Жанр: Мемуары
А было все так
...ерпункте я изучал с инженером
Питкевичем геометрию, инженер Шведов, недавно вернувшийся из эмиграции, восхищал
рассказами о Париже. Авиаконструктор Павел Альбертович Ивенсен рассказывал о
межпланетных ракетах, первые из которых уже были испытаны под Москвой Цандером и
Королевым.
Наконец нас перевели в кремль и распределили по колоннам. Колонна, по лагерной
терминологии того времени, не архитектурная деталь, а подразделение лагпункта. В
лагпункте "Кремль" в конце 1935 года было три колонны. Я и отец Василий попали
во вторую колонну, в самую плохую камеру № 11.
В канцелярии второй колонны объявили, что завтра подъем в 6 часов 30 минут, в 7
часов 30 минут разнарядка, то есть распределение на работы. Сегодня день
свободный. Сдав заготовленное еще на перпункте письмо домой, я помчался
осматривать кремль.
Чуден был кремль, освещенный слабым сентябрьским солнышком. Безлюдны чисто
подметенные дворы, сияют беленые стены корпусов, прогуливаются важные большие
чайки (особый соловецкий вид), на клумбах еще цветут астры. В сквере между
управлением лагпункта "Кремль" (бывший настоятельский корпус) и громадой
Преображенского собора желтели старые березы и липы, краснела рябина, а над
всеми деревьями и корпусами вздымался огромный серебристый тополь.
Широкие вымощенные гранитными плитами тротуары пересекали сквер по диагоналям.
Навстречу друг другу шли два хорошо одетых старика с большими бородами.
- Как почивали, Ваше превосходительство?
- Благодарю, Ваше преосвященство, хорошо почивал! - обменялись старики столь
необычным в советское время приветствием.
Все было странно, призрачно. Я был в прошлом веке!
Целый день я бродил по безлюдным, безмолвным площадям и закоулкам кремля,
карабкался на галереи, соединяющие церкви, поднимался по деревянным шатким
лесенкам, ведущим к каким-то замурованным нишам. Подходил к огромным башням и
трогал их подножие - огромные, мертвенно холодные, замшелые валуны.
Несколько корпусов выделялись щитами, закрывавшими окна. Эти ряды слепых окон
были страшны. Я догадался: тут секретные изоляторы. Глухие заборы с колючей
проволокой наверху отделяли корпуса СИЗО от кремлевских дворов. Я представил,
как тоскливо годами не видеть неба, солнца томящимся в темных камерах.
Покорила мое сердце мраморная часовенка для водосвятия в виде беседки в сквере
среди лип и рябин. По обеим сторонам гранитных ступеней стояли две старинные
пушки на лафетах. Я с удовольствием сел на лафет, облокотившись о ствол орудия.
В середине часовня-беседка была украшена странными пестрыми рисунками. Мне
объяснили, что художник-кубист хотел средствами изобразительного искусства
передать содержание написанного на своде лозунга: "Кто духом бодр и сердцем
молод, в руки книги, серп и молот!" Лозунг этот поразил воображение и прочно
засел в памяти наряду с другими нелепостями лагерной пропаганды.
Обилие лозунгов - большинство в стихах - удивляло. Сначала они резали глаз,
потом не воспринимались и не нарушали обаяния величественной старины.
Веселенький лозунг висел в громадной столовой, бывшей монастырской трапезной:
"Чтобы другим ты снова стал, тебя трудлаг перековал! Перевернул земли ты груды и
ешь заслуженно премблюдо!" Над главными воротами кремля, из которых выводили на
работу, лозунг гласил: "Через труд - к освобождению!" Этот лозунг был самым
распространенным, и я потом его встречал в самых разных типах трудовых лагерей,
даже в Освенциме, где он тоже висел над воротами и звучал по-немецки: "Arbeit
macht frei!"
