Жанр: Мемуары
Мемуары
...нной территорией Восточной Карелии с предыдущей осени
осуществлял временный исполнительный орган во главе с полковником
В.А.Котилайненом. В течение [411] января 1942 года управление обрело окончательную
форму; всю оккупированную территорию, за исключением прифронтовых участков,
оставшихся под наблюдением фронтовых командиров, объединили в одну
административную единицу и подчинили начальнику военной администрации, штаб
которого находился в Петрозаводске. Начальником военной администрации назначили
опять-таки полковника Котилайнена.
Прежде чем вернуть генерала Хейнрихса на пост начальника генерального штаба, я
командировал его в германскую Ставку, находившуюся в Восточной Пруссии, чтобы он
познакомился с воззрениями немцев на их последние крупные неудачи и разузнал, каковы
их ближайшие планы.
По возвращении генерал Хейнрихс рассказал, что катастрофа, произошедшая в центре
восточного фронта, произвела на Ставку огромное впечатление. Когда он посетил
Гитлера, тот, возложив ответственность за провал на ненадежные сообщения
метеорологической службы, заявил, что вражеская пропаганда слишком преувеличивает
неудачи. По словам Гитлера, общее число обмороженных не более нескольких десятков, а
не тысячи, как утверждает пропаганда. Рейхсканцлер заявил также о своей уверенности в
том, что горький опыт, показавший непригодность некоторой части военной техники
действовать в условиях жестокого мороза, явится стимулом к новым усилиям, с помощью
которых трудности будут преодолены и путь к окончательной победе будет расчищен.
Фронты с юга и с юго-востока от Ленинграда будут восстановлены в прежнем виде.
Начальник генерального штаба генерал-полковник Гальдер произвел впечатление весьма
уставшего и подавленного человека. По его высказываниям, военный поход в Россию стал
для немцев непомерно дорогим. Одним из решающих факторов, повлиявших на это, он
считает боевой дух русских, который наряду с превосходством в живой силе принес успех.
В конце января 1942 года меня посетил президент республики, чтобы обсудить
сложившуюся ситуацию. Особо остро стоял вопрос со снабжением, поскольку наша
страна в плане продуктов питания в огромной степени зависела от Германии. Урожай
был слабым, и, кроме того, уборка его страдала оттого, что женщинам, оставшимся
одним, было трудно выполнять все обязанности по хозяйству. На западе у нас была связь с
одной только Швецией. Нам требовалось во что бы то ни стало [412] сохранить свою
независимость от Германии и свободу действий, но в то же время мы должны были
действовать так, чтобы не нанести вреда импорту продуктов питания. Коснувшись общей
военной ситуации, я заметил, что моя вера в способность Германии успешно завершить
войну поколеблена, поскольку выяснилось, как слабо немцы подготовились к зимней
кампании, и я бы не считал совершенно невозможным их полное поражение на восточном
фронте.
Во время беседы мы коснулись также деятельности посла СССР в Стокгольме: было
известно, что через шведского министра иностранных дел Гюнтера она зондирует
возможности установления контактов с Финляндией. Президент Рюти и я пришли к
единому мнению, что в настоящий момент одна лишь ситуация с продовольствием, не
говоря уже о факторе военной мощи Германии, делает невозможным встречный выход на
русских. Этот факт вражеская пропаганда, несомненно, использовала бы в своих
интересах, что могло бы привести к конфликтам с немцами.
В начале февраля на повестку дня вновь встал вязкий спорный вопрос о Мурманской
железной дороге. Несколько раньше генерал горных егерей Дитл был назначен
командующим немецкими войсками в Лапландии, которые сейчас были сведены в 20-ю
горную армию со штабом в Рованиеми. Во время встречи со мной генерал Дитл
настойчиво пытался добиться решения о проведении совместной операции, в результате
которой финская армия должна была бы захватить город Сороку на берегу Белого моря.
Но это было лишь мечтой, которую я был вынужден отвергнуть.
