Жанр: Мемуары
Воспоминания
...случае, из самоуничижения нашей демократии можно заключить, что я ошибался в
оценке внутренней силы нашего народа. Его экспансия разбилась не о внешние
препятствия, а об отсутствие внутреннего единства - таково мое убеждение, при
котором я останусь, несмотря ни на какой шум, поднятый историками.
У англичан же, достигших своих целей, эта чисто немецкая попытка демократии
отмежеваться от нашего прежнего стремления к мирному завоеванию положения
мировой державы может вызвать только презрение. Но будущие поколения немцев
узнают на собственном опыте, допустят ли англо-саксы индустриальный расцвет
бессильной на море Германии.
В политике существуют кабинетные ученые, которые говорят: в течение еще двух
десятилетий нам по примеру Бисмарка, избегавшего военных столкновений с Англией,
следовало повременить с постройкой флота, пока мы не достигли бы полного
превосходства на суше. Этим людям, которые стоят в сущности на точке зрения
Каприви{146}, следует обратить внимание на то, что сказал сам Бисмарк о
неизбежном расхождении между Германией и Англией и его причинах{}an". Исходя из
трехсотлетнего принципа своей политики, Англия никогда не потерпела бы, чтобы
какой-нибудь экономически сильный соперник, а тем более Германия, достиг
преобладающего положения на континенте, не говоря уже о том, являлось ли такое
положение целью, к которой нам следовало стремиться. Чем меньше боялась бы нас
Англия, тем решительнее и свободнее стала бы она противодействовать нашей
экспансии на континенте, не останавливаясь и перед войной. Поэтому уже с
девяностых годов в Англии стали отодвигать на задний план противоречия с
Францией и Россией, а противоречия с нами всячески раздувать. К 1914 году
Германия, защищенная нашим строительством флота, которое быстро пробежало
опасную зону, почти успела уже мирным путем завоевать положение четвертой
мировой державы, а Англия еще не сумела найти предлог для вмешательства. Только
совершенно исключительные промахи с нашей стороны могли доставить ей эти поводы
в столь поздний момент. Один выдающимися государственный деятель Германии назвал
наше "достижение" первоклассным дипломатическим трюком, правда, в отрицательном
смысле слова. У нас не было иного пути к мировому могуществу, кроме постройки
флота. Никакой народ не может достичь высшей ступени благополучия даром, не
может получить это благополучие в подарок. Морское могущество было естественной
и необходимой функцией нашего хозяйства, которое в области мирового влияния
оспаривало первенство у Англии и Америки, опередив все другие народы. Подобное
положение опасно и сохранить его невозможно, если налицо не имеется внушительной
морской силы, которая делает для конкурента весьма рискованной попытку
посредством войны поразить насмерть преуспевающего соперника.
Конечно, нашим немецким доктринерам трудно внушить сознание того, что развитие
заморской торговли и морского могущества происходит не по команде, а органически
вытекает из внутреннего развития народа, и что семидесятимиллионный народ,
скученный на ограниченной территории, без огромной экспортной торговли должен
буквально умереть с голоду.
6
Годы, последовавшие за визитом Холдена, принесли с собой улучшение англогерманских
отношений, которое в Германии было встречено с естественным
сочувствием, но из которого, как оказалось впоследствии, были сделаны не совсем
правильные выводы. В 1912 году наша морская политика доказала свое миролюбие,
пожертвовав третьим кораблем и, что было особенно важно, перейдя в том же году с
четырехтактного темпа на двухтактный. В военном отношении это было небезопасно,
так как увеличивало расстояние между нами и англичанами, и начиная с осени 1915
года фактически ухудшало наши шансы в случае морского сражения. Однако это
реальное доказательство нашего миролюбия, которое никакая софистика не могла
лишить его истинного смысла, приобретало политическое значение, которое принесло
нам полезные плоды и продолжало бы приносить их и в будущем, если бы июльские
события 1914 года, о которых речь шла впереди, не оборвали начавшееся
развитие{148}.
