Жанр: Мемуары
Вы, конечно, шутите, мистер фейнман
...то не обратил внимания на эту проблему.
Там был еще лейтенант Цумвальт, который меня сопровождал. Он поведал мне,
будто полковник заявил, что я не
должен говорить, как действуют нейтроны и все прочие детали, потому что разные
секреты должны храниться в разных
местах. "Поэтому просто скажите им, что конкретно они должны делать для своей
безопасности".
Я сказал:
- По-моему, невозможно подчиняться набору правил, совершенно не понимая
их действия. Правила дадут эффект,
только если я расскажу им, как все работает, - вот мое мнение. Лос-Аламос не
может взять на себя ответственность за
безопасность завода в Ок-Ридже, если люди здесь не будут полностью информированы
о том, как все это устроено!
Это было великолепно! Лейтенант отводит меня к полковнику и слово в слово
повторяет мое высказывание.
Полковник говорит:
- Дайте мне пять минут, - отходит к окну и думает. Вот в чем они
действительно хороши - в принятии решений!
Мне кажется замечательным, что проблема, давать или не давать на завод в ОкРидже
информацию об устройстве атомной
бомбы, должна была решиться и могла быть решена в пять минут. Именно поэтому я
все-таки сильно уважаю этих военных
парней - сам я вообще никогда не могу принять никакого важного решения за любой
промежуток времени. Через пять
минут он сказал:
- Ладно, мистер Фейнман, валяйте.
Я сел и рассказал им все о нейтронах, какой эффект они производят, тэ-тэтэ,
здесь слишком много нейтронов, вам
следует хранить материалы подальше друг от друга, кадмий поглощает, медленные
нейтроны более эффективны, чем
быстрые, и ля-ля-ля... - все это было элементарным и общеизвестным в ЛосАламосе,
но они никогда не слышали ничего
подобного, поэтому вдруг выяснилось, что я для них великий гений.
В результате они решили создать свои собственные небольшие группы, чтобы
самим провести вычисления и
научиться это делать. Они начали перепроектировать заводы все вместе:
проектировщики заводов, архитекторы, инженеры,
химики создавали новый завод, который должен был управляться с разделенным
материалом.
Мне сказали, чтобы я снова приехал к ним через несколько месяцев, и я в
самом деле приехал, когда инженеры
закончили проект завода. Теперь я должен был на него взглянуть.
Но как взглянуть на завод, когда он еще не построен? Я не знаю. И вот
однажды лейтенант Цумвальт, всюду
ходивший со мной, потому что я постоянно должен был иметь эскорт, приводит меня
в комнату с двумя инженерами и длии-и-инным
столом, заваленным кипой синек, представлявших различные этажи
предполагаемого завода. Я занимался
черчением в школе, однако не очень силен в чтении чертежей. И вот передо мной
разворачивают всю эту кипу синек и
начинают мне объяснять, думая, что я гений. Ну, ладно, одна из вещей, которой
надо было избегать на заводе, - это
накопления материала. У них были проблемы такого типа: скажем, работает
испаритель, собирая очищенный уран,
заклинивает клапан или что-то вроде этого, набирается слишком много материала, и
тогда все взрывается. Мне объяснили,
что завод спроектирован так, что, если заклинит любой из клапанов, ничего не
случится. Авария произойдет, если только
везде заклинит по крайней мере по два клапана.
Затем они объяснили, как идет процесс. Четыреххлористый углерод поступает
сюда, нитрат урана отсюда идет туда,
поднимается вверх и уходит вниз, через пол, проходит по трубам, поднимаясь со
второго этажа, та-та-та - проходим сквозь
кучу синек, вверх-вниз, вверх-вниз, быстро-быстро льются слова и пояснения по
очень, очень сложному химическому
заводу.
