Жанр: Мемуары
Воспоминания
...редоставив там японцам равные
права с немцами. За это мы уплатили бы Японии известную сумму в качестве
компенсации за военные расходы и предложили бы ей союз, который обязывал бы нас
прийти ей на помощь в случае если бы одновременно с неевропейской державой на
нее напала и европейская, а Японию обязывал бы помочь нам, в случае если бы
одновременно с европейской державой на нас напала и неевропейская. Все это лишь
приблизительно показывает, на какой почве можно было попытаться прийти к
соглашению с Россией и Японией. При этом основной для нас оставалась бы,
несомненно, антианглийская ориентация нашей общей политики. Русско-японское
сближение 1916 года давало основу для этого последнего великого союза,
направленного против англо-саксов.
Начать в этом деле следовало с личной беседы с царем. Будь я на месте какогонибудь
лица, пользовавшегося доверием царя, я сказал бы ему: Ваше величество
категорически заверили меня в том, что не желали войны с Германской империей. Я
считаю величайшим несчастьем положение, при котором немцы и русские взаимно
ослабляют друг друга; если этому не будет положен конец, будущее развитие обоих
народов и троны Гогенцоллернов и Романовых окажутся под угрозой. Я слышал, что
ваше величество уверены в том, что я ставлю превыше всего дружбу с Россией.
Ввиду этого дайте мне для переговоров такого человека, при беседе с которым я не
буду чувствовать, что он хочет надуть меня. Успех переговоров зависит не столько
от того, что говорят, сколько от того, удастся ли одному собеседнику
воздействовать на чувства другого, опираясь на свою интуицию и старые связи.
Офицера, например, царь бы понял. Я знаю по собственному опыту, что с ним можно
было говорить в таком тоне. К тому же в лице Штюрмера он имел человека, вполне
подходящего для ведения переговоров.
Открыть эти переговоры могло личное письмо кайзера царю, которое дало бы
удовлетворение его самолюбию и сказало бы ему тем тоном, который неизменно
действовал на царя, что между старыми друзьями нет реальных и непреодолимых
противоречий, но что несчастье угрожает стать непоправимым. Кайзер пишет ему,
озабоченный судьбой их династий и будучи уверен в том, что царь по своей
деликатности не использует это письмо как официальный документ.
После удаления Николая Николаевича великокняжеская партия{188} не могла
поставить на пути к соглашению непреодолимых преград. Царь был человеком чести.
Такая возможность выйти из тупика показалась бы ему заманчивой, а при тогдашнем
настроении царского двора подобное предприятие не могло не увенчаться успехом.
Попытка же установить контакт путем посылки мало подходившего для этой цели
Макса Баденского, которая привлекла к тому же чрезмерное внимание, была обречена
на провал. Та же судьба постигла и преждевременную попытку, предпринятую через
датский двор и лишь раскрывшую последнему нашу потребность в мире. Независимо от
этого любая попытка подобного рода должна была остаться безрезультатной, пока
Бетман продолжал направлять огонь на русских, отчего последние полагали, что он
предаст их англичанам и полякам. Я задаю себе вопрос: неужели германские
сторонники канцлера не понимали, что его личность мешает реализации
существовавшего в Петербурге стремления к миру? Царь, вероятно, дал бы следующий
ответ на непосредственное обращение кайзера: Я готов заключить мир, но лишь с
таким правительством, которое явится гарантией враждебного Англии и
дружественного России курса и будет также пользоваться доверием Японии. Однако
дух нашего политического руководства, отраженный в приведенном выше меморандуме
Вильгельмштрассе, был таков, что этот единственный шанс на спасение Германии был
упущен.
На всем протяжении нашей истории мы еще не располагали возможностью предложить
России столь многое, как в 1916 году. Сверх того открывались еще более широкие,
хотя и отдаленные перспективы, как, например, пересмотр условий Пражского мира
на тот случай, если бы Дания вслед за Россией вступила в более тесное общение с
нами, в соответствии с ее интересами и географическим положением по отношению к
Германии и России. При посредничестве царя мы могли побудить заключить мир и
французов, ценою, например, уступки завоеванной ими маленькой части Эльзаса, что
при их тогдашнем положении было бы для них вполне приемлемым. Путь к миру на
всем континенте лежал через Петербург.
