Жанр: Мемуары
Воспоминания
...основывается почти исключительно на его
высказываниях в стиле прошлых эпох, а не на его реальных действиях и решениях и
меньше всего на его отношении к важнейшим вопросам. Кайзер считал себя обязанным
подчиняться законодательным учреждениям империи. Это с особенной ясностью
сказалось во время войны.
В беседах с кайзером я принципиально ограничивался ведомственными вопросами.
Поэтому мое влияние на него осталось весьма ограниченным и я совершенно потерял
это влияние, когда началась война и я лишился возможности говорить с кайзером с
глазу на глаз.
Постоянным гостем в Роминтене был мой предшественник - адмирал Гольман,
приглашавшийся на мои доклады наряду с начальником кабинета. Его спокойствие,
знание дела и личная беспристрастность приносили большую пользу, ибо кайзер
справедливо считал адмирала другом, пекущимся об его интересах. Если кайзер не
всегда относился так же к своим официальным сотрудникам, не уступавшим в
верности адмиралу Гольману, то, по утверждению лиц, знавших Вильгельма II в годы
его юношества, это объяснялось влиянием его воспитателя Гинцпетера,
систематически внушавшего ему недоверие к будущим советникам.
Если это верно, то хотя в будущем правителе необходимо воспитывать умение
разбираться в людях, Гинцпетер не понимал условий тогдашней прусско-германской
действительности.
В своей узкой сфере деятельности я всегда убеждался в том, что после окончания
испытательного периода полезно оказывать подчиненному безграничное доверие,
которое лишь укрепляет в нем хорошие качества. Правда, на этом пути приходится
переживать и горькие разочарования.
В роминтенском охотничьем домике образ жизни императора сближался с буржуазным;
за украшенным листьями столом подавались домашние блюда. По вечерам часто читали
вслух. К числу постоянных посетителей принадлежал полковник, командовавший
расположенным неподалеку русским пограничным гарнизоном, которого в шутку
упрашивали пощадить оленей и луга, если ему придется вторгнуться на нашу
территорию. И в самом деле, когда началась война, царь приказал не опустошать
Роминтен. "Главнокомандующий охотой" ожидал от флота охотничьей удачи. Но прошло
много лет, прежде чем он подарил мне зеленую форму, в которой охотились
придворные. Он часто брал меня с собой на охоту в расцвеченные осенью
роминтенские луга, но во время моих докладов не должно было слышаться оленьего
крика - об этом заботились мои добрые друзья - лесничие.
Императрица, постоянное присутствие которой придавало особую окраску
роминтенскому мирку, как правило, не занималась политическими вопросами. Но
когда она считала, что правильно понятые интересы супруга требуют ее
вмешательства, то действовала решительно и обычно с успехом. Я вспоминаю об этой
высочайшей особе с искренним уважением. Все, кто имел удовольствие познакомиться
с нею, считали ее характер истинным благом для страны. Когда весной 1915 года
кайзер переехал с западного фронта на восточный в связи с разногласиями,
возникшими между ним и Гинденбургом, императрица, прибывшая из Берлина, велела
прицепить в Галле свой вагон к поезду супруга, который был поражен, увидев ее на
следующее утро. Известная фотография, изображающая кайзера и Гинденбурга после
примирения в Познани, была заснята ею.
Возможно, будет неправильно сказать, что в послебисмарковской Германии не
хватало независимых натур. Все же Холден правильно оценил трагическую сторону
нашей работы, когда заявил в 1912 году после посещения Германии: По сравнению с
прежним временем в Берлине бросается в глаза недостаток характеров. Почти
религиозная преданность монархии, которую породила личность Вильгельма I, не
мешала свободному выражению мнений и формированию деятельных характеров, но под
влиянием кабинетов она выродилась потом в простое послушание.
В тяжелых испытаниях, которые пережила Германия в наши дни, ей недоставало той
мужественной силы, которая проявилась в 1866 и 1870 годах и даже в 1848 году
(возможно, впрочем, что эта сила просто не могла действовать там, где было
нужно).