Я вспоминаю не без сожаления о тех недавних временах, когда барон фон Маршалль
был послан в Лондон. В годы, предшествовавшие принятию судостроительных
программ, Маршалль, выступая в рейхстаге в качестве министра иностранных дел,
иногда касался и морских вопросов, и один бывший чиновник министерства
иностранных дел говорит по поводу этой его деятельности, что до систематической
разъяснительной работы, развернувшейся после прихода адмирала Тирпица к
руководству морским ведомством, ни один министр не сделал столько, сколько
Маршалль, чтобы пробудить сознание политических и экономических неудобств,
связанных с отсутствием у нас флота{149}. Длительная ссылка в Константинополь
сопровождалась полным расцветом государственных способностей этого выдающегося
ума; в мае 1912 года кайзер назначил его преемником на важнейшем
внешнеполитическом посту империи графа Вольф-Меттерниха.
В отличие от своего предшественника барон фон Маршалль сразу же принялся за
тщательное изучение конкретных статистических и технических данных о соотношении
сил обоих флотов, без знания которых нельзя было вести настоящие переговоры с
Англией. В связи с этим он посетил перед отъездом в Лондон также и меня, и мы
установили в продолжительной беседе наше полное единодушие по вопросам морской
политики.
Английские государственные деятели узнали в Маршалле достайного противника по
его успешной деятельности на второй Гаагской конференции 1907 года{150}, а также
в Константинополе. Находясь в Константинополе, он имел случай изучить английскую
мировую политику в одном из важнейших для нее пунктов, и ему удалось опередить
англичан в сношениях с Высокой Портой. Его поведение в Лондоне являлось
контрастом с германской привычкой подражать англичанам и подпадать под их
влияние. Маршалль знал, что бритт становится тем вежливее, чем решительнее
отстаивает свои позиции его конкурент. Он заявил, что Германия не сможет вести
свою экономическую политику, не располагая на море силами, достаточными для
того, чтобы избавить нас от необходимости шаг за шагом отступать перед Англией.
Когда в июле 1912 года он вручал верительные грамоты в Букингэмском дворце,
король удостоил его обращения на немецком языке; Маршалль отвечал также понемецки
и тем дал присутствовавшим на приеме английским министрам возможность
проявить такое знание немецкого языка, которого не предполагал у них ни один
германский дипломат. Маршалль использовал эту торжественную церемонию, чтобы
пожаловаться на то, что под влиянием новой панической речи Черчилля по морскому
вопросу английская пресса сводит на нет значение оказанного ему радушного и
многообещающего приема: если подобные случаи будут иметь место и в дальнейшем,
его усилия будут затрачены впустую.
Как рассказывал мне очевидец - наш тогдашний морской атташе капитан Виденман,
это достойное и твердое выступление, основанное на правильной оценке положения,
произвело большое впечатление. За все время натянутых отношений между Англией и
Германией ни один германский государственный деятель не пользовался в Англии
таким почтением и уважением, и адмирал сэр Джон Джеллико выразил общее мнение,
сказав о Маршалле в разговоре с третьими лицами: he look like a tower of
confidence{151}.
Его преждевременная смерть явилась незаменимой потерей для столь бедной
государственными деятелями Германии.
Говоря о растущей готовности англичан прийти к соглашению с нами, я хотел бы
ограничиться теми явлениями, которые относятся к флоту. Первый лорд
адмиралтейства еще в 1912 году надеялся с помощью Холдена навязать нашему флоту,
который он считал "роскошью", принцип два киля против одного, а уже в 1913 году
согласился на предложенное Ллойд-Джорджем в 1908 году и мною в 1912 году
соотношение сил, равное 2: 3 (правда, в несколько измененном виде, а именно 10 :
16). Таким образом, англо-германское морское соглашение фактически было
достигнуто; поскольку мы не вносили новых законопроектов, англо-германские
морские переговоры по существу закончились и в меру человеческого разумения
яблоко раздора можно было считать устраненным{152}.
