Жанр: Мемуары
А было все так
...оддержкой. На другой день мы встретились, и я
узнала, что директор завода доволен приобретением специалиста для детского сада
и надеется, что я буду заниматься воспитанием не только детей, но и родителей -
читать им лекции, учить воспитывать детей. Мне надлежало написать заявление о
приеме на работу и приступать к исполнению обязанностей с завтрашнего дня. Я
буквально на крыльях летела домой. Тотчас написала мужу.
С утра пришла в детский сад. Мне дали среднюю группу. К занятиям с детьми я
готовилась больше, чем к занятиям со студентами в институте. Мне хотелось учить
их сразу всему: и хорошим манерам, и рисованию, и интересным играм, и вежливому
обращению. Дней через десять родители стали хвалить меня заведующей, уверяя, что
дома дети во всем подражают воспитательнице.
Через две недели неожиданно приехал на два дня Юрий Иванович. Мы были счастливы,
строили планы на переезд.
Самому Юрию Ивановичу работать было трудно: постоянно приходилось сталкиваться с
противодействием уполномоченных, некомпетентных в сельском хозяйстве, думающих
только о том, как угодить начальству.
Весной земля еще не была готова к пахоте. Юрий Иванович с председателем колхоза,
бригадиром и трактористом, побывав в поле, решили подождать несколько дней,
чтобы грязь подсохла. Ушли в деревню, вдруг слышат - трактор работает.
Вернулись. Тракторист злой как черт пашет, а негодующий уполномоченный обещает
агроному - "врагу народа" - разные кары за срыв посевной.
В другом колхозе перед севом проводили протравку семян ядохимикатом. Юрий
Иванович объяснил, что это надо делать не в помещении, а на воздухе, при этом в
масках, с перерывами. Колхозники выслушали, покивали головами, а когда агроном
уехал, не стали вытаскивать агрегат из помещения и маски не надели. Пришли
бригадир и председатель колхоза. Все дружно работают.
Вдруг вечером звонок в МТС: массовое отравление. Вывод: вредительство, ссыльный
агроном сознательно хотел уничтожить руководящие кадры колхоза перед посевной,
сорвать сев. Стали оформлять дело в органы. Колхозников поместили в маленькую
больничку. К счастью, все остались живы. Во время следствия колхозники
рассказали, что они сами виноваты: хотели побыстрее сделать дело и не
послушались советов агронома. Дело прекратили, но нервы попортили.
Поля в северных районах Красноярского края небольшие, разбросанные. Названия их
- "У монашеской избушки", "За грязью" и др. - сами говорят за себя. Ссыльному
агроному не дают лошадь (комендант запрещает, из опасения, что он убежит), надо
много ходить пешком. Юрий Иванович чувствует себя плохо.
В Подтесово я проработала месяц. Однажды заведующая детским садом сказала, что
больше мне нельзя у них работать: районо меня не утвердило. Я уехала в Енисейск.
У мужа обострилась гипертоническая болезнь. Его положили в больницу в Енисейске.
Через две недели выписали, указав в справке, что он освобождается от длительной
ходьбы и физических перегрузок. Благодаря такому заключению ему наконец выделили
коня. Стало легче работать.
Самая главная задача не была еще решена: я никак не могла найти работу. Обходила
подряд все учреждения, какие были в Енисейске, и уже не говорила о том, что у
меня высшее образование, а только десять классов. Оно и понятно. Скажешь
"высшее", в ответ: "У нас для вас ничего нет".
И вот на моем пути одно из последних учреждений - городской отдел коммунального
хозяйства (горкомхоз), где заведующим был Томилов. Я пошла на прием к нему.
Мало кто представляет, как унизительно в бесправном положении ходить из
учреждения в учреждение, просить хоть какой-нибудь работы. Любой начальник мог
дать или не дать работу, но при этом каждый из них чувствовал свое превосходство
над нами, тысячами сосланных. Поэтому, чтобы было меньше свидетелей моего
унижения, я всякий раз стремилась говорить с начальником с глазу на глаз. Мы,
жены "врагов народа", мало чем отличались в правах от наших ссыльных мужей.