Я полностью ошеломлен. Хуже того, я не знаю, что означают символы на
синьке! Там было нечто такое, что я
сначала принял за окна. Это квадраты с маленьким крестиком посередине,
разбросанные всюду по этому чертову листу. Я
думал, это окна, но нет, это не могут быть окна, поскольку они не всегда на
крайних линиях, обозначающих стены здания, и
я хочу спросить их, что же это.
Возможно, вам тоже приходилось бывать в похожей ситуации, когда вы не
решаетесь сразу же задать вопрос.
Сразу же - это было бы нормально. Но теперь они проговорили, пожалуй, слишком
много. Вы слишком долго колебались.
Если спросить их сейчас, они скажут: "Зачем мы тут понапрасну теряем время?"
Что же мне делать? Тут мне в голову приходит идея. Может быть, это
клапан. Я тычу пальцем в один из
таинственных маленьких крестиков на одной из синек на странице три и спрашиваю:
- А что случится, если заклинит этот клапан? - ожидая, что они
отреагируют:
- Это не клапан, сэр, это окно.
Но один из парней глядит на другого и говорит:
- Ну, если этот клапан заклинит, - тут он ведет пальцем по синьке вверхвниз,
вверх-вниз, другой парень ведет
туда-сюда, туда-сюда; они переглядываются, оборачиваются ко мне, открывают рты,
как изумленные рыбы, и говорят:
- Вы абсолютно правы, сэр.
Потом они свернули синьки и ушли, а мы вышли за ними. Мистер Цумвальт,
который повсюду следовал за мной,
изрек:
- Вы - гений. Я подозревал, что Вы гений, когда Вы однажды прошлись по
заводу и смогли им на следующее утро
рассказать об испарителе С-21 в здании 90-207, но то, что Вы только что сделали,
настолько фантастично, что я хотел бы
узнать, как Вы это сделали?
Я сказал ему: а попробуйте-ка сами выяснить, клапан это или нет.
Другая проблема, над которой я работал, была вот какой. Нам приходилось
делать множество вычислений, и мы
делали их на счетных машинах Маршана. Между прочим, это интересно - просто чтобы
дать представление, на что был
похож Лос-Аламос. У нас были "компьютеры" Маршана - ручные арифмометры,
калькуляторы с числами. Нажимаешь на
них, и они умножают, делят, прибавляют и т.д., но не так легко, как это делается
сейчас. Это были механические
приспособления, часто ломающиеся, их то и дело приходилось отсылать на фабрику
для починки. Довольно быстро все
оставались без машинок. Тогда некоторые из нас стали снимать кожухи. (Считалось,
что этого делать нельзя - правило
гласило: "в случае снятия кожуха мы не несем ответственности...") Все же мы
снимали кожухи и отлично обучались тому,
как чинить эти машинки. Постепенно мы все больше и больше преуспевали в этом
ремесле, по мере того как починки
становились все более изощренными. Когда же обнаруживалось что-то слишком
сложное, мы отсылали машинки на
фабрику, но небольшие неисправности устраняли сами, поддерживая арифмометры в
рабочем состоянии. Кончилось дело
тем, что я чинил все эти "компьютеры", а один парень из механической мастерской
заботился о пишущих машинках.
Ну, в общем, мы все решили, что самая главная задача - понять точно, что
именно происходит во время взрыва
бомбы, чтобы можно было точно указать, сколько выделяется энергии и т.д., -
требовала намного больше выкладок, чем мы
могли делать. Но один умный человек по имени Стэнли Френкель сообразил, что
вычисления, возможно, удастся сделать на
машинах IBM. Компания IBM выпускала машины для бизнеса - устройства для
сложения, называемые табуляторами, и
машины для умножения - мультипликаторы, в которые можно было закладывать
карточки: машина считывала два числа с
карточки и умножала их. Были также устройства, которые сличали числа,
сортировали их и т.д.