Я хотел, чтобы это развитие совершалось без помех. Надежность германской
политики была нашим лучшим оружием. Поэтому в начале 1914 года я всячески
противодействовал склонности наших тешивших себя иллюзиями политиков
переоценивать наступившее улучшение англо-германских отношений. В это время
кайзер в целях расширения заграничной службы флота, которое соответствовало
также и моим видам, намеревался потребовать дополнительных ассигнований на
строительство новых четырех легких крейсеров для подкрепления наших выросших
политических интересов в Средиземном море. Я выразил самые серьезные сомнения
насчет внезапного внесения дополнительной сметы, обоснованной подобными
мотивами, которые могли вызвать политические осложнения того же рода, как и
отправка военной миссии в Константинополь, произведенная без моего ведома и
вызвавшая во мне глубокое сожаление. Через начальника кабинета я подал прошение
об отставке, которое принято не было. Я намеревался потребовать дополнительных
ассигнований осенью 1914 года в связи с отбытием одного соединения линкоров на
всемирную выставку в Сан-Франциско{153}, а заодно испросить и средства,
необходимые для расширения службы флота в заграничных водах. По человеческому
разумению даже и в отдаленном будущем не предвиделось оснований для внесения еще
одной новеллы. Я и не думал о дальнейшем увеличении числа наших линкоров.
Напротив, я даже имел ввиду поставить вопрос о сокращении количества этих
кораблей в случае, если бы чудовищный рост их размеров не прекратился и в
дальнейшем.
В момент, последовавший за визитом Холдена, когда англичане вследствие нашего
чрезмерного стремления к соглашению льстили себя надеждой на то, что с нами
можно будет обращаться примерно так же, как с Португалией, лондонское
правительство, правда, отвергло соглашение о нейтралитете, но выразило
готовность дать обязательство воздержаться от участия в "неспровоцированной (!)
агрессии" против нас. Взамен этой ничего не значащей любезности англичане
поставили кайзеру два условия: во-первых, полную ликвидацию новеллы и, вовторых,
оставление Бетмана на посту рейхсканцлера. Кайзер формально отклонил это
требование как вмешательство в наши внутренние дела. Взаимное доверие
государственных деятелей двух народов, которые подобно русским и немцам при
правильной политике имеют много общих интересов и ничего друг от друга не
требуют, никогда не может быть чрезмерным. Когда же существуют непреодолимые
противоречия, которые удается держать в узде, но невозможно превратить в
общность интересов (таковы противоречия между немцами и англичанами), любовь к
определенному лицу не может выйти за известные пределы, не становясь
подозрительной. Несмотря на это, желание англичан было удовлетворено, и Бетман
остался на своем посту. Когда Бетман рассказал мне о вышеизложенном предложении
англичан, он прибавил, что в связи с этим меня охарактеризовали как "опасного
человека". Я ответил, что за всю мою жизнь не слышал более высокой похвалы.
В то время я еще не отдавал себе отчета в том, насколько отличен от
политического инстинкта других народов образ мыслей многих немцЕв, считающих,
что свидетельство о "безвредности", выданное государственному деятелю
иностранным противником, является для него рекомендацией также и в его
отечестве.
Начало войны
Во время Кильской недели 1914 года наш посол в Лондоне князь Лихновский сообщил,
что Англия примирилась со строительством нашего флота; о войне из-за этого флота
или нашей торговли не может больше быть и речи; отношения с Англией -
удовлетворительны, сближение с ней прогрессирует. К этому он прибавил вопрос о
том, следует ли ожидать внесения новой судостроительной программы. Мой ответ
гласил: В этом мы больше не нуждаемся.
В течение той же Кильской недели улучшение наших отношений с Англией нашло себе
выражение в том, что впервые за последние девятнадцать лет к нам в гости явилась
эскадра британских линкоров. Я угощал завтраком у себя на корабле английских
офицеров и посла Великобритании, когда пришло известие об убийстве наследника
австрийского престола. Два дня спустя английские корабли ушли. 2 июля я
осуществил свой план поездки в Тарасп для лечения. Весть об убийстве произвела
на всех нас тягостное впечатление. Ожидали, что преступление вызовет ту или иную
форму возмездия, а следовательно, и известную напряженность в европейских
отношениях. Мировой войны я не опасался. Кто решился бы взять на себя
ответственность за нее? Кроме того, наша военная разведка сообщила, что если
возможность русского нападения и существовала, то оно могло состояться не ранее
1916 года. Подозрение, что сараевское убийство было задумано с ведома царя или
Англии никому не приходило в голову.