Пожалуй, лишь тем, что, имея паспорт, могли свободно передвигаться. Права на
труд по специальности мы не имели. Да и паспорт у нас в любой момент могли
отобрать и полностью приравнять к ссыльным.
В горкомхозе я никак не могла дождаться, когда из кабинета заведующего выйдут
сидевшие там двое мужчин. Приметившие меня работники бухгалтерии стали
подбадривать меня: "Да вы идите смелее. Они ведь там могут просидеть до вечера".
И я решилась, вошла. Сразу стала излагать просьбу: "Я жена ссыльного, у меня
десятиклассное образование. Ищу какую-нибудь работу". Среди сидящих в комнате,
как я позже узнала, у Томилова было начальное образование, у начальника бюро
инвентаризации Михаила Ивановича Силантьева - восьмиклассное (в Енисейске это
считалось устойчиво средним образованием, а уж десятилетка-высшим), у инженера
из ссыльных Плютинского - высшее.
Томилов выслушал меня молча. М.И. Силантьев сказал, что меня могут взять в бюро
инвентаризации ученицей с окладом очень маленьким - 250 рублей; как только я
пройду курс обучения, то стану техником-инвентаризатором, и зарплата будет
сдельная. Плютинский, желая мне помочь, спросил: "А как определить площадь
помещения, его объем?" Я ответила. Мне сказали, что я могу завтра прийти в бюро,
подать заявление и начинать обучение.
Я была счастлива, тут же позвонила в МТС в Ялань и просила бухгалтера передать
мужу, что я уже нашла работу. Это был конец августа 1952 года.
Незадолго до этого Юрий Иванович встретил на улице в Енисейске бывшего
соловчанина - Олега Владимировича Франковского. В прошлом кинооператор из
Ленинграда, это был очень веселый, остроумный человек, работал фотографом в
местной фотографии. Рассказал о затруднениях с моим трудоустройством. Олег
Владимирович ничем не мог помочь; у них весь штат от заведующего фотографией до
уборщицы был заполнен, но пообещал помочь в подыскании комнаты. При том наплыве
ссыльных в Енисейске не только с работой, а и с жильем было очень трудно.
Жильцов с детьми вообще на квартиру не брали: ссыльным приходилось соглашаться
на негодные для жилья помещения. Один наш знакомый по Енисенску жил в доме, где
одна сторона дома ушла глубже в землю, чем противоположная, поэтому пол имел
наклон под 45 градусов. Цены за комнаты и углы высокие.
В начале сентября освободилась комната в доме, где жил Олег Владимирович. Дом
очень старый, по самые окна ушел в землю. Франковский заранее договорился со
старушкой хозяйкой: она сдала нам комнату за 150 рублей в месяц.
Врачи направили Юрия Ивановича на специальную комиссию, которая освободила его
по состоянию здоровья от физического труда, сверхурочных работ и длительной
ходьбы. Муж уволился из МТС и с разрешения комендатуры переехал в Енисейск. В
МТС он заработал пять или шесть мешков картошки. Ее мы ели вместе с Олегом
Владимировичем. Варили картошку на завтрак, обед и ужин. Благодаря Олегу
Владимировичу у нас появились и фотографии из нашей ссыльной жизни.
Жить материально было трудно. Мы строго укладывались в мои 250 рублей.
Работа техника - это замеры земельных участков, частных и государственных
помещений различного назначения в любое время года. Ее трудно делать зимой,
когда глубокий снег, мороз около сорока градусов. Легче было, когда шла
обработка в бюро с вычерчиванием плана, определением оценки строений.
Через два или три месяца ученичества я попросила начальника о переводе меня в
техники-инвентаризаторы. Он считал, что это неразумно, хотя я уже все умела
делать, но нет нужной скорости, на сдельной работе я могу получать меньше
гарантированной ставки ученицы. Я решила попробовать. Несколько месяцев я
зарабатывала 300-350 рублей.