И вот Френкель придумал замечательную программу. Если бы мы собрали
довольно много таких машин в одной
комнате, то мы смогли бы взять карточки и запустить их по циклу. Всякий, кто
сейчас делает численные вычисления, знает
точно, о чем я говорю, но тогда это было нечто новое - поточная линия из
вычислительных машинок. Мы делали подобные
вещи на машинках для сложения. Обычно продвигаешься шаг за шагом, проводя все
выкладки самостоятельно. Но здесь
все не так - сначала обращаешься к "слагателю", затем к "умножителю", опять к
"слагателю" и т.д. Одним словом, Френкель
спроектировал такую систему и заказал калькуляторы в компании IBM, поскольку мы
поняли, что это хороший способ
решения наших проблем.
При этом нам нужен был человек, который чинил бы машинки, поддерживал бы
их в порядке и все такое. Военные
все время собирались прислать нам такого человека из своих рядов, но дело
постоянно задерживалось. Теперь мы всегда
были в спешке. Все, что мы делали, мы старались делать как можно быстрее. В
данном конкретном случае мы разработали
все численные операции - предполагалось, что их будут делать машины - множь это,
потом сделай это, потом вычти это.
Мы разработали программу, но у нас пока не было машин для реальной проверки.
Поэтому мы посадили в комнату девушек
и снабдили каждую калькулятором Маршана: одна была "умножителем", другая -
"слагателем". Еще одна возводила в куб:
все, что она делала, - возводила в третью степень число на карточке и отправляла
ее следующей девушке.
Так мы прошли по всему циклу, пока не "вылизали" его, не избавились от
всех скрытых ошибок. Оказалось, что
скорость, с которой мы теперь были в состоянии вычислять, стала чертовски
большой - намного больше, чем при другом
способе, когда каждый человек все шаги проделывал сам. По этой системе мы
получили скорость вычислений,
совпадающую с предсказываемой скоростью для машины IBM. Единственная разница
состояла в том, что машины IBM не
уставали и могли работать в три смены. А вот девушки через некоторое время
уставали.
В общем, во время этой репетиции мы все отладили, и, наконец, прибыли
машины, но без мастера-ремонтника. Это
были, пожалуй, самые сложные машины в технике того времени - большущие (они
пришли частично разобранными) с
множеством проводов и чертежей, на которых было показано, как и что делать. Мы
спустились вниз и принялись собирать
машины, Стэн Френкель, я и еще один парень, но у нас возникли кое-какие
неприятности, и самая серьезная из них
состояла в том, что большие шишки приходили все время и говорили: "Вы что-нибудь
сломаете!"
Мы собрали машины, и иногда они работали, а некоторые были собраны
неправильно и не работали. В конце
концов я принялся работать над одним из умножителей и увидел внутри какую-то
согнутую часть, однако я боялся ее
выпрямить, потому что она могла бы отломиться - а ведь нам все время твердили,
что мы запорем что-нибудь так, что не
исправишь. Когда, наконец, приехал мастер-ремонтник, он собрал еще неготовые
машины, и все пошло как по маслу.
Однако и у него возникли трудности с той машиной, с которой я не справился.
После трех дней работы он все еще возился с
этой последней машиной.
Я спустился вниз и сказал:
- Я заметил, что здесь согнуто.
Он обрадовался:
- А, ну, конечно, все из-за этого изгиба.
А что касается мистера Френкеля, который затеял всю эту деятельность, то
он начал страдать от компьютерной
болезни - о ней сегодня знает каждый, кто работал с компьютерами. Это очень
серьезная болезнь, и работать при ней
невозможно. Беда с компьютерами состоит в том, что ты с ними играешь. Они так
прекрасны, столько возможностей - если
четное число, делаешь это, если нечетное, делаешь то, и очень скоро на однойединственной
машине можно делать все более
и более изощренные вещи, если только ты достаточно умен.
Через некоторое время вся система развалилась. Френкель не обращал на нее
никакого внимания, он больше никем
не руководил. Система действовала очень-очень медленно, а он в это время сидел в
комнате, прикидывая, как бы заставить
один из табуляторов автоматически печатать арктангенс x. Потом табулятор
включался, печатал колонки, потом - бац, бац,
бац - вычислял арктангенс автоматически путем интегрирования и составлял всю
таблицу за одну операцию.