Прошло несколько дней, и я получил письмо генерал-фельдмаршала Кейтеля, в котором
тот опять повторил это предложение и одновременно сообщил, что для поддержки
операции будет выделено большое количество самолетов. Мое отрицательное отношение
к предложению Кейтеля базировалось на том, что я считал его опасным как с военной,
так и с политической точки зрения. Хотя я полагал, что возможности перерезать
мурманскую дорогу существуют - например, в каком-нибудь пункте южнее Сороки, -
все же такая операция стала бы для нас прологом заведомо проигрышного сражения.
Русские, несомненно, приложили бы все силы для восстановления перевозок через
Мурманск, а немцы не смогли бы оказать нам эффективной помощи, ибо их базы
находились далеко [413] отсюда. Моя позиция относительно предложения немцев об
участии наших войск в операциях против Мурманской железной дороги оставалась
отрицательной, и об этом, приехав в Хельсинки, я сообщил президенту Рюти. После того
как президент сказал, что он придерживается того же мнения, я послал генералфельдмаршалу
Кейтелю письмо с отрицательным ответом.
Единственным перемещением фронта, которое можно было считать на этом направлении
необходимым, было выдвижение вперед позиций в полосе Ругозеро-Маселькя,
необходимое для сокращения линии фронта. Это мероприятие предложил осуществить
главный квартирмейстер генерал-майор Айро, сообщив, что большая часть войск,
необходимых для этой операции, находится на выгодных исходных рубежах. В
соответствии с разработанным им планом операции, позиции следовало перенести вперед
на уровень станции Парандово, находящейся между Петрозаводском и Сорокой, всего
лишь на расстоянии 50 километров от Мурманской железной дороги.
Но и этот план я был вынужден отвергнуть, поскольку считал, что русские даже в столь
узкой операции усмотрят стремление перерезать Мурманскую железную дорогу.
Учитывая политическую роль такой попытки, я хотел все же довести мою точку зрения до
сведения президента республики. К моему огромному удивлению, вскоре после нашей
встречи я получил от него длинное письмо, в котором он излагал абсолютно то же самое,
что я говорил ему и на основании чего выступал против наступления в этом щепетильном
направлении. Это письмо фигурировало среди документов на суде над военными
преступниками. Посторонний наблюдатель легко может составить мнение о том,
рассматривает или отвергает президент в этом письме соображения, высказанные мною
по поводу вышеупомянутого маневра. В действительности же президент Рюти и я, как во
время нашей встречи 24 марта, так и позднее, придерживались единого мнения, что нет
никакой необходимости проводить операцию против Мурманской железной дороги.
Поэтому слова президента, сказанные им на суде над военными преступниками: "24
марта 1942 года главнокомандующий посетил меня в Хельсинки и предложил план этого
военного маневра, заявив, что сначала наступление поведется только на Парандово;
одновременно он сообщил, что войска, в [414] основном, уже находятся на исходных
позициях..." - следует рассматривать как результат недопонимания или же
забывчивости.
В это время генерал Эрфурт, явно по инициативе генерала Дитла, вновь поднял вопрос о
подчинении мне немецких войск, действовавших в Лапландии, но и на этот раз ему
пришлось удовольствоваться ответом, что эта идея меня не интересует, о чем я и просил
доложить шефу. Об иной позиции не могло быть и речи уже из-за огромного интереса,
который немцы проявляли к планируемому наступлению на мурманскую дорогу. Если бы
за осуществление этой затеи отвечал финский главнокомандующий, вне зависимости от
того, чьи войска участвовали бы в операции, финские или немецкие, Финляндия несла бы
ответственность за саму операцию и за ее политические последствия. Кроме того,
следовало учитывать и то обстоятельство, что в подчинение командующего лапландской
немецкой армией входила норвежская прибрежная полоса Северного Ледовитого океана.
Если генерал Дитл оказался бы подчинен мне, я стал бы ответственным за военные
мероприятия немцев на этой территории Норвегии, куда они пришли не как братья по
оружию, а как оккупанты на правах победителей.
Вторая инициатива немцев, касавшаяся предприятия, проводимого в интересах
Финляндии, а именно - возвращения островов Финского залива Готланда, Лавансаари и
обоих Тютярсаари, - напротив, встретила у нас понимание. От Готланда русские уже
однажды отказались в связи с их уходом с мыса Ханко, и после этого островом овладело
небольшое финское подразделение. В начале января 1942 года русские внезапной атакой
вновь захватили Готланд и с того момента прочно удерживали его.
