Жанр: Мемуары
Мемуары
...ткуда она могла двигаться вперед навстречу неизвестному.
На севере у немцев тоже появились пожелания. 22 сентября мне нанесли визит
командующий Лапландской армией генерал-полковник фон Фалькенхорст и
командующий авиацией в этом районе генерал-полковник Штумпф. Приезд их
планировался как визит вежливости, он таким и был, но, несмотря на это, разговор зашел
и о желании немцев получить в распоряжение немецкого командующего дополнительные
войска финнов. Было подчеркнуто, что немецкие войска не могут справиться с трудными
задачами без помощи привыкших к местности финнов. Никаких обещаний по этому
вопросу я своим гостям дать не мог.
Несколько дней спустя в Ставку приехал почетный гость. Его интерес к нашей армии
сильно меня обрадовал. Это был наследный принц шведского престола Густав Адольф,
который в сопровождении нескольких офицеров приехал в Миккели, чтобы отправиться
отсюда в Восточную Карелию.
Принц Густав Адольф был солдатом, влюбленным в свою профессию, и в то же время
душевным человеком, его ужасная гибель в авиационной катастрофе в 1947 году вызвала
огромную скорбь в среде его многочисленных финских друзей. Перед офицерами,
сопровождавшими принца, была поставлена задача собрать сведения о ведении боевых
действий в условиях, которые по своему характеру более близки Швеции, чем условия на
материке. Шведские офицеры были распределены по группам, и им предоставили
возможность наблюдать за [400] действиями войск с близкого расстояния. Сам принц
отправился в Петрозаводск спустя несколько дней после овладения этим городом, а
оттуда - на север в направлении Кондопоги, где наблюдал за форсированием нижнего
течения реки Суны. Поскольку леса кишели бродившими по ним русскими и отдельных
путников часто убивали; а транспортные средства уничтожали, этот поход не был
безопасен.
Отношения между Финляндией и Англией в течение лета постепенно становились все
хуже и хуже.
В ноте от 22 сентября, переданной через посольство Норвегии в Хельсинки, британское
правительство заявляло, что готово вернуться к дружественным отношениям при условии,
если Финляндия прекратит военные действия и отведет войска за границу 1939 года. В
том случае, если мы продолжим продвижение по территории России, английское
правительство посчитает, что оно будет вынуждено признать Финляндию открытым
противником не только в ходе войны, но и при заключении мира. Об этой ноте
стокгольмская газета "Дагенс нюхетер" писала 8 октября 1941 года: "...Следовательно,
финским вооруженным силам сейчас по требованию Британии следует уйти на границу,
которую Советская армия насильственно растоптала своим сапогом. И это после того, как
финны отбросили врага на восток от этой границы. С политической точки зрения о таком
варианте, может быть, и стоило бы подумать при определенных предпосылках, но со
стратегической и военной точек зрения это совершенно невозможно. В той ситуации, в
какой сейчас находится Финляндия, стратегические интересы, вне всякого сомнения,
необходимо ставить над политическими, хотя эти интересы, может быть, и не полностью
согласовываются друг с другом".
Ответ финского правительства на ноту долго обсуждали. 7 октября президент Рюти
приехал ко мне в Ставку. В разговоре с ним мы, прежде всего, обсуждали ответ на ноту и
его форму. Требование, касающееся отвода войск за границу 1939 года, нам пришлось
отвергнуть, но в остальном нота была выдержана в весьма дружественных тонах.
Правительство Финляндии подчеркнуло, что Советский Союз, начиная с 1939 года,
являлся нападающей стороной и что Финляндия ведет оборонительную войну, не
преследуя политических целей. Поэтому правительству трудно понять, что Англия в
такой ситуации якобы вынуждена поступать с Финляндией как с прямым [401]
противником. Ближайшие месяцы показали, что этот вопрос еще не снят с повестки дня.
Когда переговоры в Ставке были завершены, мы вместе с президентом, премьерминистром
и министром обороны выехали на Карельский перешеек, где посетили
Тайпале. ставший столь знаменитым во время Зимней войны, а также побывали еще на
нескольких полях бывших сражений.