Абсолютно бесполезное занятие. Ведь у нас уже были таблицы арктангенсов.
Но если вы когда-нибудь работали с
компьютерами, вы понимаете, что это за болезнь - восхищение от возможности
увидеть, как много можно сделать.
Френкель подцепил эту болезнь впервые, бедный парень; бедный парень, который
изобрел всю эту штуку.
Меня попросили прервать работу, которой я занимался в своей группе,
спуститься вниз и принять группу,
работавшую на машинах IBM. Я постарался избежать болезни. И хотя вычислители
сделали только три задачи за девять
месяцев, у меня была очень хорошая группа.
Истинная беда состояла в том, что никто никогда этим ребятам ничего не
рассказывал. Военные выбрали их со всей
страны для команды, которую назвали "Специальным инженерным подразделением" - в
ней были умные парни,
закончившие школу и обладавшие инженерными способностями. Потом их послали в
Лос-Аламос и разместили в казармах.
И им ничего не сказали.
Затем ребята пришли на работу, и единственное, что они должны были
делать, это работать на машинах IBM -
пробивать дырки в карточках, манипулировать с числами, которых они не понимали.
Никто не объяснил им, для чего все
это нужно. Дело двигалось очень медленно. Я сказал, что первое, что необходимо
предпринять, это дать людям понять, чем
все-таки они занимаются. Тогда Оппенгеймер переговорил в отделе безопасности и
получил специальное разрешение, и в
результате я смог прочесть техническому персоналу хорошую лекцию о том, что
именно мы делаем. Они все пришли в
страшное возбуждение: "Мы тоже сражаемся на войне, мы понимаем, что это такое!"
Теперь они знали, что означают числа.
Если выходило, что давление становится выше, значит, высвобождается больше
энергии и т.д., и т.п. Они знали, что делают.
Полное перевоплощение! Они начали изобретать способы, как бы сделать
процесс получше. Они
усовершенствовали схему. Они работали по ночам. Ночью ими не нужно было
руководить, им не требовалось ничего. Они
все понимали, они изобрели несколько программ, которые мы потом использовали.
Да, моих парней действительно прорвало, и все, что для этого требовалось,
- это рассказать им, чем мы все
занимаемся. В итоге, если раньше требовалось девять месяцев на три задачи, то
теперь мы пропустили девять задач за три
месяца, что почти в десять раз быстрее.
Одна из тайных уловок при решении задач была вот какой. Задачи
содержались в колоде карточек, которые должны
были пройти по циклу. Сначала сложи, потом умножь - так это и шло по циклу машин
в комнате, медленно двигалось по
кругу. Мы придумали параллельно, но в другой фазе, запустить по циклу набор
карточек другого цвета. Мы делали две или
три задачи одновременно!
Однако это втянуло нас в другую проблему. В конце войны, например, прямо
перед испытаниями в Альбукерки
встал вопрос: сколько высвободится энергии? Мы вычислили энерговыделение для
различных проектов, но не для того
конкретного проекта, который в конце концов был использован. Тогда к нам
спустился Боб Кристи и сказал: "Мы бы хотели
иметь результаты действия этой штуки через месяц, - или спустя другое, тоже
очень короткое время, вроде трех недель".
Я заявил: "Это невозможно".
Он сказал:
- Смотри, вы выдаете почти две задачи в месяц. На каждую уходит только
две или три недели.
Я возразил: "Я знаю. Фактически на каждую задачу уходит гораздо больше,
но мы делаем их параллельно. Пока
они движутся по циклу, уходит много времени, и нет способа заставить их
двигаться быстрее".
Он вышел, а я начал думать. Есть ли способ заставить задачу двигаться
быстрее?