Когда же самоубийственная политика Бетмана и германской демократии создала
польское государство, вновь разожгла вражду к нам России и толкнула ее на
революцию, а подводная война, начатая слишком поздно и при ухудшившемся
положении, и наши дипломатические промахи вызвали объявление войны Америкой,
внешнее положение Германии стало настолько запутанным, что после этого решение
войны следовало искать главным образом во внутренних факторах, в экономической
борьбе, в выдержке и в патриотизме германского, а также английского народа.
5
Англо-саксы хорошо усвоили, что в такой гигантской борьбе победу приносит
могущество идей. Они кричали на всех языках:
Слушайте, народы земного шара, среди нас есть один народ, который постоянно
нарушает общее согласие, объявляет войну и хочет завоевать весь мир, в то время
как мы неизменно приносили вам только свободу. Он начал с Эльзаса, теперь
пытается проделать то же с Бельгией, и если он достигнет успеха - настанет ваша
очередь. Кровожадная каста военных и юнкеров держит народ в цепях рабства, а
кайзер - этот самодержец - произвольно вызывает мировой пожар. Помогите нам
разбить этот народ, чтобы мы смогли воздать ему по заслугам. Только когда это
будет достигнуто, можно будет заключить желанный для всех благородных людей союз
народов, и на земле наступит мир. Человечество превратится в стадо овечек, а мы
тогда добровольно откажемся от роли пастуха.
Англо-саксонские руководители распевали эту песню на тысячу ладов и неутомимо
повторяли ее. Такого рода речами они опьяняли самих себя и свои народы. А чтобы
последние сохранили ненависть, необходимую для борьбы врукопашную, они кричали
на весь свет: Посмотрите на этих немцев, уничтожающих произведения искусства
Франции, позорящих ее женщин и с сатанинским наслаждением отрубающих руки ее
детям. В то же время золото врага катилось во все страны и даже в Германию, если
для этого находилась подходящая почва. Еще хуже было то, что враги
воспользовались незнакомством немецкого Михеля с внешним миром и его склонностью
к самоуничижению, которая красной нитью проходит через всю нашу тысячелетнюю
историю. Им пришел на помощь и проникший в некоторые области Германии
международный капитал и тот фермент разложения, который был столь хорошо
представлен органами печати вроде "Франкфуртер Цейтунг".
Что же противопоставило политическое руководство Германии этому духовному и
экономическому оружию наших врагов? Оно могло сказать:
Вы, англо-саксы, вот уже много веков натравливаете друг на друга народы
европейского материка. Пруссия воссоединила Германию, раздробленную на остатки
племен и клочки земель; чем сильнее мы становились, тем больше проникались мы
уверенностью в том, что нашей миссией является защита свободы Европы от
возникающих по ту сторону морей гигантских держав. Ибо омываемая морями и сильно
раздробленная Европа будет по-прежнему производить величайшие духовные ценности,
если ее многочисленным и сталкивающимся на ограниченном пространстве культурам
будет обеспечено свободное развитие и возможность взаимно оплодотворять друг
друга. Германия возвышается и падает вместе с Европой, а Европа - вместе с нею.
Поэтому Германия крайне заинтересована в том, чтобы народы европейского материка
сохранили полную свободу, а с нею вместе и способность к творчеству. Вы же
англо-саксы, надеваете на народ материальное и духовное ярмо. Посмотрите, народы
мира, скольких из вас они уже заставили прозябать, низведя в той или иной
степени на положение вассалов, и поймите, как велика станет эта опасность в
будущем. Поэтому мы боремся за свободу всех народов земли против всеобъемлющей
тирании англо-саксов.
Вы обвиняете нас в милитаризме и господстве произвола в то время, как у вас для
поддержания воли к войне установлена самая неограниченная диктатура, какую знала
история, и отдельные лица с драконовской строгостью применяют военную силу, не
считаясь ни со свободой личности, ни с демократическими принципами. Крича о
нашем милитаризме, вы в действительности имеете в виду единственную еще
сохранившуюся в мире независимую силу, которая идет своим путем и могла бы
обеспечить сохранение европейского равновесия. Ваши правители из Лондонского
Сити и с нью-йоркской Уолл-Стрит хорошо знают, что только эта Германия стоит еще
у них на пути, мешая им подчинить весь мир их капиталистической "идее
соглашения". Если же им удастся устранить это последнее препятствие и завоевать
неограниченную мировую монополию, то на всем свете надолго воцарится
кладбищенское спокойствие, охраняемое Pax Britannica{189}.