Вскоре стало ясно, что немцы испытывают недостаток в войсках и что на их участие в
планировании этой операции рассчитывать нельзя. Острова надо было освобождать
только своими силами. Если Готланд окажется в наших руках, там можно будет
расположить важную для обороны столицы и Южной Финляндии наблюдательную
станцию, а русские потеряют базу легкого флота. 9 марта я принял решение о
наступлении на Готланд и острова Тютярсаари.
Овладение Готландом было трудной и сложной задачей. Расстояние от ближайшего
опорного пункта города Котка до [415] острова составляло сорок километров, к тому же
окружавшее его тонкое ледяное поле протяженностью 20 километров, казалось, лишало
нас возможностей осуществить нападение внезапно. А именно внезапность и нужна была
для успеха операции. Необходимо также было учитывать возможность того, чтобы у
подразделений лыжников после долгого ночного перехода оставались бы еще силы
подняться на скалистый берег Готланда и по глубокому снежному покрову проникнуть в
горную местность, которая, по всей видимости, была полна укреплений. Если с рассветом
атакующие войска все еще находились бы на льду, подверженные нападению с воздуха и
огню защитников острова, попытка могла бы закончиться поражением. На наши расчеты
большое влияние оказал тот факт, что мы ничего не знали о численности гарнизона на
Готланде: эти данные невозможно было получить ни с помощью разведки, ни
наблюдением с воздуха.
Руководить атакующими частями я поручил командиру 18-й дивизии генерал-майору
Паяри, способностям тактического мышления и крепким нервам которого я доверял
полностью. 10 марта генерал-майора Паяри пригласили в Ставку, где я поручил ему
разработать план наступательной операции, которая должна осуществиться силами как
минимум трех батальонов. В тот же день был отдан приказ о создании группы "Р" и ее
задаче. В наступающих подразделениях, в которые вошли войска морской пехоты и
некоторое количество армейских сил, было много бойцов, воевавших под руководством
Паяри во время Зимней войны, которые безгранично доверяли своему командиру.
После утверждения плана наступления я 18 марта побывал в Котка, где тщательно
проверил подготовку к операции и дал генерал-майору Паяри некоторые дополнительные
указания. Наступление было назначено в ночь с 26 на 27, когда луна была на ущербе.
За сутки до начала наступления войска вывели во внешние шхеры, откуда обоз на лошадях
еще до наступления темноты отправился в путь, чтобы соединиться с войсками, часть
которых намеревались переправить на автомашинах. Несмотря на то, что личный состав
был в белых маскхалатах, а лошади и груз покрыты белыми покрывалами, противник,
видимо, догадался о происходящем, судя по переданному из Кронштадта по радио сигналу
тревоги, который нам удалось перехватить. [416]
Главный удар в наступлении наносился 27 марта в 3.30 утра на западный берег Готланда.
В момент атаки разыгралась дикая снежная буря, продолжавшаяся долго и днем. Она
окутала войска непроницаемой оболочкой. Как и ожидали, бой был жестоким. Защитники
острова, а их насчитывалось всего около шестисот, бились очень отважно и упорно, а
наступавшей стороне необходимо было еще преодолевать и огромные снежные сугробы, и
труднопроходимые условия местности. К вечеру центральная часть острова пала. Бои шли
теперь на его южном и северном берегах. Оставшимся в живых защитникам северного
берега Готланда на следующую ночь удалось отступить на остров Лавансаари.
По окончанию снежной бури в действие с той и другой стороны вступила авиация.
Несмотря на эффективную поддержку с воздуха и на то, что большое число самолетов
противника было в этот день сбито, наши войска несли чувствительные потери от
бомбардировок. На следующий день воздушные налеты продолжались, но они обошлись
русским еще дороже. У финской авиации поистине был день победы: наши летчики сбили
24 самолета противника. Бои за южную часть Готланда продолжались до вечера 28 марта,
когда последние защитники острова сложили оружие.
Вскоре после овладения Готландом наши войска захватили и острова Тютярсаари.
Контрнаступление на Большой Тютярсаари отразили с помощью немцев, пришедших на
помощь из Эстонии. Наступление на остров Лавансаари, которое немцы решили провести
своими силами, так и не было осуществлено, поскольку обострилась обстановка юговосточнее
Ленинграда, что вынудило немцев перебросить туда войска, приготовленные
для наступления на остров. Лавансаари так и остался в руках русских.