Глава четырнадцатая
Морское ведомство и внешняя политика
Общественное мнение нередко составляло себе неточное представление о системе
управления государством. Бисмарковская имперская конституция не создала
имперского министерства. В прусском министерстве, членом которого я был, вопросы
внешней политики почти никогда не рассматривались. Империей же руководил один
человек, под начальством которого стояли главы ведомств в качестве подчиненных,
а не коллег. Имперский канцлер мог сам отдавать распоряжения по вопросам морской
политики даже через голову начальника ведомства и даже наперекор его воле, хотя
морскому ведомству была присвоена известная доля принадлежавшего императору
права верховного командования. К тому же, несмотря на закон о правах чиновников,
кайзер мог затруднить выход в отставку главе ведомства, являвшемуся офицером, да
и сам вопрос о кабинете терял свое значение при слишком частом возбуждении его.
От канцлера, стоявшего в данный момент у власти, зависело, будет ли он
привлекать своих "заместителей" - статс-секретарей - к участию в работе или
оставит их в неизвестности относительно основных черт своей политики.
Монархический характер должности канцлера, скроенной Бисмарком на собственный
рост, заключал в себе то неоценимое преимущество, что облегчал выдающейся
личности непосредственное вмешательство в ход дела. Зато при менее
исключительной личности канцлера имперское министерство могло бы посредством
коллегиального рассмотрения основных вопросов легче предупредить возможные
ошибки или глупости. Однако изменение в порядке решения дел непременно
предполагало либо более благосклонное отношение рейхстага и союзных государств к
идее имперского министерства, либо необычное, пожалуй, самоотречение со стороны
человека, который после кайзера сосредоточивал в своих руках всю полноту власти.
Общественность обычно предполагала гораздо большую внутреннюю солидарность и
гораздо более живой обмен мыслями между отдельными министрами, чем это имело
место на самом деле, и была бы очень удивлена, если бы узнала, как случайна и
ненадежна была та информация, которая в течение серьезных предвоенных лет
поступала в столь важное в политическом отношении ведомство, как морское.
Правление князя Бюлова внушало мне совершенно иное чувство уверенности, чем
впечатлительная и подозрительная натура его неопытного во внешней политике
преемника. Во время войны монархический характер должности канцлера приобрел
оттенок гротеска, ибо канцлер, не справляясь с мнением морских властей,
добивался таких приказов флоту, которые практически были вообще невыполнимы.
Число политических вопросов, которыми мне приходилось заниматься, в этих
условиях было невелико. Так, например, я не принимал участия ни в переговорах об
островах Самоа (1899 г), ни в переговорах с Англией, происходивших в конце века,
ни во вмешательстве в марокканские дела. Я уже указывал, что меня обошли и при
отправке эскадры в Манилу (1898 г). Что касается экспедиции в Китай, то я
высказывался против отправки туда Вальдерзее с 24 000 человек, ибо посылка целой
армии могла быть неправильно истолкована, а для достижения реальной цели было
достаточно морской пехоты, уже готовой к отплытию. Однако в высших сферах
следовали лозунгу: Теперь должен решать потсдамский учебный плац.
Когда меня приглашали высказывать мои политические взгляды, я советовал: 1)
всячески сохранять мир, благодаря чему мы ежегодно выигрывали, тогда как в
случае войны мы могли бы выиграть мало, зато рисковали потерять все и 2)
избегать всяких инцидентов, которые могли произойти вследствие грубостей,
особенно невыносимых для англичан, или вследствие вызывающего образа действий.
Упрочение же нашего юного мирового могущества я усматривал в политике равновесия
на море. Поэтому я сожалел о том, что мы связали себя с Австро-Венгрией на жизнь
и на смерть, хотя эта держава не имела никакого значения на море, а также взирал
не без опасений на нашу балканскую и восточную политику, которая несла для нас с
собой опасность запутаться во второстепенных вопросах из романтических
побуждений. То, что Англия при случае советовала нам использовать для своей
экспансии этот черный ход, только укрепляло нас в указанном убеждении. Мы должны
были, напротив, сосредоточить все свои силы на том, чтобы держать для себя
открытым парадный ход в мир - Атлантический океан, хотя необходимая для этого
предпосылка - прочный мир на материке - при наших тогдашних отношениях с
Францией всегда мог быть нарушен. Я не считал нас достаточно сильными для того,
чтобы одновременно с затруднениями, которые испытывала наша политика вследствие
соперничества с Англией на мировом рынке, заниматься еще Багдадской дорогой,
сулившей гораздо меньше пользы для общих интересов народа, чем для отдельных
хозяйственных предприятий. В особенности же я боялся того, что если наша
политика не будет направлена на самое существенное, то мы потеряем доверие тех
держав, от которых, по моему убеждению, зависело положение: России и Японии.