Мысли этого рода следовало всячески распространять еще до войны, ибо наш народ
остро нуждался в великих целях, национальное чувство развито у нас неравномерно,
могущество англо-саксов оценивалось неправильно, а сознание того, что сами мы не
можем обойтись без внешнего могущества оттеснялось на задний план
космополитическими утопиями.
Во время войны, когда на карту было поставлено наше существование, волю к жизни
надо было разжечь и поддерживать.
Чего же желало наше политическое руководство? Оно, правда, опровергало несколько
раз возводившуюся на нас клевету. В остальном же его речи звучали примерно так:
Мы, правда, объявили вам войну, но хотим лишь защищаться, а не разбить вас. Мы,
правда, поступили с Бельгией несправедливо, но в будущем постараемся загладить
эту несправедливость; мы не хотим полностью завоевывать ее, но все же удержим
кусок ее территории. Определенных целей и идей мы в этой войне вообще не имеем.
Мы, правда, боремся за равновесие на море, но делаем это больше на словах, ибо
хотим в то же время помешать тому, чтобы продажное и реакционное русское
чиновничество вновь стало править рыцарственной Польшей. Я понимаю, что англосаксы
считают наш несчастный флот угрозой для себя. Я признаю за ними это право,
хотя наш флот в два раза слабее одного английского. Не сердитесь на то, что я,
ваш друг, не сумел помешать строительству этого несчастного флота, хотя в
качестве рейхсканцлера обладал необходимой для этого властью и несу за это
ответственность. Вы также не совсем неправы, когда говорите, что наше
государственное устройство менее демократично, чем ваше. Правда, необходимость в
сильной власти вытекает из наших национальных особенностей, нашего исторического
опыта и нашего географического положения, а конституция не предоставляет кайзеру
таких полномочий, как президенту Вильсону, но мы все это изменим. Если бы все мы
действовали в моем духе, то Эльзас с линией Вогезов давно бы отдали французским
пропагандистам, чтобы сделать его совсем свободным. Я энергично защищаю интересы
фракций рейхстага, чтобы расчистить путь нашей демократической мысли. Правда,
для нас было бы лучше произвести внутренние преобразования после войны, ибо они
слишком отвлекают внимание нашего народа от необычайной серьезности момента, в
который решается его судьба; но вместе с моими демократическими друзьями я
чувствую, что демократизацией нашего строя мы завоюем ваши симпатии и
благосклонность всего мира. Поэтому я уже и теперь действую в этом направлении,
и поскольку я признаю ваше благородство, даже как враг, мы скоро придем к миру,
который будет справедливым для всех.
Чтобы подобные мысли получили распространение в Германии, естественные чувства
нашего народа, проявившие себя с огромной силой в начале войны, планомерно
искажались и подавлялись цензурой печати, системой обработки общественного
мнения, созданной Вильгельмштрассе, и в особенности затеянной демократией
дискуссией о внутренних целях войны, так что в конце концов моральное состояние
и сопротивляемость нашего народа действительно понизились, и он потерял веру в
себя. Всякий государственный деятель поймет, что при создавшемся для нас крайне
опасном положении нам было необходимо с первого же дня поддерживать на высоком
уровне идейное и моральное состояние народа, если мы хотели выдержать борьбу и
привести ее к такому окончанию, которое позволило бы нам залечить в известной
мере раны, нанесенные войной, и продолжать выполнение миссии Пруссии-Германии.
Истекая кровью из тысячи ран, плохо питаясь, лучшая часть германского народа
вела борьбу за свое существование, опираясь о стены родины, но когда эти стены
были разрушены изнутри, защитники их потеряли решимость и впали в лихорадочный
бред.
Проклятие истории и наших потомков (если германизм вообще сохранится) падет на
тех, кто этому способствовал.