Ежедневное чтение английских газет и сообщения моего ведомства позволяли мне
следить за тем, как утихала антигерманская травля в Англии и как улучшались наши
взаимоотношения. Правда, основное впечатление, что нас хотят отодвинуть на
задний план, не изменилось и нельзя было ни на минуту забывать, что английская
политика принципиально боролась против германского влияния. Однако в широких
английских кругах чувствовали, что момент, когда нас можно было повергнуть во
прах, уже упущен. В 1897 году хладнокровно обсуждался вопрос об уничтожении
Германской империи, не имевшей флота. Еще в 1905 году первый лорд адмиралтейства
открыто грозил сокрушительным нападением крохотному германскому флоту. В 19081909
годах боснийский кризис{154} вызвал припадок страха перед нашим флотом, но
не угрозу. Меч уже не так свободно сидел в ножнах, тон Англии был уже не так
высокомерен и груб, хотя все еще очень неспокоен.
В 1911-1912 годах - во времена Арадира и Холдена - к враждебному тону
примешивалась известная сдержанность и возрастающая осторожность. Когда в 1912
году мы отклонили последнюю попытку навязать нам английскую гегемонию,
выраженную в соотношении флотов, как 2: 1, британские министры быстро заявили о
том, что при соотношении 10: 16 строительство нашего флота будет для них
приемлемо, и во всех случаях стали оказывать нам больше уважения. В 1912-1914
годах они одобрили нашу поддержку австро-венгерской точки зрения (можно, правда,
поставить вопрос о том, насколько при этом принималось в соображение как
параллельная цель углубление русско-германских противоречий). В июле 1914 года
Англия, как мне позже стало известно, вначале не имела никакого желания
развязывать мировую войну из-за Сербии. Это, вероятно, объясняется особенно
сильным у торговых народов стремлением сохранять всеобщий мир до тех пор, пока
их собственные интересы не подвергаются опасности. Было бы ошибкой истолковывать
такое поведение дружбой к Германии. Англия воспользовалась бы всяким ослаблением
нашей бдительности, чтобы вернуть германский народ в то жалкое состояние, из
которого его вывело только государство Гогенцоллернов и Бисмарка.
При этом вследствие усиления русской мощи опасность мировой войны сделалась в
общем ближе с тех пор, как Россия примкнула к Антанте, а наша часто ошибочная
политика по отношению к ней не сумела разрядить напряжение. Вооружения России и
Франции были доведены до крайнего предела. В покровительстве этим приготовлениям
и лежавшим в их основе завоевательным планам с несомненностью выявилась вина
Англии перед историей, тем более что она сама, учитывая возросший риск войны с
Германией, стала по отношению к нам более осторожна; при неустойчивом состоянии
Европы, созданном Англией, ее более трезвое поведение уравновешивало до
известной степени возможности взрыва, заключавшиеся в Антанте.
Полвека мирного роста Германии сделали нападение на нее трудно осуществимым.
Кабинет и общественное мнение Англии все более и более стали усматривать
собственный интерес в том, чтобы допустить нас как лучших клиентов к участию в
мировом хозяйственном обороте. По мере того как Англия сживалась с этой мыслью,
в самой Германии стали отодвигаться на задний план те, кто рассматривал
английскую гегемонию как нечто установленное свыше, а германскую мощь как нечто
необычайное и непозволительное. Так же и те люди, которые больше всего
заботились о том, чтобы не "раздражать" Англию собственным флотом, теперь, видя
более вежливое обращение с усилившейся Германской империей, стали чувствовать
себя лучше в уважаемом за свою силу и хорошо защищенном отечестве{155}. Мы уже
почти пробежали через неизбежную "опасную зону" строительства флота, и наша цель
- мирное достижение равноправия с Англией - уже маячила впереди.
С нашей стороны Англия нападения не опасалась. Порукой в этом служило ей наше
невыгодное стратегическое положение в водном треугольнике, которое, правда, не
уничтожило боевой мощи нашего флота, но все же уменьшало ее и при отсутствии
сильных на море союзников делало всех ответственных немцев несклонными к
морской войне. Порукой этому служило также соотношение числа германских и
английских эскадр (пять против восьми), которое мы согласились признать нашей
конечной целью, далее - всем известное миролюбие кайзера, наипаче же всего тот
простой, но важнейший факт, что благодаря миру и посредством его мы получали
такие выгоды, которые были для нас совершенно недостижимы с помощью даже самой
славной войны.