В приказе, в котором было высказано особое признание заслуг наших летчиков, я объявил
благодарность героическим войскам, принимавшим участие в освобождении Готланда, и
в первую очередь отважному руководству этой трудной операцией.
17 марта мне была оказана честь еще раз приветствовать у себя в Ставке шведского
принца Густава Адольфа. Он приехал, чтобы вручить мне по поручению короля Швеции
меч Большого Креста рыцарского Ордена меченосцев. После торжественной церемонии я
в краткой речи попросил передать мою благодарность Его королевскому высочеству за
награду, которую со [417] времен походов Наполеона не получал ни один из воинов, и
подчеркнул, что эта честь оказана не только мне лично, но всем оборонительным силам
Финляндии. Затем последовал свободный от формальностей обед, во время которого
присутствовавшие смогли увидеть в наследном принце Швеции естественного, бодрого
офицера и хорошего друга нашей страны. После обеда начальник генерального штаба
доложил принцу об операциях, проведенных восточнее Ладоги, с которыми Густав
Адольф знакомился во время своего прошлого визита.
Еще в первые месяцы года по сообщениям о военнопленных и о состоянии их здоровья я
смог убедиться, что смертность в некоторых лагерях увеличивается, а когда познакомился
с этим более подробно, мне стало ясно, что необходимо принять меры по улучшению
питания военнопленных. Хотя причиной смерти в большинстве случаев было изначально
плохое состояние здоровья пленных, все же перед нами встала задача, пренебрегать
решением которой было нельзя.
Во время многочисленных бесед с главным армейским врачом и главным интендантом я
изучал возможности увеличения питательной ценности пайков и одновременно глубже
вникал в актуальные вопросы здравоохранения.
Во время трудной зимы 1941-42 годов мы вынуждены были сокращать даже пайки наших
солдат, а состояние с продуктами питания для гражданского населения вообще было
тревожным. Понятно, что в этих условиях военнопленным, число которых достигло 47000,
мы не могли выдавать достаточно больших пайков. Несмотря на это, я потребовал
принятия мер для улучшения их положения. В качестве примера мероприятий,
нацеленных на это, можно назвать то, что заслуживающих доверия пленных передали в
качестве рабочей силы крестьянским хозяйством внутренней Финляндии. В ходе моих
инспекционных поездок я регулярно посещал лагеря военнопленных, чтобы ознакомиться
с условиями жизни пленных солдат и получить представление, как с ними обращаются.
Вскоре мне стало ясно, что собственными силами мы не можем добиться эффективного
улучшения, поэтому я, в качестве председателя финского Красного Креста, решил
обратиться в Международный комитет Красного Креста, который находился в Женеве.
В письме от 1 марта 1942 года, адресованном председателю комитета, я писал, что хотя
Советский Союз и не присоединился [418] к Женевской конвенции и нет гарантий тому,
что с финскими военнопленными в России обращаются справедливо и гуманно, мы со
своей стороны, несмотря на многочисленные трудности, точно соблюдаем положения о
военнопленных, предусмотренные конвенцией. После этого я рассказал об огромных
трудностях с продуктами питания в Финляндии и о том, как это сказывается на пайках
для военнопленных. Несмотря на то, что пайки для гражданского населения Финляндии
мы были вынуждены сократить до минимума, калорийность питания, выдававшегося
военнопленным, и калорийность продуктов, которые получали люди физического труда,
была почти одинаковой. Для поддержания нормального состояния у здорового человека
калорийность этих продуктов в какой-то мере достаточна, а витаминов не хватает.
Физическое состояние русских солдат во время войны постепенно ухудшалось, у многих
ощущался недостаток витамина "А" еще до того, как они попадали в плен. Выслушивая
военнопленных, я понял, что питание в русских войсках давно уже было недостаточным и
однообразным; основной пищей солдат был хлеб и лепешки из фуражных зерен, в
отдельных случаях этот рацион дополнялся кониной. Если не увеличить пайки для
военнопленных, то состояние их здоровья не улучшится и нельзя избежать смертельных
исходов от излишнего похудения и заразных болезней, несмотря на медицинские и иные
мероприятия.