После захвата 1 октября Петрозаводска я отдал приказ о дальнейшем продвижении на
север на рубеж узкого перешейка Маселькя, расположенного между Онежским озером и
Сесозером. Местность здесь предоставляла прекрасную возможность для организации
обороны от нападения с северо-востока. Выдвинувшиеся войска, усиленные одной
дивизией, переброшенной с Карельского перешейка, подчинили генерал-майору
Лаатикайнену, которого вместе со штабом армейского корпуса перевели с Карельского
перешейка и передали в распоряжение командующего Карельской армией.
Согласно моему плану, наступление следовало прекратить, как только войска выйдут на
перешеек Маселькя, который являлся последним стратегическим рубежом, определенным
планами на начальной стадии войны, и займут там позиции. 6 октября я отдал Карельской
армии следующий приказ:
а) сразу, как только в результате проводимой на перешейке между Онежским озером и
Сесозером операции войска выйдут на юге на железнодорожную станцию
Медвежьегорск, а на севере на станцию Маселькя, приказываю прекратить наступление и
одновременно занять здесь выгодные оборонительные позиции;
б) полки и прочие части и подразделения, которые во время наступления были
переведены в чужие оперативные соединения, возвратить обратно, как только это будет
возможно;
в) переход к обороне, с одной стороны, преследует цель дать возможность войскам
заслуженно отдохнуть, а с другой - сделать возможным осуществление некоторых
организационных мероприятий, приказ о которых будет отдан позднее.
Наступая в направлении перешейка Маселькя, 2-й армейский корпус встречал упорное
сопротивление, в дополнение к чему ранняя зима, а также протяженные и недостаточные
пути снабжения ставили войска перед суровыми испытаниями. В течение октября велись
тяжелые бои между Шуей и Кяппяселькя, [402] но прошло немного времени и наши
войска, двигавшиеся с юга, оказались на подступах к Медвежьегорску. Войска,
наступавшие со стороны Порозера, с боями продвигались к столь часто упоминавшемуся
той осенью в сводках Цопинскому перекрестку дорог, расположенному в 15 километрах
от Медвежьегорска. На этом этапе сопротивление противника стало еще более упорным,
и только в декабре, после того как первая егерская бригада была переброшена со Свири
под Цопин, наступление, поддержанное танками, решило судьбу Медвежьегорска.
До конца октября наши войска в Восточной Карелии продвинулись настолько, что я смог
отдать приказ об организации бригады береговой обороны и на Онеге.
Той осенью ко мне в Ставку в четвертый раз прибыл президент республики в обществе
премьер-министра. Он ознакомился с положением на фронте и переговорил со мной об
актуальных политических вопросах.
На немецком восточном фронте в течение октября произошли значительные события.
Овладев в сентябре Киевом, германские армии одержали победу в сражении на плацдарме
между Брянском и Вязьмой, которое продолжалось со 2 по 17 октября. Еще 3 октября
Гитлер заявил, что на восточном фронте началась решающая битва, а спустя несколько
дней немецкие средства информации сообщили, что Советскому Союзу нанесен такой
удар, от которого он уже не оправится.
16 октября немцы обратились ко мне с просьбой отдать приказ 163-й дивизии
подготовиться к наступлению через реку Свирь, точная дата которого будет сообщена
позднее. Спустя некоторое время, когда немцы, видимо, решили захватить Тихвин,
дивизии было приказано форсировать реку в течение двадцати четырех часов, считая с
момента получения приказа. Достижение цели оказалось гораздо сложнее, чем
предполагали немцы, и, когда Тихвин 9 ноября был взят, силы наступающих от упорного
сопротивления русских ослабли в такой степени, что стало ясно: попытка наступления
163-й дивизии не принесет успеха. Уже чувствовалось приближение зимы, и 10 декабря
немцы отказались от Тихвина. Так вопрос о продвижении в этом направлении, долгое
время вызывавший споры, был снят с повестки дня.
В развитии финляндско-английских отношений произошел угрожающий поворот в связи с
тем, что правительство Финляндии [403] 28 ноября получило из Лондона ноту
ультимативного характера. На этот раз отвода войск не требовали, а вместо этого
потребовали прекращения операций до 5 декабря, а после этого числа - окончания всей
активной деятельности.