Нас очень беспокоило, как живут мама и сын. Особенно волновало то, что сын (ему
должно было исполниться два года) растет без родителей. Как писала мама, он
страдает от того, что у всех детей есть папа и мама "рядом", а у него нет.
Постепенно стали выходить в "свет": в библиотеку, кино. Ссыльные очень быстро
знакомились и становились друзьями. Знакомства происходили в поликлинике, в
библиотеке примерно по одной схеме.
- Вы откуда?
- Я тоже оттуда.
Или:
- Мы соседи - я из Ленинграда.
- Сколько сидели? Где?
- Я в другом месте.
- Приходите в гости, мы живем на улице...
В Енисейске жили и переселенцы - немцы, латыши, эстонцы, татары. Они были
беспаспортные, и их детям, достигшим шестнадцатилетнего возраста, паспортов тоже
не выдавали. Как и другие ссыльные, все они ходили на отметку. Мне на всю жизнь
запомнился случай на редкость простой и жестокий: к одному ссыльному из немцев
Поволжья приехала жена - украинка; через три дня у нее отобрали паспорт, и
вместе с мужем она стала регулярно ходить на отметку в комендатуру.
Многие ссыльные, особенно специалисты, имели большой авторитет. Большим
уважением в городе пользовался терапевт Куликов, он работал и в поликлинике, и в
больнице. Это был очень квалифицированный врач, многим спас жизнь.
Ссыльных и их жен, как я уже говорила, не принимали на работу в школу и другие
детские учреждения. Только однажды было нарушено это правило - на работу в
Енисейское педучилище преподавателем музыки взяли известного пианиста ссыльного
Анания Ефимовича Шварцбурга. Из местных жителей никто не рискнул, да и не мог в
силу полной музыкальной безграмотности взяться за это дело.
Енисейск - город небольшой, поэтому в перерыв на обед я приходила домой. К этому
времени Юрий Иванович готовил еду: иногда картошку, тушенную с конской колбасой
(муж называл это блюдо "бигус" и радовался, когда я хвалила его), а иногда
просто вареную картошку и чай с молоком. Молоко мы покупали у хозяйки и никогда
не брали бруски замороженного молока, которое продавалось на рынке.
Муж иногда подрабатывал на временной работе в горкомхозе: составит смету,
начертит схемы. Однажды он вместе с инженером Торчинским получил выгодную
работу: по всем улицам прибивать на домах новые номера вместо старых. Впрочем, в
этой работе был очень неприятный момент: они должны были с владельцев домов
получить по рублю за номер (Юрий Иванович и Торчинский получали с этого какой-то
процент) и выписывать квитанцию. Не все хотели платить.
В доме кроме нас и Олега Владимировича жили хозяйка-старушка с дочерью и
внучкой-школьницей и семья ссыльных из Западной Украины. Вся наша колония жила
мирно. Мы с Юрой много читали. Иногда он сочинял экспромты: детективные романы с
продолжением и научно-фантастические истории (очень жалею, что ничего не
записала), с удовольствием делал из картона макеты замков, писал стихи.
Поредел туман над тихим лесом,
Над седой иззябшею травой.
Утро хмуро. Солнце за завесой,
И ручей под первым льдом немой.
Тишь. Лишь шорох падающих листьев,
Изнемогших стынуть на ветвях.
Скоро лес изысканно-цветистый
Ранние морозы омертвят.
И под небом зимним ровным серым
Будет стыть бескрайний серый лес
И не будет снова в сердце веры,
Что Христос воистину воскрес.
Хотя и десять тысяч лет
Я буду пить твое дыханье,
Когда ж наступит расставанье
И навсегда померкнет свет,
Последним в тонущем сознанье,
Как капитан на корабле,
Одно останется желанье-
Быть вместе вечно на земле.
