руководил государственный
деятель, который внутренне был принципиально против нее, и даже в этой последней
стадии старался парализовать ее эффект подобно тому, как раньше запрещал ее. В
1916 году мы, быть может, еще могли позволить себе ослабить ее действие, делая
исключения для отдельных нейтральных держав. В 1917 году для этого было уже
слишком поздно. Раз мы поставили на эту карту все, мы должны были поставить на
службу подводной войне все военные, политические, личные и технические средства.
Флот должен был отодвинуть на второй план все другие задачи и предоставить для
постройки лодок и моторов все наличные кадры и оборудование. Армия должна была
дать рабочих, политика - дополнять военное руководство, дипломатия - оставить
свою выжидательную позицию и всем сердцем принять участие в этом деле. Вместо
этого для европейских нейтральных стран были сделаны исключения, ослабившие
действие подводной войны и лишившие ее в техническом и военном отношении той
целеустремленности, которая на этой поздней стадии дела одна только и могла
придать ему необходимую эффективность. Основной порок всего нашего способа
ведения войны - отсутствие единства, стойкости и воли, равных английским,
продолжал оставаться в силе, пока у кормила правления стоял Бетман.
Поскольку руководство империи взяло на себя ответственность за подводную войну,
в которую оно не верило, а немедленно затем принялось препятствовать ведению ее,
перспективы этой войны по сравнению с 1916 годом стали неизмеримо хуже. Вплоть
до моей отставки имперское морское ведомство строило столько подводных лодок,
сколько было вообще возможно. Я трижды объехал все верфи и обследовал каждый
эллинг, чтобы установить, нельзя ли повысить выпуск продукции{228}.
Мне неизвестно, продолжалась ли постройка подводных лодок с необходимой энергией
и после моего ухода. Однако решающее значение имели успешные оборонительные
мероприятия противника, которые превзошли все наши опасения. Англия вступила в
войну совершенно не подготовленной к подводной опасности. Но, поняв смертельную
опасность этого оружия, она с помощью Америки лихорадочно принялась за создание
средств обороны, которые если не в 1916, то в 1917 году стали давать ощутимые
результаты. В количественном отношении промышленность Антанты превосходила нашу
и, таким образом, оборона росла гораздо скорее, чем наш подводный флот. Весной
1918 года мы временами теряли больше подводных лодок, чем строили новых.
В общих чертах все это можно было, конечно, предусмотреть еще в 1916 году.
Назову несколько важнейших оборонительных мероприятий: превращение торговых
судов в военные путем установки 15 000 орудий и специальной подготовки команд,
систематический надзор за водами, осуществляемый самолетами, цеппелинами и
кораблями, расширенное применение акустики, постройка охотников за подводными
лодками, появление ловушек для подлодок и глубинных бомб; препятствия
оборонительного характера, как-то сети и мины; далее косвенные меры такие, как
утроение производительности американских верфей, лихорадочное строительство
торговых судов{229}, накопление огромных запасов, развертывание разведывательной
службы, монополизация и рационирование тоннажа, создание конвоев и подготовка
личного состава для них, потребовавшие нескольких лет и явившиеся огромным
организационным достижением Англии; наконец, непрерывное усиление давления на
нейтралов, закончившееся отобранием их тоннажа.
Результатом этих мероприятий явилось то снижение боевой ценности германского
подводного флота, которое, как указывалось выше, оставило каждой подводной лодке
лишь пятую часть ее прежней эффективности. Достаточно вспомнить, что
впоследствии против нас боролись многие тысячи постепенно построенных охотников
за подводными лодками.
В феврале 1916 года наши подводные лодки могли еще чувствовать себя среди
неприятельских торговых судов, как волки в стаде овец; впоследствии же им
приходилось вступать с ними в правильный бой. Простое уничтожение превратилось в
опасную борьбу с тяжелыми потерями.
Возникает вопрос: появились ли бы годом раньше на европейском материке те массы
американских солдат, которые изменили к худшему наше положение на западном
фронте в 1918 году, если бы подводная война началась весною 1916, а не 1917
года?