Нота поступила как раз во время одного из заседаний правительства, на котором мне
лично довелось присутствовать. Собравшиеся отложили вопросы повестки дня,
касающиеся недостатка рабочей силы, демобилизации значительной части личного
состава, и все свое внимание сосредоточили на ноте Англии. Общее мнение совпало с
тем, которое тогдашний премьер-министр Рангелл высказал на суде над военными
преступниками в 1945-1946 годах: "Поскольку требования Англии на этот раз гораздо
умереннее, чем в ноте, датированной 22 сентября 1941 года, и поскольку преследуемые
нашими оборонительными силами цели, продиктованные интересами безопасности
страны, уже близки - судя по докладу главнокомандующего, до их достижения их
осталось всего лишь несколько дней, - мы считаем возможным ответить на ноту
положительно".
Вскоре после получения ноты английского правительства ко мне через посла США в
Хельсинки Шонефельда поступила личная телеграмма премьер-министра Уинстона
Черчилля. Великий государственный деятель, который в этот критический момент подружески
вспомнил обо мне, обратившись с личным посланием, подготовил меня к тому,
что Англия через несколько дней, видимо, посчитает себя обязанной объявить
Финляндии войну. В телеграмме говорилось:
"Премьер-министр Черчилль - Фельдмаршалу Маннергейму. Лично,
секретно, в частном порядке.
Я очень огорчен тем, что, по моему мнению, ожидает нас в будущем, а
именно то, что мы по причине лояльности вынуждены через несколько дней
объявить войну Финляндии. Если мы это сделаем, то станем вести войну,
как того требует ситуация. Уверен, что Ваши войска продвинулись
настолько далеко, что безопасность страны во время войны гарантирована,
и войска могли бы сейчас остановиться и прекратить военные действия. Не
нужно объявлять об этом официально, а просто достаточно отказаться от
борьбы военными средствами и немедленно остановить военные операции,
для чего достаточным обоснованием является суровая зима, и таким
образом де-факто выйти из войны. Я надеюсь, что в силах убедить Ваше
[404] превосходительство в том, что мы победим нацистов. Я сейчас
испытываю к Вам гораздо большее доверие, чем в 1917
-
1918 годах. Для многих английских друзей Вашей страны было бы досадно, если бы
Финляндия оказалась на одной скамье вместе с обвиняемыми и побежденными
нацистами. Вспоминая приятные наши беседы и обмен письмами, касающимися
последней войны, я чувствую потребность послать Вам чисто личное и доверительное
сообщение для раздумий, пока не поздно.
29 ноября 1941 года".
Ответ на это письмо я дал 2 декабря через посла США в Хельсинки. Он звучал так:
"Фельдмаршал Маннергейм - Премьер-министру Черчиллю. Лично,
секретно, в частном порядке.
Вчера я имел честь получить переданное мне через посла США в Хельсинки
Ваше послание от 29 ноября 1941 года. Благодарю Вас за то, что Вы
дружески послали мне эту частную весточку. Уверен, Ваше
превосходительство понимает, что я не в состоянии прекратить
осуществляющиеся сейчас военные операции, прежде чем наши войска не
достигнут рубежей, которые, по моему мнению, обеспечат нам
необходимую безопасность. Было бы жаль, если эти военные действия во
имя защиты Финляндии приведут к конфликту с Англией, и я был бы очень
огорчен, если бы Англия посчитала необходимым объявить войну
Финляндии. Посылая мне эту личную телеграмму, Вы проявили весьма
дружеские чувства в эти тяжелые дни, что я очень высоко ценю.
2 декабря 1941 года".
Если бы я мог считать обращение премьер-министра Черчилля инициативой
исключительно английской, то, доверяя его пониманию и умению хранить тайны, мог бы
ответить в более откровенной и точной форме. К сожалению, в сложившихся тогда
условиях это было невозможно, поскольку приходилось предполагать, что инициатива
британцев является результатом нажима, оказанного русскими (что позднее и подтвердил
Черчилль в своих воспоминаниях), и что лица, пославшие это обращение, обязаны
известить Москву о содержании ответов и моего правительства. Таким образом, я не мог
поставить Черчилля в известность о своем решении, принятом 6 декабря и сообщенном
войскам в виде приказа, согласно которому продвижение нужно прекратить сразу же, как
только части [405] овладеют Медвежьегорском, на ближайшие подступы к которому они
уже вышли. Такая информация дала бы возможность противнику снять войска с одного
или нескольких участков фронта и перейти в наступление в других местах.