Что если бы мы не делали ничего другого на машинах, так что нам ничто не
мешало бы? Я бросил вызов нашим
молодцам, написав на доске: МОЖЕМ ЛИ МЫ ЭТО СДЕЛАТЬ? Они начали вопить: "Да, мы
будем работать в две смены,
будем работать сверхурочно!" - и всю подобную чепуху. Мы попробуем, мы
попробуем!
Итак, было решено: все другие задачи - вон! Только одна задача, и полная
концентрация на ней. Они начали
работать.
Моя жена Арлин болела туберкулезом - на самом деле, очень и очень
серьезно. Казалось, что в любую минуту
может случиться все, что угодно, поэтому я заранее договорился с моим другом по
общежитию о том, что в экстренном
случае возьму у него машину, чтобы быстро попасть в Альбукерки. Его звали Клаус
Фукс. Он был шпионом и использовал
свой автомобиль, чтобы передавать атомные секреты из Лос-Аламоса в Санта-Фе. Но
тогда этого никто не знал.
Однажды экстренный случай настал. Я одолжил у Фукса машину и подобрал
пару попутчиков на тот случай, если с
машиной что-либо произойдет по дороге в Альбукерки. Ну и, конечно, прямо при
въезде в Санта-Фе спустила шина. Два
попутчика помогли мне сменить ее, но прямо при выезде из Санта-Фе спустила
другая шина. Мы оттащили машину к
ближайшей заправочной станции.
Парень с бензоколонки ремонтировал чью-то машину, так что мог прийти к
нам на помощь лишь через какое-то
время. Я даже не подумал о том, чтобы сказать ему что-то, но два моих попутчика
пошли к нему и рассказали, что
произошло. Вскоре шину нам заменили (но теперь у меня не осталось запасной: во
время войны с шинами было туго).
Не доезжая Альбукерки около тридцати миль, спустила третья шина, поэтому
я бросил машину на дороге, и
оставшуюся часть пути мы ловили попутки. Я позвонил в гараж и попросил взять
машину, пока я буду в больнице
навещать жену.
Арлин умерла через несколько часов после того, как я попал туда. Вошла
медсестра, чтобы заполнить свидетельство
о смерти, и снова вышла. Я побыл еще немного с женой. Затем я посмотрел на часы,
которые подарил ей семь лет назад,
когда она только заболела туберкулезом. Вещичка по тем дням была очень хороша:
цифровые часы - цифры сменялись
благодаря механическому вращению. Устройство было очень деликатным, и часы часто
останавливались по тем или иным
причинам. Мне приходилось время от времени их чинить, и все эти годы я
поддерживал их на ходу. Теперь они вновь
остановились - в 9.22, время, указанное в свидетельстве о смерти!
Я вспомнил, как однажды я был в общежитии МТИ, когда внезапно мне в
голову пришла мысль, совершенно из
ничего, что умерла моя бабушка. Немедленно после этого раздался телефонный
звонок. К телефону попросили Пита
Бернейза - с моей бабушкой ничего не случилось. Я держал это в голове на случай,
если кто-нибудь расскажет мне историю
с другим концом. Я понимал, что такие вещи могут иногда происходить случайно - в
конце концов моя бабушка была очень
стара, хотя люди могли бы подумать, что такие случаи происходят по каким-то
сверхъестественным причинам.
Арлин держала эти часы возле постели все время, пока болела, и теперь они
остановились как раз в тот момент,
когда она умерла. Я могу понять, как человек, наполовину верящий в возможность
таких вещей и не обладающий
критическим умом - особенно в ситуации вроде моей, - не пытается немедленно
разобраться, что произошло, а вместо этого
говорит себе, что никто не дотрагивался до часов, и нет возможности объяснить их
внезапную остановку естественными
причинами. Часы просто остановились. И это стало бы драматической иллюстрацией
каких-то фантастических явлений.
Я увидел, что свет в комнате стал тусклым, потом вспомнил, что сестра
взяла часы и повернула их лицом к свету,
чтобы лучше разглядеть циферблат. Из-за этого часы легко могли остановиться.