Развитие принципов Бисмарка, касающихся наших отношений с Россией, применительно
к современным условиям было, по моему мнению, главным условием успешной внешней
политики. Мы должны были установить пункты, в которых неизменные интересы России
не сталкивались с такими же интересами Германии, и пойти России навстречу. Мне
неизвестно, была ли предпринята хоть одна энергичная попытка в этом направлении
до войны; об одной акции, предпринятой во время русско-японской войны и с самого
начала не сулившей успеха, я буду говорить ниже.
Обычно же наши начинания сводились к встречам монархов, которые, правда, имели
известное значение для поддержания старых династических традиций. Однако другие
средства, например использование прессы, не применялись. Стремление Российской
империи к земельным захватам даже и после образования Антанты неизбежно
сталкивалось с путями развития британского могущества. А тут мы еще самым
несчастным образом вклинились с нашей линией Берлин-Константинополь-Багдад{98}.
За отказом от договора перестраховки (1890 г) последовало заключение франкорусского
союза. Нарастал панславизм, своим острием обращенный против Австрии и
нас. Все же сохранились еще многообразные и крепкие традиции русско-германской
дружбы и общие интересы. Особенно существенной опорой являлся для нас царизм.
При том положении, которое сложилось после отказа от договора о перестраховке, я
был убежден, что возможность побудить Россию к настоящему союзу с нами наступит
не ранее, чем она станет осуществима через посредство Японии.
Во время русско-японской войны, 31 октября 1904 года, я присутствовал на
заседании у канцлера, на котором фон Гольштейн высказался за то, чтобы вслед за
шагами, предпринятыми кайзером, России было послано предложение вступить в союз
с нами. По мнению Гольштейна, военное давление соединенных сил России и Германии
побудило бы также и французов вступить в столь желательную саму по себе коалицию
континентальных держав. Присутствовавший на заседании граф Шлиффен стал на чисто
военную точку зрения. Он считал, что в случае возможного похода на Францию
Россия всегда могла бы мобилизовать еще несколько армейских корпусов. Я заметил,
что в этом случае, как и при обсуждении китайской экспедиции, благородный,
скупой на слова и столь авторитетный в своей области стратег обнаружил некоторое
пренебрежение к несолдатскому образу мыслей, впрочем, я, как и статс-секретарь
по иностранным делам барон фон Рихтгофен, считал психологический расчет
Гольштейна неправильным. Я сомневался в том, что принятый под дулом револьвера
союз мог заставить французов мобилизовать свои силы ради наших интересов. Равным
образом и в 1911 году я полагал, что холодный душ, которым Кидерлен-Вехтер еще
раз окатил Париж, уже не соответствовал задачам момента. На упомянутом заседании
1904 года я выразил также сомнение в том, что присоединение к нашей армии двух
или трех русских корпусов действительно усилило бы ее и с особой настойчивостью
подчеркивал, что союз с Россией вместо ожидаемого успеха, заключавшегося в том,
чтобы предохранить нас с помощью Парижа от военных замыслов Англии, напротив,
только усилит существовавшую тогда опасность войны. В случае же войны с Англией
при нашем еще не развитом флоте, к тому же лишенном тогда поддержки русского
Балтийского флота, нам пришлось бы расплачиваться нашей внешней торговлей и
колониями, а в таких условиях достигнуть удовлетворительного мира с Англией было
бы очень трудно. Г-н фон Гольштейн упорно защищал свой план. На следующий день я
послал Рихтгофену следующее письмо: Берлин, 1.11.04.