Первой предпосылкой, на основе которой можно было бы подумать об отказе от войны
де-факто, было бы, конечно, обязательство русских отказаться от наступательных военных
действий против Финляндии, но если бы и появилось такое обязательство, мы едва ли
смогли бы поверить в то, что противник не воспользуется полученными сведениями о
наших планах, чтобы обмануть нас, создать для нас трудности и посеять зерна раскола
между нами и немцами. Кроме того, существовали причины предполагать, что немцы
могли перехватить телеграммы или иным способом узнать о происходящем.
Обязательство, сделанное финской стороной, которое удовлетворяло бы русских,
заставило бы немецкую сторону вмешаться в это дело и предпринять контршаги, а мы
полностью зависели от них в экономическом отношении. Из этого следовало, что пока у
нас не было достаточной свободы действий для того, чтобы последовать рекомендации
премьер-министра Черчилля и выйти из войны.
В ответе правительства Финляндии, который передали послу США 4 декабря, было
повторено, что Финляндия ведет оборонительную войну в целях обеспечения своей
безопасности. Одновременно сообщили, что "финские военные силы в настоящее время
уже почти добились своей стратегической цели".
6 декабря Англия объявила войну Финляндии.
Позднее и нота правительства, и моя телеграмма подверглись суровой критике, прежде
всего на судебном процессе над военными преступниками. С другой стороны,
компетентные лица задавали вопрос: мог ли ответ, выраженный в иной форме,
предотвратить объявление Англией войны, если этого требовали русские?
В день независимости Финляндии, 6 декабря 1941 года, общество узнало сразу о трех
значительных событиях. В этот день парламент торжественно известил о том, что
освобожденные территории воссоединились с республикой, а в зале Мессухалли в
Хельсинки на патриотическом празднестве, где выступил с речью президент республики,
публике сообщили и о взятии Медвежьегорска и об объявлении Англией войны. [406]
На мой взгляд, было весьма опасно, что государственная власть в одностороннем порядке
аннулировала территориальные статьи мирного договора от 1940 года, еще до заключения
мира и не имея представления о его будущих условиях, и объявила Выборгскую ляни
снова вошедшей в состав Финляндии. Хотя эта акция, возможно, и подняла
эмоциональный настрой в тот момент, все же следовало ожидать, что она вызовет
критику за рубежом, и нам придется терпеть унижения в процессе заключения мира.
Горько осознавать, что наши отношения с Англией, которая во время Зимней войны так
сильно поддерживала нас, сейчас, после многолетнего гармоничного сотрудничества, как
в экономике, так и в политике, были окончательно разорваны. Это случилось без малого
спустя два года после того январского дня, когда Уинстон Черчилль в одном из
радиовыступлений прославил борьбу финского народа с превосходящим противником,
угрожавшим уничтожить нас:
"Одинокая Финляндия, эта достойная восхищения, гордо сражающаяся
страна, стоящая на пороге смертельной опасности, показывает, на что
способны свободные люди. То, что Финляндия сделала для человечества,
неоценимо. Мы не знаем, какая судьба выпадет на долю Финляндии, но,
будучи свидетелями скорбной драмы, остальная часть цивилизованного
мира не может равнодушно относиться к тому, что этот мужественный
народ Севера будет разбит превосходящими силами и ввергнут в рабство,
что хуже смерти. Если тот свет свободы, который так ясно пока еще
сверкает на Севере, погаснет, это будет возвращением к временам, во мрак
которых канут результаты двухтысячелетнего развития человечества, не
оставив ни малейшего следа".
Такое проявление безусловного сочувствия в устах человека, занимавшего столь высокое
положение, в те времена обнадеживало и придавало мужества народу Финляндии в его
неравной борьбе. Когда сейчас Англия официально объявила войну, это не могло не
породить горького разочарования и послужило одновременно свидетельством того, что
морали нет места в большой политике. И все же трудно понять, какую пользу для себя
извлекла Англия, объявив нам войну.
Характеризуя операции, проведенные в первый год войны, следует в заключение
рассказать о событиях на фронте мыса Ханко. Там война с самого начала приобрела
характер позиционной [407] борьбы, с которой были связаны зачастую весьма
оживленные артиллерийские перестрелки. Для наступления сил в достатке у нас не было,
поскольку 17-ю дивизию в августе необходимо было перебросить в Восточную Карелию.