Я пошел прогуляться. Может быть, я обманывал себя, но я удивлялся тому,
что не испытываю тех чувств, которых,
как мне казалось, ждут от меня люди при этих обстоятельствах. Я не радовался, но
и не впадал в уныние, возможно, потому,
что я в течение семи лет знал, что нечто подобное должно произойти.
Я не знал, как я предстану перед друзьями в Лос-Аламосе. Я не хотел,
чтобы люди говорили со мной об этом с
вытянувшимися лицами. Когда я приехал обратно (по дороге спустила еще одна
шина), меня спросили, что случилось.
- Она умерла. А как идет программа?
Они сразу же поняли, что я не хочу предаваться воспоминаниям.
(Очевидно, со мной что-то сделалось психологически. Реальность была так
важна для меня - я должен был понять,
что же реально, физиологически произошло с Арлин, - что я не плакал вплоть до
того дня, когда я, несколько месяцев
спустя, был в Ок-Ридже. Проходя мимо большого магазина с платьями в витрине, я
подумал, что Арлин понравилось бы
одно из них. Этого я уже не выдержал.)
Когда я вернулся к своей вычислительной работе, то обнаружил полную
мешанину. Там были белые, карточки,
голубые карточки, желтые карточки, и я начал возмущаться: "Ведь мы же
договорились - не больше одной задачи, только
одну задачу!" Мне сказали: "Уходи, уходи отсюда. Подожди, мы все тебе объясним".
Мне пришлось ждать, а произошло вот что. Когда пропускали карточки,
машина иногда делала ошибку, или на
карточке набивали неправильное число. Обычно в таких случаях нам приходилось
возвращаться назад и все начинать
сначала. Но мои сотрудники заметили, что ошибка в каком-то пункте в данном цикле
сказывается только на соседних
числах, в следующем цикле - снова на близлежащих числах и т.д. Так это и идет по
всей колоде карточек. Если у вас 50
карточек и ошибка допущена в карточке Э39, она сказывается на карточках Э37, 38
и 39. В следующем цикле - на карточках
Э36, 37, 38, 39 и 40. А затем она распространяется как болезнь.
Мои сотрудники обнаружили ошибку в том, что было уже сделано раньше, и у
них возникла мысль - провести
выкладки заново для небольшой колоды из десяти карточек вокруг ошибки. А
поскольку десять карточек пройдут через
машину быстрее, чем колода из пятидесяти карточек, они пропустят маленькую
колоду, продолжая оперировать с
пятьюдесятью карточками, в которых, как чума, распространяется ошибка. Но
поскольку десять карточек будут готовы
быстрее, они изолируют ошибку и исправят ее. Очень умно.
Вот как эти парни работали, чтобы увеличить скорость. Другого способа не
было. Если бы им пришлось
остановиться для исправления ошибки, мы бы потеряли время, а взять его нам было
неоткуда. Вот так они работали.
Конечно, вы уже догадались, что случилось, пока они так действовали. Они
обнаружили ошибку в голубой колоде.
И тогда они добавили желтую колоду с несколько меньшим числом карточек - ее
можно было прокрутить быстрее, чем
голубую колоду. И вот как раз в тот момент, когда они были на грани
умопомрачения, поскольку после исправления
голубой колоды им еще придется править белую, приходит босс.
- Не мешайте, - говорят они. Я оставляю их одних, и все получается. Мы
решили задачу вовремя. Вот так это было.
Вначале я был мелкой сошкой. Потом я стал руководителем группы. И я
встретил нескольких очень великих людей.
Встречи с замечательными физиками произвели на меня сильное впечатление.
Там был, конечно, Энрико Ферми. Он приехал однажды из Чикаго, чтобы
проконсультировать нас немножко,
помочь, если у нас будут какие-то трудности. У меня состоялась с ним встреча, а
перед этим я делал какие-то вычисления и
получил некоторые результаты. Вычисления были такими трудоемкими, что прийти к
результатам было очень непросто.