Тихо текли зимние дни. Мы посылали заявления с просьбой о пересмотре дела в
разные инстанции. Ответы приходили стандартные: "Ваша жалоба получена и
проверяется. Результаты будут сообщены". О результатах пока ничего не
сообщалось.
Иногда в доме была стирка. Я это делала сама, а вот полоскать белье мы с мужем
везли на санях к Енисею. Как было страшно в первый раз замерзшими руками
опускать мокрое белье в прорубь! Казалось, что ледяная вода совсем сведет руки.
Но, к удивлению, вода по сравнению с температурой воздуха была значительно
теплее, и руки, наоборот, согревались.
В Енисейске строили новую кирпичную баню. Это строительство было гордостью
горкомхоза. В строительстве принимали участие все работники горкомхоза, особенно
когда нужно было залить перекрытие бетоном. Была зима, мороз, работали днем и
ночью: настилать бетон следовало быстро, чтобы он не успевал остыть. Очень
волновался ссыльный инженер Плютинский - автор проекта и руководитель стройки.
Потом местная газета взахлеб писала, что на берегу Енисея высится здание (а оно
было скромным одноэтажным с двумя отделениями - мужским и женским) новой бани,
восхищая взор пассажиров проходящих пароходов.
Март 1953 года. Смерть Сталина. Юрий Иванович узнал об этом oт внучки хозяйки.
Внучка прибежала из школы в слезах и с порога закричала: "Бабинька, Сталин умер.
Как жить будем?" Старушка пошамкала беззубым ртом, стоя согнувшись с ухватом в
руках (она что-то делала в русской печке). Сказала: "Умер, говоришь? Ну и якорь
с ним, как-нибудь проживем, однако". Нинка сразу успокоилась и спросила:
"Бабинька, кого ись будем?" Старушка ответила: "Однако кого-нибудь съедим". И
жизнь пошла своим чередом.
Но ссыльный народ волновался. Что будет с нами? У некоторых сразу появилась
твердая уверенность, что скоро все изменится к лучшему. Другие не верили этому.
Третьи от надежды кидались к отчаянию: ничего не изменится. Из Москвы ссыльным
от родных стали приходить телеграммы, которые обнадеживали. Счастливые
обладатели телеграмм носились по городу: в телеграммах говорилось, что вопрос
рассматривается и скоро решится.
Народ как-то сплотился. Даже незнакомые друг с другом люди заговаривали на
улице: "Вы слышали, из Москвы пишут, что нас отпустят". Но проходили дни,
недели, месяцы. Стало известно, что была амнистия, но отпустили только
уголовников.
Вскоре всех взбудоражила весть об аресте Берии. А на судоремонтном заводе
произошел такой случай. В комнату общего отдела, где сидело довольно много
сотрудников, вдруг вбежал рабочий, подставил стул к стене, где висел портрет
Берии рядом с другими портретами членов Политбюро ЦК, сорвал его, бросил на пол
и стал топтать ногами. Комната вмиг опустела. Некоторые решили, что человек
сошел с ума. Но даже если он и болен, то они - свидетели в таком ужасном деле,
почти соучастники, а это - верный новый срок. Рабочий вслед им кричал: "Слушайте
радио, вампир арестован, напился людской крови, а теперь пришла расплата".
На улицах города стало многолюднее, все были довольны тем, что зловещая фигура
Берии, наводящая на всех ужас, уничтожившая миллионы невинных людей, этот палач
и садист, более уже никому не может угрожать.
В сентябре 1953 года мне дали отпуск, и мы решили, что я повезу заявления в
Главную военную прокуратуру и Н.С. Хрущеву, постараюсь добиться приема у
Генерального прокурора и в Президиуме Верховного Совета.
В Москве сентябрь, дождь. Я ходила по приемным, советовалась с умными людьми. Но
никто не знал, что с нами будет. В военной прокуратуре взяли заявление, но
ничего радостного не сказали, кроме: "Вам ответят". В Президиуме Верховного
Совета отвечали так же. Наш родственник очень верил тому, что заявление попадет
к самому Хрущеву, ведь необычный случай - в пятнадцать лет арест. "А Хрущев, -
говорил он, - уже некоторым помог".