Над входом в библиотеку лозунгов не было. Библиотека! Книги! На третий этаж я
взлетел единым духом и вошел в читальню. Обстановка была обычная для читальни и
потому поразительная для лагеря. За большими столами сидели и читали газеты и
журналы опрятно одетые преимущественно пожилые мужчины. Было тихо, спокойно. Я
прошел в дверь с надписью "Абонемент". За барьерами стояли стеллажи с книгами, я
смотрел на них с жадностью.
Записаться мне в этот день не пришлось, так как была нужна справка от
воспитателя колонны.
Вторая колонна, 11-я камера, бывшая чоботная и портная палата монастыря, -
огромное сводчатое помещение, построенное в 1642 году, - мое обиталище. В камере
стоят три ряда двухэтажных нар, называемых вагонками, которые образуют много
купе, как в железнодорожном вагоне третьего класса, один общий стол, несколько
табуреток и скамеек. У некоторых старожилов собственные полочки, шкафчики,
скамеечки. Кое-где над изголовьем висят фотографии.
На нарах копошатся, сидят, лежат серые стриженые люди. Здесь живут 80
заключенных, надолго или навсегда оторванных от родных и близких, от привычных
условий, лишенных многих благ жизни. Это в основном старики, раздражительные или
равнодушно отупевшие. Они непригодны для тяжелой физической работы, не имеют
дефицитных специальностей и предназначены для так называемых общих работ - куда
пошлют.
В камере преобладают гуманитарии: литераторы, историки, латинисты, доктора
философии из Праги и Варшавы, журналисты, партийные работники. Представлены попы
и офицеры царской и белой армий, переквалифицировавшиеся в конторских служащих.
Мое спальное место оказалось на втором этаже у окна. Ближайшие соседи мне не
понравились.
Рядом лежал грязный, плешивый старик с красным носом. Он был молчалив,
неопрятен, очень прожорлив и при этом "ненаряженный", то есть, по лагерной
терминологии, безработный, а следовательно, получал паек - 400 граммов хлеба и в
обед только первое блюдо: так звучно именовалась баланда, где на пол-литра воды
приходилось несколько граммов крупы и кусочков картофеля. Поэтому он бродил по
кремлю в поисках объедков с большим закопченным котелком. Вечером этот котелок
висел на гвоздике, вбитом в свод потолка над изголовьем, что значило: хозяин
спит.
Первые дни мы не общались. Единственные слова, произносимые им, были: "Простите
великодушно". Так говорил он всякий раз, тяжело взбираясь на второй этаж нар. Я
отгородился от него чемоданом, чтобы во сне он не дышал на меня и не задевал
своим грязным одеялом.
В один из выходных дней я читал биографию Ломоносова, написанную Меншуткиным.
- Простите великодушно, - вдруг сказал сосед из-за чемодана, - что это вы
читаете?
Я ответил.
- Меншуткин был учителем моего кузена, - задумчиво произнес сосед.
- А кто ваш кузен? - скорее из вежливости, чем из интереса, спросил я.
- Он академик и был в чести у Советов. Слышал, что умер года два или три уже. Мы
с Меншуткиным познакомились в Неаполе еще в 1900 году.
И он начал рассказывать о путешествии по югу Франции, Италии, Египту. Я слушал
как зачарованный: образная речь, интересные обобщения и сравнения, яркие
описания природы и быта тех стран показали высокую культуру, обширные знания.
- Это было свадебное путешествие. - Он помолчал и добавил: - Моя жена в ссылке,
я от нее не имею вестей уже два года.
- А дети ваши?
- Наши дети погибли в 1918 году - тиф. Я последний из нашей фамилии. Да,
простите великодушно, я вам не представился: князь Гедройц Альфред Казимирович,
полковник лейб-гвардии гусарского полка. Род наш происходит от Ягеллонов. Знаете
Ягелло, великого князя Литовского и короля Польского, разгромившего тевтонов под
Грюнвальдом? А жена моя - урожденная княжна Паскевич, правнучка Ивана
Федоровича, фельдмаршала, у которого в бригаде служил в юности Николай I.
Старик вдруг замолчал, снял с гвоздика котелок и начал молча хлебать суп из
голов ржавой селедки.