Англия и Германия испытали на собственном опыте справедливость старой поговорки:
Si vis pacem - para bellum{156}, которую немец осознал с помощью прусских
королей лишь после многих столетий самоуничижения. Торговля и эмиграция быстро
развивались в обеих странах; население шутя несло бремя военных расходов,
которые являлись производительными в полном смысле этого слова.
На политическом горизонте появилась перспектива подлинного равновесия.
В своих беседах с немцами английские государственные деятели, конечно, не
подчеркивали тот факт, что их почтительный тон и уменьшение вероятности
британского нападения на нас были в значительной мере вызваны появлением в
Северном море нашего флота, строительство которого близилось к завершению. Само
собой разумеется, что они говорили только о собственном миролюбии и меньше
касались фактов, укреплявших это миролюбие. Теперь, конечно, англичане рады
тому, что война произошла; недаром американский посол Джерард говорил мне после
объявления войны, что он не понимает, как мы допустили ее, ибо через несколько
лет мы опередили бы Англию мирным путем. Однако в июле 1914 года англичане едва
ли могли предполагать, что руководители нашей империи не позволят германскому
флоту нанести им удар. Поэтому они думали о войне не с легким сердцем. Гениально
задуманная политика окружения, которая должна была затравить благородного оленя
- Германию, была близка к тому, чтобы потерпеть фиаско вследствие укрепления
нашего положения.
Честно послужив делу сохранения мира, я с удовлетворением смотрел на труд моей
жизни и чувствовал, что недалеко то время, когда судостроительная программа
будет выполнена и я смогу передать моему преемнику законченное здание. Этому
преемнику я хотел предоставить мелочную борьбу с властями и парламентом;
германский флот выполнил бы задачу, поставленную перед ним Штошем и мною, если
бы обеспечил своей мощью сохранение мира и свободу морей.
На протяжении своей длинной истории Германия ни когда еще не бывала в таком
почете у великих мира сего и не достигала такого расцвета, как в те дни. По
мнению опытных знатоков внешнего мира вроде князя Бюлова (см. его "Германскую
политику"), мы тогда в основном уже "перевалили через горы" и добились права на
мировое значение. Германская культура и экономика быстро наверстывали в
Восточной Азии, Африке, Южной Америке и на Ближнем Востоке то, что было упущено
нашей историей. Еще несколько лет спокойного, искусного руководства и нас было
бы уже невозможно лишить положения великого народа, ибо, как сказал Рузвельт в
1904 году: Процветание одного народа в нормальных условиях является для других
народов не угрозой, а надеждой. Случай, который в известной мере символизирует
трагизм мировой войны, сделал так, что как раз в день объявления войны нашему
лондонскому послу было прислано для подписания уже парафированное англогерманское
колониальное соглашение.
Недоброжелательства держав Антанты нельзя было ни на минуту упускать из виду.
Однако, когда летом 1914 года сербы бросили вызов Австрии, положение было вовсе
не безнадежным для германского государственного искусства. Нужно было только
действовать своевременно и открыто. Непосредственное обращение кайзера к царю с
призывом участвовать в деле возмездия обещало успех и во всяком случае сделало
бы наше политическое положение более благоприятным. Что касается Германии, то
опасность заключалась для нее не в воле к войне, а единственно в роковой
посредственности управлявших ею политиков.
5 июля 1914 года австрийский посол передал германскому кайзеру в Потсдаме личное
письмо императора Франца-Иосифа и составленный еще до покушения меморандум,
привезенные графом Гойос - начальником кабинета австро-венгерского министра
иностранных дел графа Берхтольда; как мне было сообщено в Тарасп, эти
документы утверждали, что нити заговора ведут в Белград. Австрийское
правительство намеревалось предъявить Сербии требование самого полного
удовлетворения, а в случае отказа отправить в Сербию войска.