Без надежды на успех я поехала в Краснодар. Сын меня встретил с распахнутым
сердцем, сразу признал своей мамой. Был горд, что теперь и у него есть мама и
папа тоже приедет. Я пробыла дома несколько дней. Нужно было возвращаться. Мама
потом писала, что после моего отъезда сын сказал ей: "Бабушка, можно я тебя буду
называть мамой, мне так хочется говорить это слово?"
В октябре пришел ответ из Главной военной прокуратуры: "Ваши жалобы Главному
Военному Прокурору и Председателю Совета Министров получены и проверяются, о
результатах Вам будет сообщено". Мы с мужем опять написали в Главную военную
прокуратуру.
Юрий Иванович в заявлении на имя Генерального прокурора СССР Руденко писал: "Ч.
Диккенс, показывая инквизиторские нравы английской школы, описал нравственные
страдания школьника Давида Копперфильда, которому в наказание было приказано в
продолжение нескольких недель изо дня в день носить на спине картон с надписью:
"Берегитесь его - он кусается". Это довело мальчика до крайней степени
отчаяния".
Мне тоже в детском возрасте сделали ярлык с надписью "контрреволюционер", и вот
уже скоро исполнится 19 лет, как я незаслуженно ношу это клеймо"... и приложил
свою детскую фотографию, сделанную перед арестом. Ответ пришел в конце марта
1954 года: "Проверка Вашего дела еще не закончена, приняты меры к ускорению.
Результат Вам будет сообщен".
Время от времени Юрий Иванович ходил к врачу, мерил давление. В апреле 1954 года
его направили на ВТЭК. Там определили инвалидность третьей группы, назначили
небольшую пенсию. Это давало возможность не работать.
Весной опять возникли слухи об изменении нашего положения. Полетели телеграммы
из Москвы. Стали поговаривать о том, что будут отпускать тех ссыльных, у кого
срок лагерей до пяти лет. Мы не знали, относится ли это к нам, подходим ли мы
под это постановление или не подходим. Как будут считать, если по первому
постановлению особого совещания - три года, а по второму - пять лет; вместе же -
восемь лет?
Все вдруг заметили, что отношение работников комендатуры к ссыльным изменилось.
Они стали здороваться. Однажды вечером в конце апреля нам на улице встретился
комендант, поздоровался и сказал, чтобы Юрий Иванович приготовил две
фотокарточки для оформления справки об освобождении: он подходит под
постановление, ибо считают по первому сроку.
Мы не знали, верить этому или нет. Однако сдали необходимое. Вскоре узнали еще
одну новость: мы можем жить, где захотим. Вопрос о местожительстве был для нас
непростой. Ведь мы практически заново начинали строить нашу жизнь. Где жить? В
Москве или Краснодаре? Если в Москве, то там нет квартиры. Большую комнату
родителей сестра обменяла на маленькую и жила в ней с семьей сына. И все же
Москва привлекала: Юрий Иванович мог бы поступить там в заочную аспирантуру и
работать где-нибудь в системе гидрометслужбы. Если же выбрать Краснодар, то там
есть, где жить, но там нет работы. Место начальника станции занято другим
человеком, и Юрий Иванович не будет требовать восстановления на работе. У меня
тоже нет возможности получить работу, так как в гороно большая очередь учителей
русского языка на получение работы.
Как только ссыльным объявили об освобождении, местное начальство наперебой
старалось заполучить специалистов для работы в школе, в райсельхозотделе, на
судоверфи, в горкомхозе. Но мало кто остался: все хотели домой, на свободу.
Мы получили справку, что Юрий Иванович "освобожден 28 мая 1954 года со снятием
судимости в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта
1953 года", и первым же теплоходом "Веребрюсов" 5 июня поплыли в Красноярск.