Вот таков мой сосед справа. Последний из Ягеллонов, опустившийся, добитый,
доживающий на четвереньках.
Сосед по нарам слева через проход на моем этаже - долговязый, худой,
голубоглазый, лет тридцати - тридцати трех. Имеет собственный тулуп, носит его
на дворе нараспашку, а в камере завертывается в него, когда спит. Похож на
раскольника, в лице что-то исступленное. Такой и на костре будет двуперстие
вздымать. Знакомство состоялось с ним при посредстве книги Челпанова "Введение в
философию" - популярнейшей в России книги в начале века.
- Вы, Юра, после Челпанова возьмитесь за Гегеля. Для начала прочитайте "Историю
философии", а затем "Философию истории", - порекомендовал "раскольник", увидев,
что я конспектирую Челпанова.
Мы разговорились. Михаил Петрович Бурков, студент Московского, а затем
Ленинградского университета, был добрейший человек, готовый поделиться, помочь,
посочувствовать. При этом был очень вспыльчив и несдержан в гневе, особенно с
начальниками любых рангов. За это часто сидел в КУРе (колонна усиленного
режима). Преимущественно "ненаряженный", поэтому всегда голодный, но ни от кого
не принимающий "доедков".
Сосед снизу, подо мной, Татулин, коммунист с 1912 года, типографский наборщик из
Ленинграда, не любит Буркова. "Белая кость, интеллигент", - ворчит он.
- Вчера мне на кухне котлы мыть довелось, дак я два котелка остатков налил,
пришел в камеру, ему хотел налить, а он мне: "Благодарю вас, мне не требуется".
Хотел ему, беляку, в морду выплеснуть, да пожалел баланды, сменял на десять
спичек...
Сидит Татулин с 1934 года по статье 58, пункты 10, 11: что-то не так сказал на
партсобрании.
Михаил Петрович не "беляк", но отец его был кадровый офицер. Генерал-майор
Бурков командовал отдельной бригадой в Казани в мирное время, что обозначало на
жаргоне того времени период до мировой войны и революции.
Бурков очень любил стихи, много знал на память, хорошо читал - без пафоса и
завывания, а как-то просто в разговорной манере с оттенком грусти, а иногда с
удивлением. До ареста он жил неустроенно. Из МГУ его выгнали из-за
соцпроисхождения. Помощи от родных не было (или родных к тому времени не было -
он не говорил об этом). Работал повсюду: грузчиком, геодезистом в экспедиции,
счетоводом, рабочим в депо. Из депо поступил в Ленинградский университет, но не
успел окончить филологический факультет, как на его пути встретилась собачка.
Бурков шел по Дворцовой набережной и жевал теплый еще пирог с требухой (такая
роскошь в 1934 году уже стала продаваться в ларьках Ленинграда). Он видел, как
на дорогу выбежала хромоногая собачка, как переехала ее большая черная машина,
идущая ему навстречу. Михаил Петрович очень любил животных, жалобный визг
раздавленной собачки привел его в ярость. Он швырнул недоеденный пирог в машину.
Жирная требуха расползлась на ветровом стекле. Машина остановилась, Буркова
вдруг окружили, схватили, посадили в другую машину, которая шла следом. Был
декабрь 34-го года, Михаилу Петровичу угрожал расстрел, но обошлось десятью
годами (статья 58, пункт 8). Внизу под Бурковым было место японца Катаоки. Это
был классический японец: невысокий, коренастый, большеголовый, с крупными
зубами, выступающими из широкого рта. Карикатура на японского милитариста, да и
только. Он работал парикмахером, был весьма опрятен и ни с кем не дружил. Ко мне
он проявил внимательность и, расспросив по обычной схеме (статья, срок, откуда,
сколько лет), сказал: "Совсем марчишка" (в японском языке нет звука "л") и
разрешил сидеть на его постели. О Катаоке говорили, что он японский шпион,
офицер. Рассказывали всякие чудеса о его ловкости и силе. Как-то его за
провинность посадили в КУР с урками. Начальство рассчитывало, что его там
изобьют, однако он избил пять или шесть урок (и не простых, а соловецких), и,
когда дверь открыли, Катаока будто бы сказал: "Заборери хуриганы, режат и
прачут". Хулиганы, действительно, лежали на полу и жалобно стонали.