Я закончил письмо пожеланием довести эти соображения до сведения всех членов
комитета и выразил надежду, что они доброжелательно отнесутся к судьбе русских
военнопленных и попробуют изыскать способы ее облегчения. Я подчеркнул, что буду
весьма благодарен комитету, если он посчитает возможным послать своего представителя
в Финляндию; если таковой прибудет в нашу страну, ему будет предоставлена
возможность контроля над распределением прибывающих посылок среди военнопленных.
Мое обращение не осталось без внимания. Международный комитет Красного Креста
сразу обратился к американскому Красному Кресту, который в течение двух последующих
лет поставил нам в целом 30000 стандартных пятикилограммовых пакетов, в которых
были продукты питания и табак. Швейцарский Красный Крест послал 40000 килограммов
порошкового молока и гороховой муки, а соответствующая канадская организация - 600
килограммов лекарств, прежде [419] всего витаминосодержащих. Распределяли все это в
соответствии с действовавшими правилами, а за распределением следили
командированные в Финляндию представители международного комитета, которым была
предоставлена возможность ознакомиться с условиями жизни военнопленных.
Потом, когда из глубокого кризисного положения с продуктами питания нам удалось
выбраться, мы со своей стороны смогли улучшить питание военнопленных. Лично меня
обрадовало то, что пленные офицеры несколькими публичными адресами выразили мне
свою благодарность и прислали мне в виде подарков к Рождеству и Пасхе выполненные
ими произведения искусства.
При обмене военнопленными после заключения мира выяснилось, что противник в
обращении с нашими пленными не соблюдал даже самых элементарных требований
гуманности и что огромное количество финских солдат, попавших в русский плен до 1944
года, погибло, став жертвами антигуманных условий.
Когда немцы в 1938 году аннексировали Австрию, группа евреев-беженцев нашла
убежище в нашей стране, и в последующие годы они небольшими партиями продолжали
прибывать к нам, и их число возросло примерно до двухсот человек. Поскольку в нашей
стране никогда не преследовали евреев и не было никаких исключительных законов,
касающихся таких беженцев, свое пребывание в Финляндии они считали безопасным.
Сначала беженцы могли передвигаться свободно и жить личной жизнью, как и другие
иностранцы в нашей стране, но с началом войны в 1941 году беженцев мужского пола по
инициативе министерства внутренних дел собрали и поместили в лагерях, где им
предоставили соответствующую работу. Немцы, однако, посчитали, что политические
беженцы в Финляндии находятся под недостаточным контролем, и весной 1942 года
попросили передать этих евреев Германии. Министерство внутренних дел без ведома
других управленческих органов приступило к мероприятиям по передаче немцам
примерно пятидесяти евреев.
Когда я услышал об этом от генерала Вельдена, то в присутствии его и еще нескольких
членов правительства выразил резкое недовольство вышеупомянутыми действиями,
подчеркнув, [420] что соглашаться с подобным требованием немецкой стороны
унизительно для государства. Хотя в Финляндии в течение всей войны ничего не знали о
методах, применяемых в немецких концлагерях, - мы узнали о них лишь позднее, - все
же было ясно, что беженцев, нашедших убежище в правовой и цивилизованной стране, в
Германии ожидает неблагосклонная судьба. Поколебавшись некоторое время, в течение
которого из страны были высланы четыре еврея, виновных в неправильном использовании
права на убежище, правительство приняло решение воспротивиться требованиям немцев.
Только позднее я узнал, что решающим фактором, повлиявшим на окончательное
решение, оказались мои заявления, услышанные некоторыми членами правительства. Как
в бытность мою президентом, так и позднее, я со стороны евреев, как в нашей стране, так
и за границей, получал радовавшие меня свидетельства благодарности за позицию,
которую я занимал. Благодарность в современном мире вещь редкая, поэтому тем ценнее
становятся даже малейшие ее проявления.
В начале апреля я нанес ответный визит генералу Дитлу в Рованиеми. Из рассказа
генерала об обстановке на северном театре военных действий стало ясно, что
соотношение сил между немецкими и русскими войсками, включая финские части
правого фланга, в значительной степени выровнялось, численное превосходство в силах,
необходимое для ведения наступательных операций, ушло в прошлое.