Из Красноярска приехали в Москву и, как наметили ранее, остановились у
двоюродного брата Юрия Ивановича. Теперь надо было устанавливать связи с
Центральным институтом прогнозов (сейчас Гидрометцентр), где Юрия Ивановича
хорошо знали по его научной работе в Кущевке и Краснодаре. С особым уважением
относилась к нему Е.А. Цубербиллер, занимавшаяся суховеями. Елена Александровна
встретила Юрия Ивановича радостно. Она считала, что надо обязательно поступать в
аспирантуру. Кто же еще, если не он, достоин быть аспирантом? Она развила
активную деятельность, поговорила с кем-то из представителей администрации
гидрометслужбы (сами они от беседы с мужем отказались, боясь по старой памяти
общения с людьми, сидевшими по 58-й статье). И вот нужные документы сданы в
отдел аспирантуры, и мы можем на короткое время поехать в Краснодар на свидание
с сыном.
Свидание с родными было радостным. Мама плакала. Сын требовал внимания и игр.
Через несколько дней пришел наш багаж из Енисейска (книги, наши зимние вещи,
постель). Мама стеснялась сушить во дворе нашу ношеную одежду, настолько она
была плоха.
Юрий Иванович отобрал из нашей домашней библиотеки литературу, нужную для
подготовки к экзаменам, старые свои материалы по научно-исследовательской работе
- для реферата. Мы откопали из земли кастрюлю, в которую в тревожные для нас
времена сложили стихи Юрия Ивановича, написанные им во время заключения в
Ухтижмлаге. Сделали мы это в 1950 году, после первого посещения милиционерами
нашего дома в Краснодаре. Мы сложили все тетрадочки со стихами, переписанными
мною с отдельных листочков, тщательно упаковали их в пакет из детской клеенки,
положили в кастрюлю, привязали крышку, еще раз все завернули в клеенку и
закопали в землю поглубже. Крамольного в стихах ничего не было, но при обыске их
чаще всего отбирали, и они пропадали. Мы хорошо помнили место, куда закопали
кастрюлю со стихами.
Они пролежали в земле четыре года и не испортились[52 - Часть из этих
стихотворений вошла в сборник "Средь других имен" (Московский рабочий, 1989)].
Мы пробыли в Краснодаре недолго. Посетили друзей, съездили на агрометстанцию.
Туда все так же ходил трамвай. Коллектив станции обновился, новый начальник
очень обеспокоилась, когда Юрий Иванович ей представился: она подумала, что он
будет претендовать на свое прежнее место. Муж ее успокоил. Она рассказала о том,
как им работается, о новостях в Институте масличных культур.
Между собой решили так: мама и сын побудут пока в Краснодаре, а мы должны найти
жилье, тогда их перевезем. Вернувшись в Москву, муж активно занимался дома и в
библиотеке. Во время подготовки к экзамену у него всегда рядом с учебником
лежали сборники стихов. Отдыхая, он читал стихи. Я искала работу по
специальности.
Через некоторое время после встречи мужа с Александром Ивановичем Виноградским,
начальником Московского управления гидрометслужбы, появился приказ о назначении
Чиркова старшим инженером агрометстанции Ленино-Дачное при Всесоюзном институте
лекарственных растений с июля 1954 года. Мы переехали жить в Битцу - в деревню
Михайловское.
- Юрий Иванович часто после работы засиживался на станции допоздна, -
рассказывает его бывший начальник агрометстанции Владимир Степанович Шкреба. -
Работал много и интенсивно, уставал. У него не раз обильно шла носом кровь.
Потом он долго отлеживался на диване.
- Юрий Иванович, стоит ли так надрываться? Может, можно подождать и поступать в
аспирантуру на будущий год?- спрашивал Владимир Степанович.
Юрий Иванович отвечал:
- Лагерь научил меня главному - не откладывай на завтра то, что можно сделать
сегодня.