Несколько первых дней после перевода в кремль я ремонтировал дорогу в порт.
Работали под конвоем, руководил Готард Фердинандович Пауксер, швед по
национальности. Он заведовал озеленительными работами в Москве и сел за
растрату. В лагере находился на привилегированном положении. Высокий, стройный,
в сером красивом плаще, в золотых очках, с папиросой в золотых зубах, с
тросточкой в руке, он обходил работы, брезгливо сторонясь заляпанных грязью
людей, и отрывисто покрикивал: "Работать, работать!"
Какая огромная разница была между ним и нами. Я смотрел на него и думал, что
даже в такой однородно-бесправной массе заключенных могут быть бесконечные
различия в положении, что неравенство - основная особенность этого странного и
страшного мира. Я освобождался от этого ощущения только тогда, когда входил в
читальный зал. Как бы я ни уставал, после обеда я два-три часа проводил в
библиотеке. Для регулярных занятий у меня не хватало пороху, да и программы не
были еще присланы. В первые дни я читал газеты, брал журналы.
В один их этих дней Ивенсен тоже зашел в читальню и стал быстро просматривать
подшивки летних газет. Вдруг он вскочил, подошел ко мне с развернутой подшивкой
"Комсомолки" и показал фотоснимок планера. Под снимком было написано: "Планер
"Чайка" конструкции П.А. Ивенсена". В статье-отчете о соревнованиях в Коктебеле
было написано, что "Чайка" заняла первое место. Павел Альбертович светился от
счастья. Планеризм - его песня, как и его друга Королева, будущего генерального
конструктора космических ракет, который будет арестован в 38-м году "за продажу
чертежей в Германию", но доживет до реабилитации и всемирной славы.
В библиотеке выписывалось более шестидесяти названий газет и около сорока
названий журналов, многие из которых я раньше и не видывал. Мне хотелось со
всеми познакомиться. Читальным залом заведовал краснощекий старик с рыжей
бородой - самарский архиепископ Петр Руднев (в миру Николай Николаевич), а
кабинетом журналов и технической литературы - сотрудник Наркоминдела Веригин,
худой, бледный, с вкрадчивыми манерами и глуховатым, тихим голосом. Я удивлял и
того и другого своими просьбами:
- Дайте мне "Вапаус" и "Дер Эмес", - просил я Руднева.
- Ты что, умеешь читать по-фински и по-еврейски? - спрашивал удивленный
архипастырь.
- Я хочу посмотреть, как они выглядят, - говорил я смущаясь.
- Сергей Кириллович, выдайте мне журнал "Мировое хозяйство и мировая политика" и
последний номер "Сорены" ("Социалистическая реконструкция и наука"), - просил я
Веригина.
Тот в отличие от Руднева никогда не удивлялся и, давая журналы, вежливо
рекомендовал:
- В "Мировом хозяйстве" интересная статья Варги, а в "Сорене" прочитайте статью
Серебровского.
Я листал журналы, пробегал статьи о положении в Абиссинии и политике Муссолини в
арабских странах, об экономической политике Рузвельта и успехах Народного фронта
во Франции. Большие статьи я чередовал с заметками и карикатурами в журнале "За
рубежом". Было интересно. В память врезывались события, деятели, страны. На
карикатурах Иден в виде тонущего рыбака тянулся к сладкоголосой Лорелее -
Гитлеру, сидящему на вершине Рейнской скалы - и причесывающему чуб. Сарро,
показывая чудеса дипломатической акробатики, скакал сразу на двух лошадях,
генерал Араки пел с Герингом дуэт:
- Wir lieben vereint,
- Wir hassen vereint...[2 - - Мы любим объединяться,- Мы ненавидим
объединяться... (нем.)]