... Я еще раз продумал сложный вопрос, которым мы занимались вчера у г-на
рейхсканцлера, и мне стало еще более ясно, что польза от союза с Россией в
случае войны на море равна для нас нулю, о чем я говорил выше, и что даже в
сухопутной войне он не имел бы большего значения. Ибо даже если в самом лучшем
случае русские раскачаются и дадут нам для похода на Францию несколько армейских
корпусов, то польза от лишних 100 000-200 000 человек в войне миллионов будет
невелика и возможно, что усложнение работы нашего военного аппарата, вызванное
проникновением в него русских элементов, вообще сведет ее на нет. Косвенная же
выгода от подобного союза, заключающаяся в обеспечении безопасности нашей
восточной границы, по-моему, и без того гарантируется нынешним положением
России. С каждым месяцем русско-японской войны это становится все очевиднее. Но
и после войны Россия так долго не сможет предпринять наступление на запад, что в
вопросах большой политики мы сможем считать нашу восточную границу фактически
неугрожаемой. На этой границе мы сможем обойтись одним ландвером. При этом я не
принимаю в расчет того, что личность царя делает весьма маловероятным
вмешательство России в войну Германии против Англии и Франции, и оставляю
открытым вопрос о том, не могли ли бы мы добиться от царя обещания сохранить
нейтралитет, даже не заключая с ним союза, а исходя из существующих
дружественных отношений.
Важнее всего то, что союз с Россией не принесет нам реальных, то есть военных,
выгод.
В то же время не подлежит сомнению, что союз с Россией усилит для нас опасность
военного столкновения с Англией. Для этого достаточно, чтобы плавание русских
аргонавтов сопровождалось новыми инцидентами, вроде недавно урегулированного
Гулльского. Чтобы измерить указанное усиление опасности, представим себе на
минуту, что общественность узнает о заключении русско-германского союзного
договора; разве в этом случае вся ярость английского общественного мнения не
обрушится исключительно на нас? Мысль о союзе с Россией базируется исключительно
на желании оказать на Францию такое давление, чтобы она всячески старалась
удержать Англию от войны с нами. Помощь же России будет выражаться лишь в
трактате, заключенном при подобных обстоятельствах, то есть в клочке бумаги, а
не в реальных ценностях. Фактически желаемое "давление" на Францию может оказать
лишь угроза войны со стороны Германии. Но для этого на сегодняшний день не нужен
союз с Россией. Мы настолько сильны и свободны, что можем сделать это в любой
момент; таким образом, усиление опасности войны с Англией, которым чреват
подобный союз, отнюдь не является для нас необходимым.
Наконец, остается сомнительным, чтобы посредничество Франции смогло удержать
властителей Англии от войны с нами, если они действительно захотят ее, не говоря
уже о том, что французы, конечно, не вложат душу в свое посредничество. Но если
бы это случилось и Англия отказалась от войны с нами, то тем грубее и энергичнее
стала бы она натравливать на нас Японию, а насколько я понял из проекта
договора, наше столкновение с одной Японией по окончании нынешней войны не
явилось бы casus foederis{99} для России. Вести же войну с Японией без сильных
на море друзей и имея за спиной враждебную Англию мы не можем. Таким образом, и
в этом случае союз с Россией не даст нам ничего существенного. Если же взять,
наконец, наиболее интересующий нас случай (Англия одна объявляет нам войну, и
Россия должна выступить на нашей стороне), то существующий сейчас двойственный
русско-французский союз, направленный против нас, стеснит свободу наших действий
по отношению к Франции, помощь же России не будет играть для нас никакой роли.
Положительное значение для дела мира имело бы только заключение подлинно
оборонительного союза Германии, Франции и России против Англии, но эта цель не
может быть достигнута с помощью предложенной акции.
Приведя эти соображения, касающиеся лишь важнейших вопросов, я хотел бы уточнить
свою точку зрения, предложив энергично поддерживать дружбу с Россией, особенно
личные отношения императоров, но не заключать с ней договора и выжидать развития
событий. В общем выигрыш времени и строительство флота являются нашими
важнейшими политическими задачами.
Поскольку высокая политика является высшей сферой и я участвовал в рассмотрении
этого вопроса лишь как посторонний, я обращаю к вам эти строки с просьбой
разъяснить мою точку зрения г-ну рейхсканцлеру.
Предложение о заключении союза, которое хотя и соответствовало вполне моим
принципиальным воззрениям, но в тогдашний острый момент войны казалось мне
опасным, было сделано. Как сообщил мне впоследствии Гольштейн, Россия отнеслась
к нему холодно. Я предполагаю также, что русские министры уже тогда использовали
наше предложение в своих отношениях с западными державами и сумели извлечь из
него пользу.