Все необходимые бумаги уже сданы в отдел аспирантуры. Экзамены назначены на
конец августа. Но, ознакомившись с биографией Чиркова, в отделе аспирантуры
заволновались. Хотя в жизни произошли большие изменения, чиновники мерили людей
старыми мерками. Привлекли к обсуждению вопроса, как быть с Чирковым,
администрацию. Та привыкла в сложных вопросах советоваться с райкомом. Пошли в
райком с тем же вопросом:
- Как быть с Чирковым? Он отбыл срок по 58-й статье и освобожден со снятием
судимости.
В райкоме спросили:
- Вы газеты читаете?
- Читаем.
- Так что же вам не ясно?
Решили к экзаменам допустить, а на экзаменах "срезать". Расчет был правильным:
за среднюю школу Чирков сдавал экзамены в 1945 году, институт окончил заочно в
1950 году - довольно давно, многое забылось, особенно если учесть, что был опять
арест, а потом ссылка. В таких стрессовых ситуациях человеку не до знаний по
иностранному языку, марксизму-ленинизму и специальным предметам.
Первый экзамен по специальности. После ответа по билету посыпались вопросы
членов комиссии: они-то знали решение администрации завалить Чиркова. Но Чирков
держится - на все вопросы отвечает. Комиссия пускает в ход последний козырь -
вопрос "на засыпку" по работе Ф.Ф. Давитая[53 - Давитая Ф.Ф. - академик АН
Грузинской ССР, работал в области климатологии и агрометеорологии]. Чирков
отвечает и на него. Задававший этот вопрос спрашивает:
- Откуда вы это знаете? Это же закрытая работа.
Чирков объясняет, что он работал на агрометстанции "Краснодар" при Институте
масличных культур, принимал там участие в научно-исследовательской работе, что
профессор Синская получила работу Давитая на рецензию, рассказала ему об
интересных проблемах, поставленных ученым в своем труде, что ему как специалисту
было чрезвычайно интересно узнать о работе коллеги, и он запомнил основные
положения Давитая.
Следующий экзамен по марксистско-ленинской философии. Членов комиссии опять
предупредили о необходимости "завалить" Чиркова, но один член комиссии,
представитель института общественных наук, был новым, и ему постеснялись сказать
о замысле.
Экзамен шел в темпе. На билет Чирков ответил и на вопросы отвечал толково.
Неизвестно, как долго бы это все продолжалось, если бы вдруг новый представитель
института общественных наук возмущенно не сказал, что экзаменующийся прекрасно
отвечал и по билету, и на вопросы членов комиссии.
- Он давно заслужил "отлично". Я буду голосовать за "отлично".
Третий экзамен - немецкий язык. Я подробнее расскажу об этом экзамене: он
наиболее ярко характеризует и обстановку на экзамене, позицию комиссии и
подготовку Чиркова.
Экзаменатор - очень знающий специалист по немецкому языку, свободно говорит понемецки,
хорошо знает немецкую литературу, особенно поэзию. Сдавать ему трудно -
все это знают. Было много случаев, когда поступающие в аспирантуру, успешно сдав
экзамены по специальности и философии, заваливались именно на немецком.
Расчет администрации и экзаменатора прост. Они понимали, что преподавание языка
в школе и институте поставлено так, что выпускники практически не владеют
языком, к тому же без тренировки язык забывается быстро. Все поступающие в
аспирантуру больше других боятся экзамена по иностранному языку. Срезать их
нетрудно. Тем более нетрудно срезать Чиркова, который экзамены на аттестат
зрелости держал давно, да и то экстерном, институт закончил заочно. Какое уж там
знание языка!
Такова была стратегия и тактика по провалу на экзаменах Юрия Ивановича Чиркова,
как потом рассказал ему один из членов комиссии - Максим Саввич Кулик, ставший
впоследствии научным руководителем Юрия Ивановича.
Экзаменатор Рахманов (кажется, он носил такую
...Закладка в соц.сетях