Литвинов изобличал в Лиге Наций "ось Берлин - Рим" и ее представителей -
Риббентропа и Гранди, представленных Борисом Ефимовым в виде сиамских близнецов.
Со страниц веяло предгрозовой напряженностью, охватывающей, казалось, весь мир.
После четырех дней работы на строительстве дороги меня послали в бригаду
ягодников. Сбор ягод считался одним из лучших видов общих работ. Ходить по лесу
без конвоя и собирать ягоды - удовольствие какое! Но когда моросит холодный
дождь и надо ползать десять часов среди мокрых кустов, чтобы набрать восемь
килограммов черники, когда ягоды вываливаются из мокрых, озябших пальцев, а
через намокшую телогрейку по спине противно ползут струйки дождя, тогда все
отвратительно. Даже Байзель-Барский, журналист, член какой-то зарубежной
компартии, большой юморист, не может рассмешить промокших ягодников, восклицая:
"Я очень зол! Я сейчас съем ягоду!", намекая на генерального комиссара
госбезопасности Наркомвнудела Генриха Григорьевича Ягоду. Проклятые ягоды не
оставляют ни днем ни ночью: как только закрываешь глаза, первый сон - сбор ягод.
Норму мы не выполняли и получали 400 граммов хлеба и обед без второго блюда. Я
здорово похудел, хотя и ел ягоды, и был, как говорил японец, "зерено-синий".
В бригаде ягодников, кроме меня, все были старики, в основном литераторы и
священники. Наиболее интересным был Петр Павлович Сивов, окончивший два класса
сельской школы, коренастый, седоватый мужичок с хитрыми глазками. Ягод он
набирал больше всех и в перерывах говорил только на отвлеченные темы, проявляя
значительную начитанность, изрекая весьма оригинальные суждения.
Как-то раз, усевшись на ствол упавшей елки и аккуратно разложив на клеенке кусок
хлеба, баночку с солью, бутылочку с водой и миску с ягодами, он сказал:
- Не уважаю я Александра II. Добрый был царь, но вред народу принес великий.
Нельзя было сразу отменять крепостное право: все зло от этого.
Интеллигенты всполошились и напали на мужика. Начался диспут. Свой тезис Сивов
защищал примерно так:
- Мужик-то он разный. Из ста мужиков - треть лентяев, треть неумеек егозливых,
треть старателей неразворотливых, а умников да хозяев разворотливых на сотню
только три-четыре наберется. Вот и надо было сначала умных и хозяйственных
освобождать, потом старателей, а уж потом, когда поумнеют да от лени избавятся,
и другие трети освобождать. Интеллигенция тоже виновата: со своей колокольни на
свободу смотрит. Думают, умники, что мужику нужна такая же свобода, как и им. А
свобода-то она и для мужиков тоже разная, у каждого своя. Одному свобода на печи
спать день-деньской, другому свобода хозяйство благоустраивать без помех,
третьему свобода - это возможность отбирать да захватывать, что у кого
заработано добра, эта свобода самая опасная. Вот как мужиков-то освободили,
пьянство началось поголовное, разбой, леность, безобразие: хочешь работай,
хочешь не работай. Заставлять некому - свободу дали. Пей да гуляй. Отец сказывал
про это. Он сам крепостной был, но не одобрял царя за такое освобождение. Вот и
сейчас-то умных мужиков власти извели, и добро у них отобранное лентяи извели...
Тут священник Правдолюбов, человек осторожный, прервал диспут и укорил Сивова за
многоглаголение.
Самый противный звук - это когда в предрассветной мгле гудит электростанция. Нет
сил открыть глаза, но надо быстро одеться и бежать в столовую, получать
жиденькую кашку иногда со следами мяса. Для опоздавших кашу в котле разводят
водой, а кто получает в первых десятках, сразу после снятия пробы начальством,
бывает, и кусочек мяса попадается.
Ходили легенды, что в прошлом году украинскому академику Рудницкому попал кусок
граммов пятьдесят настоящего мяса. Он тогда был сторожем, его сменили как раз
перед открытием столовой, и получал он первый. Вот старик был рад!