Сам Николай II был настроен в пользу Германии. Общественность составила себе
ложное представление о царе, как и о многих политических факторах и деятелях.
Это был честный, лично бесстрашный человек со стальными мускулами, в котором
сознание своего достоинства самодержца соединялось с корректной привычкой
немедленно передавать соответствующему чиновнику все представляемые ему
политические вопросы. Николай II особенно стремился уйти в тишину частной жизни.
Вот почему он так любил Вольфсгартен в Гессене, где ничто не было ему так
приятно, как отсутствие посетителей; по тем же причинам он так охотно бывал на
кораблях германского флота, где, свободный от пут своего сана, он чувствовал
себя человеком среди людей и держал себя с нами открыто и любезно.
Но среди своих он походил на пленника. Когда во время встречи в Свинемюнде (1907
г) мы пошли навстречу ему (было условлено, что мы останемся на якоре, а царь
пройдет на своей яхте между кораблями флота, но кайзеру захотелось выйти
навстречу царю), мы встретили его на траверзе Кольберга. Несмотря на сильное
волнение, кайзер велел спустить шлюпку и направился к яхте русского царя, что
сами русские считали невозможным. Но яхта продолжала держать по ветру и терпеть
килевую качку. Мы не могли понять, почему они поступили так; ведь
элементарная помощь судна идущей к нему лодке состоит в том, что оно
поворачивается и своим корпусом закрывает лодку от ветра. Пока мы обходили яхту
с кормы, кайзер крикнул царю: Niki, won't you make a lee{100}. Мы видим, как
царь, одетый еще в куртку, пытается отдать распоряжения. Когда мы подходим к
борту, то замечаем, что команда уже выстроена для смотра. Но трап, по которому
должен был подняться кайзер с обычными церемониями, не спустили. Нам оставалось
только подойти к носу, откуда свешивался матросский шторм-трап. Кайзер выходит
из себя. Мы видим, как царь, также сильно возбужденный, бросается на нос, в то
время как огромные парни неподвижно стоят, вытянувшись в струнку; русские
сановники - Ламсдорф, Бенкендорф, Фредерикс и другие остаются у неспущенного
императорского трапа. Подъем на яхту был трудным и небезопасным для кайзера. Нам
не бросили даже каната. Навстречу кайзеру пошел один царь; все остальные застыли
в мертвенном молчании, ибо парад уже начался, наше появление не было
предусмотрено, и ни один из командиров (к моему удивлению, их оказалось двое) не
взял на себя, несмотря на просьбы нашего морского атташе, ответственность за
необходимое распоряжение, которое у нас сделал бы вахтенный офицер.
Весь этот день царь был в дурном настроении из-за описанной сцены. Когда он
появлялся в русском обществе вместе с кайзером, ему вообще было не по себе,
возможно потому, что кайзер тотчас же становился естественным центром всякого
кружка и, одевая русский мундир, вращался среди русских совершенно как русский.
Царь же, в характере которого при слабой инициативе была заложена чисто русская
сила пассивного сопротивления, чувствовал себя отодвинутым на второй план.
Политическая и светская инициатива неизменно исходила от нас. Я всегда старался
поддерживать весьма энергичные в своем роде попытки кайзера установить хорошие
отношения с Россией и пользовался особым благоволением царя, хотя его характер
отличался большой сдержанностью.