Когда я вернулся в Ставку, туда стали поступать тревожные сведения со Свирского
фронта, где русские значительными силами перешли в наступление на наш плацдарм.
Противник явно рассчитывал, что наступление в самую распутицу поставит
обороняющихся в затруднительное положение. И вправду, те редкие дороги, которые
существовали севернее Свири, в весенний слякотный период стали почти
непроходимыми. Сейчас наступила критическая фаза, во время которой часто казалось,
что мы будем вынуждены покинуть плацдарм. После упорных боев положение все же
удалось стабилизировать, и к 21 апреля линия фронта на всем протяжении стала прежней.
Выяснилось, что действующая на Свирском фронте 7-я армия русских с начала января
получила значительные подкрепления и, что в начале наступления она насчитывала шесть
дивизий и четыре бригады. Хотя сведения о потерях противника [420] были
неопределенны, все же можно было утверждать: наступление противнику стоило дорого.
Ему пришлось ощутить, что ударная сила финской армии пока еще не утрачена.
Такое же сражение во время распутицы состоялось в период с 24 апреля по 23 мая на
Кестеньгском направлении, где оборону держали две дивизии 3-го армейского корпуса.
Русские здесь усилили свои войска двумя дивизиями и двумя же бригадами и угрожали
обходным маневром перерезать единственную проходившую по лесу слабо прикрытую
дорогу, по которой осуществлялось снабжение наших войск. Хотя этот театр военных
действий и входил в полосу, ответственность за которую нес немецкий командующий,
меня беспокоил окончательный результат этих боев не только с оперативной точки
зрения. И на этом этапе немцы запросили помощи финских войск, однако, несмотря на
напряженность обстановки и сознание того, что серьезная неудача на севере может
поставить в трудное положение всю оборону Финляндии, я не мог согласиться на их
просьбы.
Относительно возврата 163-й дивизии обратно под командование немцев, я ничего не
имел против, особенно когда, по договоренности с генералом Дитлом, мне вернули 6-ю
финскую дивизию, дислоцированную в Каяни. В середине мая немецкую дивизию отвели
в Лапландию. Это соединение, целиком состоявшее из жителей Берлина и его
окрестностей, несмотря на крепкую волю, немногого добилось на Свирском фронте. Вопервых,
карельские условия местности были для нее абсолютно чуждыми, и, кроме того, у
ее солдат отсутствовали тот практицизм и сноровка, которые находятся в крови финнов с
самого рождения, да и время действия для берлинцев и бранденбуржцев было вовсе не
легким.
После переброски 163-й пехотной дивизии на север южнее линии Оулуярви-Мииноа
больше не оставалось немецких войск. Был сделан большой шаг в направлении раздела, к
которому я стремился с самого начала войны.
С помощью частей усиления, которые генерал Дитл передал в распоряжение 3-го
армейского корпуса, наступление противника на участке Кестеньги было, наконец,
остановлено и первоначальная линия фронта восстановлена. И здесь русские понесли
большие потери. План противника значительными силами проникнуть по построенной
им в глухом лесу дороге свидетельствовал об инициативности и храбрости, но и сейчас,
[422] как и во время Зимней войны, русские оказались не на уровне таких задач.
Весной 1942 года военное управление оккупированными территориями несколько
изменилось. Инспектором военной администрации был назначен полковник Котилайнен,
который с сентября искусно и целеустремленно заботился об управлении Восточной
Карелией. Это мероприятие оказалось хорошо продуманным и одновременно
предоставило мне возможность непосредственно следить за работой военной
администрации.
Ниже я расскажу о некоторых важнейших формах работы, проведенной в Восточной
Карелии.
Когда финские войска в 1941 году оккупировали части Восточной Карелии, то им
досталась территория, сильно пострадавшая от войны, но еще больше от разрушений,
которые русские осуществляли при отступлении. Как на других театрах военных
действий, так и здесь по приказу советского правительства на практике проводилась
тактика выжженной земли, в которую входила эвакуация населения и уничтожение
населенных пунктов, дорог и движимого имущества, если его не успевали увезти раньше.
Ч
...Закладка в соц.сетях