В столовой народу мало. Холодно и темно, едва виден лозунг над раздаточным
окном: "Перевернул земли ты груды и ешь заслуженно премблюдо!"
Пока стоял в очереди, вспомнил сон: был дома и помогал маме открывать первую
раму. Очень я любил, когда с легким треском распахивается окно первый раз после
зимы.
Весна! Выставляется первая рама -
И в комнату шум ворвался,
И благовест ближнего храма,
И говор народа, и стук колеса.[3 - Майков А.Н. Избранные
произведения. Л., 1977. С. 131. - Ред.]
Приятный сон. Солнечно так было; может быть, сегодня будет что-нибудь хорошее,
может, письмо придет или мясо в каше попадется.
Подошла моя очередь, повар опрокинул в миску черпак с жидкой кашкой, и что-то
большое, тяжелое шлепнулось в миску.
- Мясо! - вырвалось у меня.
Повар ахнул, потянул к себе миску.
- Неразрезанный кусок, - буркнул он.
- Не надо, - прошептал я.
У повара шла борьба между лучшим и хорошим.
- Сколько тебе лет? - спросил он.
- Пятнадцать.
- Недавно привезли?
- Да.
- Пятьдесят восьмая?
- Да.
- Ну бери. Твое счастье.
Я шел, как говорят, не чуя ног. В куске было граммов сто, а может и больше,
почти месячная норма! Определенно у меня начиналась полоса удач. В камере я
попросил у соседа нож, разрезал кусок и с ужасом увидел, что это комок прелой
ячневой крупы, загаженной крысами.
В тот же день я простудился и пошел в медпункт. В тот день прием вела доктор
Владимира Антоновна Крушельницкая. Хрупкая фигура в белом халате, нежное
одухотворенное лицо - белая лилия среди бурьяна, да и только. Она была из
знаменитой семьи украинских просветителей Крушельницких. Ее отец Антон
Владиславович, известный украинский писатель, и брат, историк и писатель, сидели
в политизоляторе. Саломея Крушельницкая - ее тетя, певица с мировым именем -
пела тогда в Венской опере и гастролировала по всему миру.
Доктор Крушельницкая отнеслась ко мне очень сердечно.
- Юра, вы простужены. Я освобожу вас на два дня от работы. Но что же дальше? Вы
так ослабли, наступает зима. Вам надо работать под крышей. Я поговорю с
заведующим лазаретом Титовым, может быть, он пристроит вас на работу в лазарете.
Доктор Леонид Тимофеевич Титов был известный в Москве детский врач и, кроме
того, староста французской католической церкви, расположенной около Лубянки. В
Соловках он имел большой вес, так как успешно лечил детей соловецкого начальства
и умело правил лазаретом.
Лазарет был расположен в здании иконописной палаты, потом перестроенной для
монастырской тюрьмы. После закрытия тюрьмы, при Александре II, это здание
надстроили и приспособили для лазарета, где лечили монахов и богомольцев.
Я пришел на прием с великим трепетом. В прихожей стояли огромные напольные часы.
Рядом в кресле сидел могучий старик с окладистой седой бородой - привратник. Я
назвал себя. Привратник нажал кнопку, и через несколько минут по лестнице сбежал
полный улыбающийся старичок с седой эспаньолкой и усиками. Он сказал привратнику
что-то по-английски, и затем его добрые грустные глаза обратились на меня. Это и
был Титов.
Беседовал со мной Леонид Тимофеевич больше часа. Кроме обычных вопросов (статья,
срок и т.д.), он спрашивал, что я люблю читать, был ли в Третьяковской галерее и
Музее изящных искусств, как учился в школе, какие оперы написал Глинка и др. Он
был приятно удивлен, что я люблю Тютчева и Блока. В заключение мне была обещана
должность уборщика в хирургическом отделении. Работа трудная и даже неприятная,
как сказал Титов, но в тепле и к тому же в обед и ужин в лазарете можно есть
непорционную еду, а на официальный паек уборщик получает 600 граммов хлеба и
обед по второй категории, то есть со вторым блюдом на обед. Я сразу же
согласился.