В 1903 году кайзер послал меня к царю в Петербург с деликатным поручением,
которое я не передал, так как англофильски настроенная императрица не оставляла
меня наедине со своим супругом (будущее показало, что я поступил правильно). Я
не могу судить, являлась ли эта красивая женщина выдающейся и в духовном
отношении; во всяком случае, по моим наблюдениям, она не очень беспокоилась о
своей германской родине. Я воспользовался своим визитом, чтобы предостеречь царя
против восточно-азиатской опасности, которую я считал весьма серьезной, учитывая
известный мне декоративный характер русского восточно-азиатского флота. Николай
II, который не выносил японцев, ответил, что считает опасность преувеличенной,
ибо он настолько силен, что японцы ничего уже не могут сделать. В наших
собственных интересах я сожалел о том, что русско-японская война не была
предотвращена, и уже 2 октября 1904 года, когда в широкой публике еще
рассчитывали на победу русского солдата, я указал канцлеру на опасность, которая
возникнет для нас, если в случае поражения русских наша позиция в Циндао
окажется аванпостной. Мы не могли подражать той наглости, с которой англичане
поддерживали японцев во время войны, но даже в рамках нейтралитета нами было
оказано словом и делом больше услуг русскому флоту, чем французами. Однако когда
адмирал Рожественский перед своим отплытием с русским Балтийским флотом просил о
том, чтобы его сопровождал тогдашний германский морской атташе фон Гинце, кайзер
отклонил эту просьбу как несоответствующую нейтралитету. Между тем уже после
начала войны английские команды привели в Японию построенные для нее в Италии
крейсеры "Касуга" и "Нисин", английские офицеры играли очень активную и
значительную роль в штабе адмирала Того как при Порт-Артуре, так и в Цусимском
проливе. В морском сражении близ Порт-Артура Того, положение которого сулило
мало успеха, собирался было уже прервать бой, но англичанин, находившийся при
штабе, убедил его держаться дальше, и вскоре затем русский адмиральский корабль
"Цесаревич" получил смертельный удар. После этого поражения, которому русские
обязаны англичанам столько же, сколько японцам, британское влияние стало брать в
России верх над германским. Вернувшись из японского плена, Рожественский в
разговоре с фон Гинце объяснил это русским народным характером: Тому, кто
помогает русскому и относится к нему по-дружески, он дает пинка, ибо смотрит на
себя, как на холопа; тому же, кто потчует его кнутом, он целует полу
одежды{101}. Несмотря на то, что в 1907 году Россия уладила свои отношения с
Англией, я остался при том мнении, что царизм не представляет собой серьезной
угрозы для нашего будущего.
Однако морское ведомство не закрывало глаза на рост воинственных настроений в
русских сферах. Г-н фон Гинце, который благодаря своей ловкости затмевал при
петербургском дворе германского посла, вскоре после японской войны сообщил о
признаках враждебного отношения к Германии в русской армии, но Потсдам осудил
его за это. Все же не следовало преувеличивать опасность со стороны русской
военной партии, великих князей с их парижскими приятельницами и панславизма,
хотя и необходимо было противодействовать им всеми средствами. Наша балканская
политика 1908-1914 годов, в особенности же посылка военной миссии в
Константинополь, возбуждала во мне сомнения.
Николай II, который в одной из последних бесед со мною сказал по собственной
инициативе: Гарантирую вам, что я никогда не буду воевать с Германией, в 1914
году также не желал войны с нами. Я оставляю в стороне вопрос о том, в какой
мере нам удалось бы подавить влияние воинственных кругов Петербурга посредством
более правильного отношения к царю и сербскому вопросу в июле 1914 года. Война с
Россией была кардинальной ошибкой нашей политики, и скорейшее заключение мира с
царем должно было служить целью государственного искусства, стремящегося к
победе. Заключение мира было, безусловно, затруднено выступлением Турции на
нашей стороне и невыполнением гинденбургского плана кампании 1915 года. Но всетаки
еще в 1916 году можно было заключить приемлемый мир, когда царь, чувствуя,
что его трон заколебался, поручил Штюрмеру вести с нами переговоры. Стремлению
Бетман-Гольвега свалить свои политические ошибки на военное ведомство
соответствует и то, что он старался приписать самую непонятную из этих ошибок -
прокламацию к полякам от ноября 1916 года{102} - генералу Людендорфу. Между тем
уже на одном из заседаний кабинета зимой 1915/16 года Бетман указал на такое
решение польского вопроса как на самое целесообразное. После заседания я сказал
одному из своих коллег, что если подобное выступление примет серьезную форму,
министерство должно решительно высказаться против него. После моего ухода в
отставку я незадолго до принятия решения относительно Польши посетил генералгубернатора
фон Безелера и частным образом высказал ему свое мнение о
нецелесообразности и роковой опасности этого шага; мне было ясно, что этим не
только создается новый враг для Германии, но и устраня
...Закладка в соц.сетях