В ответ на личное обращение австрийского императора кайзер Вильгельм, движимый
рыцарскими чувствами, обещал ему поддержку против сербских убийц. Согласно
заявлению, сделанному кайзером моему заместителю утром 6 июля в парке
потсдамского Нового дворца, он считал вмешательство России в пользу Сербии
маловероятным, так как царь, по его мнению, не стал бы поддерживать цареубийц, а
Россия еще не была готова к войне ни в финансовом, ни в военном отношении. Далее
кайзер несколько опрометчиво выразил мнение, что Франция будет удерживать Россию
вследствие своего неблагоприятного положения и недостатка тяжелой артиллерии. Об
Англии кайзер не упоминал; о возможности осложнений с этим государством вообще
не думали. Итак, сам кайзер считал серьезную опасность маловероятной. Он
надеялся, что Сербия уступит, но тем не менее полагал необходимым быть готовым
также и на случай иного исхода австро-сербской распри. Поэтому уже 5-го он
вызвал в Потсдам рейхсканцлера Бетман-Гольвега, военного министра фон
Фалькенгайна, товарища министра иностранных дел Циммермана и начальника военного
кабинета фон Линкера. На этом совещании было решено избегать мероприятий,
которые могли бы возбудить политические толки или вызвать особые расходы. Затем,
по совету канцлера, кайзер отправился в ранее намеченную поездку по Северному
краю.
Конституционная обязанность и высший долг канцлера заключались в том, чтобы
рассмотреть данное Австрии обещание с точки зрения интересов Германии и
сохранить выполнение его за собою. Канцлер одобрил решение кайзера, исходя из
предположения, что и без того поколебленное достоинство Австрии, как великой
державы, окончательно падет, если она не получит удовлетворения от жаждавшего
завоеваний сербского государства. Возможно, что на него оказали такое влияние
воспоминания о боснийском кризисе 1908-1909 годов.
Мне ничего не известно о политической деятельности кайзера во время его поездки
по Северному краю. Я, однако, имею основание думать, что он не видел серьезной
угрозы для мира. Когда кайзер считал, что миру не угрожает опасность, он охотно
распространялся о своих славных предках. Напротив, в моменты, которые он
признавал критическими, кайзер вел себя очень осторожно. Если бы он остался в
Берлине, а госаппарат продолжал функционировать нормально, то, возможно, что уже
в середине июля он нашел бы способ избежать войны, хотя его занятия внешней
политикой носили спорадический характер. Но поскольку начальник генерального
штаба, начальник морского штаба и я удерживались вдали от Берлина, дело перешло
в монопольное ведение канцлера, который сам не разбирался в общеевропейском
положении, а потому не мог определить ценность своих сотрудников из иностранного
ведомства.
Канцлер не запросил моего совета даже письменно. Опыт мировой войны позволяет
поставить вопрос о том, не следовало ли Германской империи своевременно
договориться с соседями и наследниками австро-венгерской монархии о ее разделе.
Но раз уж мы избрали противоположную политику, которая соответствовала долгу
верности и историческому развитию и поддерживала неприкосновенность габсбургской
монархии как нашей союзницы, то канцлер был прав, считая необходимым, чтобы
Сербия дала полное удовлетворение. Ошибка, совершенная в Берлине и Вене,
начинается только с выполнения задуманного шага. Несмотря на предупреждение
графа Тиссы, Бетман и Берхтольд не сумели понять, что достаточное удовлетворение
можно было получить и не угрожая вступлением австрийских войск. Таким образом,
Берлин с самого начала поставил себе двоякую цель: во-первых, поддержать
колебавшуюся Австрию в быстром и энергичном выступлении, а во-вторых,
локализовать конфликт. В случае если бы ответ Сербии был неудовлетворительным,
что считалось вероятным, Австрия должна была настаивать на удовлетворении
посредством отправки войск в Сербию, причем согласно намерению Вены,
встреченному, впрочем, скептически в Берлине, Болгарии должна была быть
предоставлена возможность примкнуть к военным операциям. Однако наряду с этим
предполагалось сделать все возможное, чтобы не дать этой местной балканской
войне распространиться на Европу. Вопреки самому ревностному стремлению канцлера
сохранить мир между великими державами мировая война все же разразилась; поэтому
возникает вопрос, каким образом, несмотря на несомненное право Австрии,
требовать от Сербии удовлетворения и ликвидации заговорщичес
...Закладка в соц.сетях