Политическое руководство не сумело своевременно привлечь союзников; оно не
внушало народу ободряющих идеалов, которые помогли бы ему вести войну. Но оно
также не открыло ему глаз на все ужасы, которые ждали его в случае поражения -
лозунг чисто оборонительной войны являлся иллюзией, которая должна была привести
нас к гибели, ибо во время войны Англия уже успела уничтожить наше положение в
свете; нам было уже нечего защищать и в лучшем случае предстояло восстановить
это положение после заключения мира. Германский народ не мог жить, не обеспечив
себе этой возможности при заключении мира.
Бессмысленная фраза о чисто оборонительной войне скрывала от масс эту
необходимость. Насколько иначе действовал Ллойд-Джордж, говоря о нокауте! Те же
немцы, которые ясно видели альтернативу и правдиво заявляли, что либо англичане
осуществят свою волю к уничтожению Германии, либо мы свою волю к жизни и что
третьего исхода нет, приносились нашим правительством в жертву слепой ненависти
толпы. Бетман делал как раз обратное тому, что повелевала государственная
мудрость, с которой Ллойд-Джордж и Клемансо вели свои народы к победе. Канцлер и
его друзья-демагоги все время направляли острие своей политики не наружу, а
внутрь. Но этим самым они ослабляли силу сопротивления народа и подготовляли
катастрофу до тех пор, пока народ и пришедшие к власти демагоги не сложили
оружия и не бросились к ногам врага с призывом:
Мы, которые всегда веровали в совесть мира, отвергаем проклятых сторонников
политики насилия, которых вы могли считать хищными врагами. Мы никогда не
стремились к победе и даже боялись ее, ибо она оставила бы на шее порабощенного
германского народа иго самодержавия и военной касты. Теперь поражение освободило
германский народ от произвола кайзера и военщины, сделало его счастливым и
достойным прекрасного будущего. Ныне мы принуждаем вас, но уже не отвратительным
насилием, а красивыми и хорошими словами, любить германский народ и заботиться
об его интересах. Мы хотим заслужить доверие заграницы, мы расчищали путь от
империализма к идеализму, то есть сеяли в германских сердцах ненависть не к
империализму британцев, заставивших нас голодать, или французов, поляков и
других, которые разрывают на части наше тело, а к тем людям, которые некогда
сделали Германскую империю могущественной, создали для ее защиты армейские
корпуса и корабли и обеспечили наше благоденствие, построив прочную плотину
против алчности соседей.
Такой конец германского могущества был приуготовлен одурачиванием германских
народных масс с самого начала войны. Ложные представления, внушавшиеся
германскому народу Шейдеманом и К при попустительстве правительства, оказывают
ныне ужасающее действие после того, как они были испытаны на практике. Они
заключались примерно в следующем:
1. Стоит Германии демократизировать свой строй, как будет достигнут мир на
основе соглашения обеих сторон. Заключению его препятствуют лишь монархия и
власть военщины.
После того как нортклиффовская пропаганда{190} успешно использовала это
взрывчатое вещество, доставленное ей германской демократией для подрыва нашей
армии, принц Макс Баденский, Эрцбергер и Шейдеман не успокоились до тех пор,
пока не испробовали своего мира, "основанного на правде, а не на силе", в жертву
которому они принесли монархию, военное могущество, честь и свободу.
2. Стоит нам заявить, что мы готовы очистить Бельгию, как будет достигнут мир на
основе соглашения обеих сторон.
Итак, с 1917 года один голубь мира за другим перелетали нашу границу, неся в
клюве отказ от Бельгии. Эти предложения только укрепляли наших врагов в
решимости выждать, пока их цель в войне - крушение германского могущества - не
будет достигнута с помощью открыто проявляющегося внутреннего распада.
3. Юнкеры, бароны промышленности и аннексионисты начали войну и затягивают ее,
чтобы нажиться. Если мы сбросим их господство, освобожденные народы протянут
друг другу руки, и на земле наступит вечный мир.
Уже римляне умели строить свою политику на внутренних распрях германцев. На
помощь Антанте явилась также зависть распропагандированных классов, которые
всегда готовы уничтожить действительных создателей их собственного
экономического благополучия, ибо эти последние "больше зарабатывают", чем они
сами.