Не буду говорить о том, что появление огромного количества американских войск
явилось неожиданностью для всех нас, в том числе и для военного командования,
которое значительно ослабило силу нашей армии, оставив на Востоке целый миллион
воинов для достижения чисто экономических целей, являвшихся второстепенными по
сравнению с главной целью войны. Я хотел бы только обратить внимание на то, что
весною 1916 года вероятность переброски войск из Америки была гораздо менее
значительна, чем год спустя. Во всяком случае большая эффективность подводной
войны против вражеского судоходства и недостаточное развитие американского
судостроения в 1916 году сильно ограничили бы возможности развертывания военных
сил Америки. В то время она вообще только начинала вооружаться. Сомнительно
также, успела ли она уже созреть для войны к 1916 году. Общественное мнение
целых областей страны и влиятельных кругов было еще недостаточно обработано и
ставило серьезные препятствия вильсоновской политике престижа.
По мнению нашего посланника фон Гинце, проехавшего в то время через Америку при
возвращении из Пекина, только известная мексиканская депеша Циммермана, всего
более оскорбившая именно дружественные Германии области США, оказала
значительную помощь Вильсону, стремившемуся выступить против нас с оружием в
руках. Баллин, знавший мою точку зрения и писавший мне 19 июля 1917 года, что на
многочисленные поступающие к нему запросы он неизменно отвечает, что нынешний
способ ведения подводной войны "не осуществляет мысли Тирпица", добавил к этому
следующее: Еще прошлой зимой я письменно и устно выражал убеждение, что если бы
ваше превосходительство остались у кормила правления, вы бы вообще не начали
теперь неограниченной подводной войны. И я хотел бы держаться того мнения, что
оставаясь на своем посту в то время, когда Вильсона водили за нос,
препятствовали его честолюбивым усилиям в пользу мира и, наконец, поставили в
невозможное положение мексиканской депешей, вы бы, конечно, серьезно задумались
над тем, правильно ли с политической и военной точек зрения возвещать и
осуществлять неограниченную подводную войну, не предоставив Вильсону возможности
с честью выйти из этого положения.
По моему мнению, а это мнение разделяют не только граф Бернсторф, принц Гацфельд
и тайный советник Альберт, но и все другие лица, побывавшие там в начале войны,
Вильсон никогда бы не смог объявить нам войну, если бы мексиканская депеша и
целый ряд других ошибок не восстановили против нас население запада и юга
Соединенных Штатов, относившихся к Германии вполне дружелюбно.
О том, что означает вступление Америки в войну против нас для Антанты, мне вам
говорить незачем.
Мой ответ от 23 июля 1917 года характеризует следующая выдержка: В своей
телеграмме г-ну Бассерману и его превосходительству Шпану я хотел выразить
уверенность в том, что намеченная декларация в рейхстаге является неуместной как
с внутренней, так и с внешнеполитической точек зрения. Даже если предположить,
что мы должны стремиться как можно скорее договориться с Вильсоном, отказавшись
от подводной войны, снижение эффективности этой войны на глазах у всего света и
мольба о мире кажутся мне неправильными с чисто деловой точки зрения.
Как вам известно, объявление подводной войны 4 февраля 1915 года поразило меня
как своим характером, так и выбранным для этого временем в особенности потому,
что еще 27 февраля я договорился с тогдашним рейхсканцлером о временной
приостановке подводной войны. После того как мы возвестили всему миру указанное
военное решение (притом не без трубных звуков), нам следовало держаться этого
решения. Наше постоянное и отчасти недостойное отступление перед выпадами
Вильсона способствовало переизбранию последнего. Наступательная политика нот,
направленных против неслыханного нарушения Вильсоном нейтралитета, напрашивалась
сама собой и была бы совершенно безопасной. Уничтожающую ноту Вильсона вообще не
следовало принимать, исходя из вполне реальных соображений. Я уже не говорю о
неумелом и неудачном урегулировании нашей дипломатией инцидента с "Суссексом".
Весной 1916 года Соединенные Штаты не объявили бы нам войны. Происходившие в то
время прения в вашингтонском сенате и конгрессе являются достаточным
доказательством этого. Это был самый подходящий момент для активизации подводной
войны; хозяйственная мощь Германии и ее союзников в то время была еще достаточно
велика. Поскольку президентские выборы были еще впереди, Вильсон не мог пойти на
объявление войны. Чтобы влияние подводной войны успело проявиться полностью,
требуется время; этим временем мы тогда еще располагали, а потому могли сделать
нейтральному судоходству более знач
...Поділитися у соцмережах