Правда, в этом я считался экспертом: всегда мог сказать, как приблизительно
будет выглядеть ответ, или, когда ответ
получен, - объяснить, почему он именно таков. Но на этот раз задача была
настолько сложной, что я не мог объяснить,
почему результат получился таким.
И вот я рассказал Ферми, что решаю задачу, и начал описывать результаты.
Он сказал: "Подождите, прежде чем вы
расскажете результат, дайте мне подумать. Выйдет что-то вроде этого (он был
прав), и выйдет вроде этого потому, что то-то,
и то-то, и то-то. И существует совершенно очевидное объяснение..."
Он сделал то, в чем, как считалось, я был силен, в десять раз лучше. Это
было для меня хорошим уроком.
Еще там был Джон фон Нейман, великий математик. Мы обычно ходили на
прогулки по воскресеньям. Мы гуляли
по каньонам, часто с Бете и Бобом Бэчером. Это доставляло нам большое
удовольствие. А фон Нейман подал мне
интересную идею: вовсе не обязательно быть ответственным за тот мир, в котором
живешь. В результате совета фон
Неймана я развил очень мощное чувство социальной безответственности. Это сделало
меня счастливым человеком с тех
пор. Именно фон Нейман посеял зерна, которые выросли в мою активную позицию
безответственности!
Я также встретил Нильса Бора. В те дни его имя было Николас Бейкер, и он
приехал в Лос-Аламос с Джимом
Бейкером, своим сыном, которого звали в действительности Оге Бор. Они приехали
из Дании и были, как вы знаете, очень
знаменитыми физиками. Даже для больших шишек Бор был великим богом.
Однажды у нас состоялось собрание - это было, когда он приехал в первый
раз, - и все хотели увидеть великого
Бора. Поэтому там оказалось множество людей, и мы обсуждали проблемы бомбы. Меня
задвинули куда-то назад, в угол.
Бор вошел и прошел мимо, и все, что я видел, - это чуточку между головами людей.
Утром того дня, когда он должен был приехать в следующий раз, у меня
зазвонил телефон.
- Алло, это Фейнман?
- Да.
- Я Джим Бейкер. - Это его сын. - Мой отец и я хотели бы поговорить с
вами.
- Со мной? Я - Фейнман, я просто...
- Да-да, в восемь часов, хорошо?
Итак, в восемь утра, еще никто не проснулся, я иду в условленное место!
Мы перебираемся в кабинет в
технической зоне, и он говорит: "Мы тут обдумывали, как бы сделать бомбу более
эффективной, и в голову пришла вот
какая мысль..."
Я говорю:
- Нет, это не сработает, это неэффективно, и т.д., и т.п.
А он рассуждает:
- А что если так-то и так-то?
Я сказал:
- Это звучит чуть лучше, но все основано на той же чертовой дурацкой
идее.
Так продолжалось около двух часов, мы разобрали по косточкам множество
идей, двигаясь вперед и возвращаясь
обратно в спорах. Великий Нильс все время зажигал трубку, а она постоянно гасла.
И он говорил так, что понять
невозможно - бормотал, бормотал - очень трудно понять. Его сына я понимал лучше.
- Ну, - сказал он наконец, зажигая трубку, - теперь, я думаю, можно
звонить большим шишкам. - Затем они
обзвонили всех остальных и устроили обсуждение с ними.
Потом сын Нильса Бора рассказал мне, что произошло. В последний раз,
когда Бор был здесь, он сказал сыну:
"Запомни фамилию этого маленького парня вот там, сзади. Он единственный, кто не
боится меня и честно скажет, когда у
меня возникнет безумная мысль. И в следующий раз, когда мы захотим обсуждать
новые идеи, с этими людьми, которые на
все говорят: "Да-да, доктор Бор", - не стоит иметь дела. Позовем этого парня и
поговорим прежде всего с ним".
Так получа
...Закладка в соц.сетях