Таким образом, многие приветствовали "зарю революции". Наша сильная, гордая,
всеми уважаемая империя разрушена не врагом, а изнутри.
Поскольку наш народ не созрел для того, чтобы выполнить свою политическую задачу
в поставленных Бисмарком рамках, сила непобедимого войска сломилась. В Лондоне
или Париже каждый обыватель сам знает, что полезно для государства. А у нас он
набирается иллюзий, подсказываемых ему известной прессой и партиями, которые
всегда могут закрыть ему, как счастливому Гансу{191}, глаза на то, что он падает
со ступеньки на ступеньку. Только в марте 1919 года социалист Пауль Ленш отметил
в "Глоке", насколько приумолкли у нас те элементы, которые подобно "Берлинер
Тагеблатт" и другим газетам того же сорта из года в год уверяли, что достаточно
нам прогнать к черту "пан-германцев" и сделать откровенное заявление о Бельгии,
как мы получим приемлемый мир. Не знаю, приумолкнет ли когда-нибудь упомянутая
Леншем пресса. Но как и все лица, следившие с некоторым вниманием за
высказываниями, например, "Франкфуртер Цейтунг" и стоявшие по своим воззрениям
за Германскую империю, я убедился, что как до войны, так и во время войны эта
газета своей деятельностью играла на руку смертельном врагам Германии. С
немыслимым для английских или французских газет отсутствием национального
инстинкта эта газета вела борьбу против государства и со времен Бисмарка
неизменно выдвигала требования, выполнение которых подорвало бы мощь и престиж
Германии; в этот же критический момент она нанесла германизму удар в спину. И
она проявила последовательность, когда радостно приветствовала революцию, т.е.
крушение германской чести и будущности.
Одурачивая германский народ, эта газета ловко пользуется космополитическим
ослеплением многих наших товарищей по народу, которые совершенно не способны
вникнуть в душу других народов, обладающих чувством национальной гордости. Они
судят об иностранцах по самим себе. Добродушные и наивные, но в то же время
запутавшиеся и халатные, они упускают всякую возможность заключить политическую
сделку или укрепить наши силы. Они не понимают, что всякое проявление слабости
способствует продвижению врага и вызывает новые наскоки с его стороны; они не
понимают, что при нашем международном положении свобода Германии и сносные
условия хозяйственного развития могут быть спасены лишь путем укрепления
единства народа и готовности его к жертвам.
Другой социалист - имперский министр д-р Давид - заявил в начале 1919 года:
Основной причиной нашего поражения было слабое развитие нашего национальногосударственного
сознания. Это очень верно. Еще за много лет до этого мой
итальянский друг адмирал Беттоло сказал мне: Единственные опасные социалисты -
это немцы, поскольку они превращают свою партийную линию в догму, в религию и
становятся прежде всего товарищами, а потом уже немцами. У английских же,
французских и даже наших итальянских социалистов имеет место обратное.
Родившаяся было во мне осенью 1914 года надежда на то, что национально
настроенные элементы возьмут верх в социал-демократической партии, вскоре
оказалась беспочвенной. Слишком глубоко успела проникнуть пропаганда
интернационализма, которая велась марксистами десятки лет, слишком укоренилась в
народе ограниченная классовая зависть и немецкая склонность к утопиям. Ряд
достойных социал-демократов проявили во время войны здоровый национальный
инстинкт. Если бы правительство укрепило его вместо того, чтобы искать милости
близоруких или злонамеренных демагогов интернационалистского крыла, то, пройдя
школу войны, рабочий класс, возможно, проникся бы германским государственным
самосознанием и жил бы теперь так же хорошо, как рабочий класс Англии. Но левые
проявили черную неблагодарность по отношению к прусско-германскому государству -
лучшему из государств. Государственная мудрость и традиции Фридриха Великого и
Бисмарка были сочтены устаревшими по сравнению с воззрениями агитаторов, одни
имена которых должны были бы вызывать у немца чувство отвращения, ибо эти
двусмысленные личности не только погубили нашу страну, но в награду за это
правят ею теперь.
Таким образом, широчайшие круги нашего народа страстно боролись против любви к
истине тех, кто с самого начала говорил: Что бы мы ни делали и что бы мы ни
предлагали врагу, эта война может окончиться либо нашим полным самоутверждением,
либо нашим уничтожением.