Здесь остались лишь подразделения береговой обороны и шведский добровольческий
батальон, командовал которым подполковник X.Берггрен. Тактически на этом фронте
стремились подавить гарнизон противника с помощью местных атак по суше и по морю в
надежде, что с приходом зимы он окажется в изоляции.
Учтя эту возможность, русские посчитали лучшим уйти с Ханко по собственной
инициативе. Это решение было выполнено в ночь на 3 декабря. На сухопутном фронте
войска противника связать не удалось, но транспортные суда, вышедшие в море,
потерпели серьезный урон на минных заграждениях и от огня артиллерии.
Наши войска вошли маршем на Ханко 4 декабря. Таким образом, была устранена угроза
жизненно важным частям страны и появилась возможность приступить к мероприятиям
по принятию судов в этом важнейшем нашем зимнем порту. Кроме того, снова стало
возможным каботажное плавание вдоль побережья Финского залива. Войскам,
сражавшимся на фронте Ханко, была в приказе объявлена благодарность, особое
признание было высказано в адрес шведских добровольцев.
В середине декабря я побывал на Ханко, где под вой зимней вьюги принял парад войск.
Будучи многие годы летним гостем этого идиллического городка, я почувствовал боль,
увидев, насколько он изменился за короткое время нахождения под чужой властью и в
лапах войны, хотя дома и были готовы принять своих прежних хозяев.
Немецкие армии продолжали наступление на Москву и в начале декабря взяли ее в
угрожающее полукольцо с севера, запада, юга и юго-востока. Советское правительство
готовилось эвакуироваться на 800 километров восточнее в город Куйбышев (Самару),
расположенный в среднем течении Волги. Хотя фронт и проходил на расстоянии 25
километров от Москвы, армии Гитлера так никогда и не довелось войти маршем в старую
столицу России. Именно в тот момент, когда победа казалось одержанной, в бой
вмешалась русская зима, остановив волну наступления. Русские успешно контратаковали
на многих участках фронта. Моторизованные немецкие части завязли [408] в глине, а
служба снабжения испытывала огромные трудности, оказавшиеся не под силу
организаторским способностям немцев. Армия Германии оказалась неподготовленной к
ведению войны в зимних условиях, о чем мне позднее лично сказал сам Гитлер.
Эта первая неудача, испытанная по прошествии всего лишь полугода войны, напомнила
об иллюзорности человеческих расчетов. Чем больше оптимизма и уверенности в победе,
тем тяжелее катастрофа для того, кто уже посчитал трудности преодоленными, а
противника - разбитым. "Не скажу, - заявлял Гитлер, выступая в начале октября по
радио, - что мы победим Советский Союз, мы его уже победили".
Наряду с обострением обстановки на восточном фронте, далеко от него произошло
событие, имевшее роковое значение для Германии. 7 декабря 1941 года Япония напала на
базу американского флота в Пёрл-Харборе на Гавайских островах без предварительного
объявления войны, повторив тем самым трюк, устроенный ею русским в Порт-Артуре в
1904 году. Спустя несколько дней Германия объявила войну Соединенным Штатам, что
позволило каждому, кто оценивает вещи непредвзято, вспомнить, что вступление США в
первую мировую войну стало ее поворотным моментом. С точки зрения Финляндии,
которую с США связывали традиционные узы дружбы и которой в предшествовавшие
военные годы со стороны этой великой западной державы оказывалось так много
понимания и поддержки, превращение США в союзника СССР вызывало самое глубокое
сожаление, особенно теперь, когда можно было ожидать, что наше дело окажется в тени
начавшегося колоссального единоборства между крупнейшими мировыми державами.
Пока год катился к своему концу, наша армия на всех фронтах вышла на поставленные ей
в директивах стратегические рубежи и перешла к обороне. 6 ноября 1941 года армейские
корпуса Карельского перешейка получили приказ подготовить предложение о
строительстве за передовой линией опорной, так называемой ВТ-линии, которая должна
была протянуться от Ваммелсуу, расположенного на берегу Финского залива, до Тайпале
на краю Ладоги, а 11 ноября подобный приказ был отдан и частям, находившимся на
Олонецком перешейке, где, помимо инженерных сооружений, намеревались установить
артиллерийские батареи вдоль реки Свирь. Приказ о строительстве [409] укреплений на
Маселькяском перешейке был отдан в начале 1942 года. Прошло немного времени, и
работы по строительству укреплений на всех трех перешейках развернулись вовсю.