За эти дни я еще более ослаб. Температура держалась. Крушельницкая предложила
освобождение от работы, и я много спал днем, но есть хотелось постоянно. Со дня
отправки письма прошло уже 14 дней, и можно было ждать посылку.
Утром по пути в столовую я прочитал вывешенный под аркой список счастливцев,
которым прибыли в субботу посылки, и с радостью увидел: в списке был В.Ф.
Тверитинов, с которым вместе ехали из Москвы, вместе ели мои продукты, щедро
переданные мне родителями перед отправкой на этап, вместе собирались заниматься
математикой. Он был старше меня всего на десять лет, и все его звали Валей.
Валя работал уже с неделю в проектно-сметном бюро (ПСБ) в должности техника, и,
хотя получал килограмм хлеба и премблюдо, он еще не наелся. При встрече он както
сказал, что хочет подарить мне целую пайку, но пока еще не может отложить в
запас ни кусочка. "Вот если бы посылка пришла..." - многозначительно говорил он.
И вот посылка ему пришла! Днем она будет получена, и Валя даст мне хлеба, и
колбасы, и сахару, и, может быть, даже кусочек сала. Я медленно ел воскресный
завтрак - жидкую овсяную кашу и представлял кусочек твердой копченой колбасы,
пахнущей дымком, темно-коричневый срез с желтыми кусочками сала. Колбасы он даст
мне, наверно, граммов сто, сахару не меньше десяти кусочков - можно будет выпить
три-четыре стакана сладкого чаю с колбасой.
Я хотел, было, сразу же помчаться к Вале, но усовестился и пошел только перед
обедом. Валя укладывал что-то в тумбочку. Пахло табаком и... колбасой - той самой
копченой колбасой, которая грезилась мне. Увидев меня, Валя заметно смутился и
быстро захлопнул тумбочку. Мне тоже стало очень неловко, и я почувствовал, что
краснею.
- Знаешь, Юра, я посылку получил, только мне ничего, кроме табака да теплых
вещей, не прислали, - сказал Валя, смотря в сторону и наматывая себе на шею
пушистый шарф.
- Еще свитер прислали, носки, варежки. - Он поднял подушку и вынул синий свитер.
Из свитера выкатилось большое темно-красное яблоко.
- Да, еще яблоки послали. Хочешь, я тебе это дам? - Валя протянул мне яблоко.
- Нет, не надо. Что ты! Ешь сам, - сказал я, не поднимая глаз.
- Съедим его вместе! - решительно сказал Валя, отрезая ножом кусок яблока. Я
покачал головой и вышел из камеры. Сказать что-либо я был не в силах.
КОВЧЕГ
Держать его в тягчайших монастырских трудах, скованным три года под крепким
присмотром.
Ведомости соловецких колодников. 1730 год
В соловецком лазарете чистота и порядок были близки к образцовым. Пол во всех
помещениях мыли три раза в день. Столько же раз очищались плевательницы и места
общего пользования, протирались подоконники, тумбочки, дверные ручки и т.д. Это
все функции уборщиков. Кроме того, надлежало топить печи и помогать санитарам
раздавать завтрак, обед и ужин, а также мыть посуду. Рабочий день начинается в 7
часов утра и заканчивается в 8 часов вечера, то есть продолжается практически
без перерыва тринадцать часов.
Такие разъяснения я получил от своего непосредственного начальника-санитара
бородатого студента Юры Гофмана в первый же час, вступив в должность уборщика
хирургического отделения. Отделение занимало весь второй этаж и кроме пяти палат
включало перевязочную, операционную, три коридора и уголок отдыха, а также
широкую лестницу, спускавшуюся в прихожую, где сидел бородатый привратник, он же
Иван Иванович Вильсон, он же сэр Джон, главный представитель в СССР известной по
процессу начала 30-х годов английской фирмы "Метро-Виккерс".
Юра Гофман с немецкой обстоятельностью показал мне, как на половую ще
...Закладка в соц.сетях