Поскольку, однако, сами немцы вели борьбу против подобной точки зрения, наши
силы ослаблялись изнутри. Когда прошли первые несколько лет войны, враги уже
знали, что это противоречие раздирает Германию изнутри. Это придавало им большую
уверенность в победе, чем внешнее превосходство сил. Шейдеман неоднократно и
энергично отказывался от идеи победы, надеясь, что "товарищи" из враждебных
стран последуют его примеру. Он не понимал, что его речи оказывали как раз
обратное действие, и своим поведением помогал шовинистам взять верх над друзьями
мира во вражеских странах. А как отличны были настоящие аннексионисты из числа
наших врагов от тех, кого называли так в Германии.
Установление конкретных целей войны правительством и партиями большинства на
деле не помешало бы переговорам о мире с Англией, основанном на соглашении
сторон, и даже облегчило бы их. Один только немец не понимал, что разъяснение
собственному населению желательности достижения определенных целей войны
приводит к снижению требований внешнего врага.
Лишь одно настроение делает непобедимым оружие народа, ведущего борьбу за
существование. Оно заключается в словах:
Воцаришься - иль погибнешь,
Раб, униженный во прахе,
Или грозный повелитель,
Жертва или победитель,
Наковальня - или млат.
Вследствие позиции, занятой правительством и лидерами партий, массы совершенно
не знали, что подвергавшиеся таким нападкам аннексионисты не представляли
никакого иного мнения, кроме этой истины; не зная аннексионистов, они видели в
них чудовищ и осуждали их.
Депутат Кон поучал их:
Война - доход богатым
И смерть - простым солдатам.
Когда о человеке говорили: Он за продление войны, это звучало как ругательство.
Гамбетту же его народ превозносил до небес именно потому, что своим даром
затягивать войну он обеспечил своему народу более благоприятные условия мира и
что особенно важно - спас его честь и уверенность в себе - основу национального
благосостояния. Германский народ не понимал, что Англия не хотела мира,
основанного на соглашении сторон (как быстро откликнулись бы мы на любое
предложение этого рода!), а ждала лишь того момента, когда неразумие наших
обманутых масс свергнет "сторонников продления войны" и положит конец
сосредоточению сил н напряжению энергии. Целью врагов было, как теперь видят и
самые близорукие люди, добиться нашего падения. Англия не видела надобности
заключать мир, основанный на соглашении сторон, уже потому, что, учитывая
характер нашей политики и находившегося под ее влиянием руководства войной, она
могла получить такой мир в любой момент. Англия желала большего. Поэтому для
каждого настоящего немца самая затяжная борьба с минимальными шансами на успех
была предпочтительнее подчинения ее уничтожающему приговору без крайней на то
необходимости. Такое подчинение было прямой изменой народу.
Я, разумеется, не забываю ни на миг о тех ударах, которым подверглись нервы
германского народа в результате голодной блокады. Не следует недооценивать
физического и духовного воздействия этого самого жестокого из орудий войны,
инициатором применения которого в современной войне явилась Англия; это
воздействие в значительной мере оправдывает снижение сопротивляемости народа.
Тем более важной для руководителей нации и вообще для всех дальновидных
политиков, становилась задача трезвой оценки последствий блокады н применения
всех средств для поддержания и правильного направления готовности к борьбе.
Однако там, где нет воли к победе, естественно ослабевает и необходимая для
достижения ее сила.
Мой так называемый "аннекснонизм" заключался в пессимистическом и, к сожалению,
подтвержденном историей взгляде на наше политико-экономическое будущее. Я не
мог удовлетвориться утешительными надеждами на справедливый мир и Лигу Наций,
как делали это многие сограждане интернационально-капиталистического и
социалистического толка. Я спрашивал себя: как закончить войну таким образом,
чтобы германскому народу было обеспечено при его трудном географическом
положении равноправие с другими державами, обладающими естественным мировым
значением. Наше положение мировой державы потеряло бы свою искусственность лишь
в том случае, если бы мы достигли в срединной Европе положения Primus inter
pares{192}, в котором большинство европейских народов увидело бы гарантию их
собственной полной свободы. Такова была цель, стоявшая перед
...Поділитися у соцмережах