Поздней осенью мы смогли приступить к широкой демобилизации старших призывных
возрастов. В конце ноября с Карельского перешейка в пункты сбора было отправлено
шесть батальонов для расформирования, а в начале декабря последовало еще такое же
количество войск с указанной части фронта. Спустя две недели демобилизация началась с
Олонецкого и Маселькяского перешейков. К весне 1942 года было демобилизовано в
общей сложности 180000 человек.
По достижении кульминационной точки наступления первого года войны немцы на
Восточном фронте стали отступать. Настала очередь русских перейти в наступление, а в
начале 1942 года немецкие армии потеряли огромное количество частично
невосполнимого оборудования. Помимо наступления под Москвой русские начали
наступательные действия и в районе Ладожского озера, то есть на направлении, которое
касалось и нас, стремясь прорвать Ленинградскую блокаду. И здесь немцев преследовали
местные неудачи, и кольцо окружения во многих местах, несмотря на упорную оборону,
подвергалось опасности быть прорванным. И все-таки оно выдержало, хотя в линии
фронта и образовались впадины. Другим примером активности русских было
строительство ледяной дороги через залив Ладоги, находящийся на юго-западном краю
озера. По этой дороге вместе с авиацией доставляли продукты питания, с помощью
которых удавалось едва-едва поддерживать жизнь в городе с миллионным населением.
Когда перевозки, используя с успехом зиму, хотя бы и временно, достигли своей
кульминации, перед нами встала задача подготовиться к тому, что военные действия на
Карельском перешейке снова могут начаться. Только в марте на участке южнее
Ленинграда инициатива снова перешла в руки немцев, и им удалось в основном выйти на
прежнюю линию фронта.
Осенью 1941 года перед британскими и американскими экспертами была поставлена
задача изучить способность к сопротивлению и военную силу Советского Союза. Когда
они выяснили, что возможности этого союзника не исчерпаны и что не нужно бояться
захвата немцами материалов, посылаемых Советскому Союзу, материальная помощь со
стороны англосаксов [410] приняла еще большие масштабы. Свидетельством этого
является, в частности, начатая поздней осенью 1941 года морская транспортировка грузов
в Мурманский порт, откуда доставленные материалы перебрасывали по Мурманской
железной дороге до станции Сорока, а затем по архангельской ветке через Вологду на юг.
Немцы, чтобы воспрепятствовать такому движению, снова начали планировать операцию,
имевшую целью перерезать Мурманскую железную дорогу, при этом они пытались
заставить нас выполнить ее или, по крайней мере, принять участие в этих боевых
действиях.
В основном первую военную зиму можно было считать на наших фронтах относительно
спокойной, за исключением участка Маселькя, который находился ближе всего к важной
для союзников в целях ведения войны мурманской железной дороге. На этом участке
отмечалось оживленное передвижение русских, которые в течение первых десяти дней
атаковали наши войска с направления Повенца, видимо, имея целью захват
Медвежьегорска. Все атаки здесь были отбиты. Примерно в то же время наши войска в
боях в центральной части Маселькяского перешейка отразили вторую серию атак, эти бои
закончились после перехода финских войск в мощное контрнаступление захватом
станции Крива. Обе попытки показали, что противник догадывался о намерениях финнов
действовать в направлении Мурманской железной дороги.
После того как Карельская армия выполнила свою задачу, я возвратил ее заслуженного
командующего генерала Хейнрихса на должность начальника генерального штаба, а
генерал-лейтенанта Ханелла, находившегося на этом посту с июля 1941 года, назначил
руководителем работ по строительству укреплений. Подобную задачу он уже однажды
выполнил, успешно руководя такими масштабными работами.
Карельскую армию разделили на две группы, южную из которых под названием
Олонецкой подчинили генерал-лейтенанту Оешу, а командовать северной, маселькяской
группой поручили генерал-лейтенанту Лаатикайнену. Командиром 4-го армейского
корпуса, действовавшего на Карельском перешейке, назначили вместо генераллейтенанта
Оеша генерал-лейтенанта Эквиста.
Управление захваче
...Закладка в соц.сетях
