Жанр: Мемуары
А было все так
...хольдом, но его новаторство было не формальнодекорационное,
а направленное на раскрытие образа и подтекста. Гастроли театра в
западноевропейских странах прошли с огромным успехом. В 1934 году Курбаса
арестовали, кажется, за встречу с украинскими националистами во время зарубежных
гастролей и прислали в Соловки. Я видел поставленные им спектакли: "Аристократы"
Погодина (о перековке в лагерях), "Интервенцию" Славина, остроумную французскую
комедию "Школа налогоплательщиков", где бывшие эмигранты прекрасно играли
французов начала 30-х годов, комедии Лабиша "Путешествие Перишона" и "Птички".
Ставил он и Островского, и даже Сухово-Кобылина "Свадьбу Кречинского".
Оперно-опереточной труппой руководили двое: Леонид Федосеевич Привалов - премьер
Бакинской оперы, хороший тенор, друг и одноделец профессора Ошмана, получивший
пять лет из-за бюста Сталина (Привалов дожил до реабилитации), и князь
Андронников, родственник известного в Петербурге авантюриста князя Андронникова
- приятеля Распутина. Курбас, как режиссер, тоже помогал этой труппе. Привалов
поставил оперу Рубинштейна "Демон" и сам пел в заглавной роли. Тамару пела
рижская певица Лилихалик, Гудала - бывший полковник Глущенко, Синодала - инженер
Равич из ЦАГИ. Андронников поставил "Периколу" и сотворил оперетту "Мирандолина"
по мотивам "Хозяйки гостиницы" Гольдони, использовав музыку ряда популярных
оперетт. "Мирандолина" имела огромный успех. На эти спектакли приезжали даже
начальники ББК из Медвежьей горы.
Женские роли в спектаклях всех трупп исполняли дочь профессора Самарцева, дочь
профессора Ошмана - Нина, жена расстрелянного председателя Совнаркома Татарской
АССР Мухтарова Анна Вячеславовна Бриллиантова и др. Они же участвовали в
концертной бригаде, где выступали и Привалов и другие звезды вокала. Ярким
участником этой бригады был профессор Московской консерватории Николай Яковлевич
Выгодский, пианист-виртуоз.
Симфоническим оркестром дирижировали Щербович и Вайн. Щербович - первая скрипка
оркестра Большого театра - часто выступал и как солист. Струнным ансамблем
руководил Осипов. Духовым оркестром управляли преимущественно военные дирижеры.
Агитбригаду возглавляли братья Валаевы - Рустем и Ростислав. Они писали тексты в
прозе и в стихах по заказу КВЧ, отмечая в сатирической форме нарушения и
нарушителей лагрежима, хваля наши достижения и проч. Распевали или рассказывали
со сцены по этим текстам два довольно старых одессита - Фрид и Брискин, или
крупный бандит, участвовавший в ограблении ЦУМа весной 1935 года - Аркашка
Зингер. Он сидел вместе со мной в камере № 68 в Бутырках.
Цыганский ансамбль был экстра-класса. Во-первых, в него входили только виртуозы
из Марьиной рощи, во-вторых, руководил ансамблем сам цыганский король - Гога
Парфенович Станеску. В начале 30-х годов правительство стало добровольнопринудительно
прикреплять цыган к земле, чтобы покончить с безобразием кочевой
жизни, нарушавшей паспортный режим СССР. В Москве в Марьиной роще жило много
цыган, там был общесоюзный цыганский центр, и во главе его стоял выборный
старшина, который романтично назывался цыганским королем. После паспортизации в
1933 году многие тысячи цыган были арестованы за бродяжничество и высланы из
Москвы, другие успешно устроились на какие-то работы, но центр был разгромлен, и
король умер. Тогда цыгане тайно провели выборы нового короля, избрав Станеску,
огромного цыгана средних лет, довольно образованного и одаренного хорошим
голосом. Станеску правил около года, но в одну зимнюю ночь был взят со своим
двором и штабом. Им предъявили большой "букет", в том числе шпионаж в пользу
Румынии, дали кому восемь, кому десять лет и отправили в Соловки. Здесь хитрый
король организовал прекрасный ансамбль цыганской песни и пляски, в коем сам пел
и дирижировал. Большинство цыган были ненаряженными, но все получали много
посылок, жили в одной камере, официальным старостой которой был король Гога
Парфенович.
Концерты или спектакли бывали два раза в месяц. В библиотеку всегда присылали
хорошие билеты, и мы не пропускали ни одной премьеры. Особенно хороши были
новогодние концерты в 36-м и 37-м годах. Умный, острый конферансье Андреев -
веселый толстячок - умело вел концерты, иногда вставляя довольно рискованные
остроты в адрес начальства. Андреева в 33-м году, когда в Соловках было голодно,
чуть не съели урки в подвале под Преображенским собором. Его уже затащили в
подвал, засунули в рот кляп и обсуждали, как его убить и разделать, но в это
время на них напала опергруппа. Поэтому Андреев вошел в соловецкий фольклор не
только как конферансье, но и как "сто обедов для людоедов".
В число артистов-любителей принимали и совершенно незнакомых ранее с театром; но
двух бесспорно способных актеров в труппу не привлекали, несмотря на их просьбы.
Это были два самозванца: император Николай II и его сын цесаревич Алексей. Они в
течение ряда лет играли роли высочайших особ в уральских и сибирских деревнях,
взимая обильную дань с верноподданных. Мужичок, выдававший себя за царя,
малограмотный, хитрый, имел сходство с изображенным на дешевых портретах
монархом. Цесаревич - провинциальный артист по фамилии Замятин - был образован,
сравнительно молод (около 30 лет), красив, и при желании в нем могли найти
некоторое сходство с Алексеем. Идея самозванства родилась у Замятина, когда он
случайно в поезде разглядывал соседа - бородатого мужика и узрел великое
сходство с царем. Конечно, не с царем на троне, а с царем-изгнанником, который в
рабском виде, таясь, странствует по родимой России.
Замятин умело расположил цареподобного мужичка в свою пользу, выяснил некоторые
обстоятельства его житья-бытья и, посмеиваясь, сказал тихо: "Вы очень похожи на
государя. Известно это вам?" Мужичок в свою очередь посмеялся и сказал, что
несколько лет тому назад в Екатеринбурге его даже арестовать хотели из-за этого
сходства. Замятин сошел с поезда вместе с мужичком в Оренбурге, хотя ему надо
было ехать дальше, и в ближайшей нэпманской харчевне раскрыл мужичку блестящие
перспективы самозванства. Зимой они ходят по деревням, по богатым домам, играют
в царя-изгнанника, получают немалое подаяние, расплачиваясь за него наградными
грамотами, сулящими после восстановления монархии немалые льготы помогавшим в
тяжелые годы монарху и его наследнику. Летом компаньоны будут жить в свое
удовольствие на собранную за зиму дань на благословенных курортах юга.
К концу дня высокие договаривающиеся стороны пришли к соглашению. В ближайшие
дни Замятин организовал печатание на хорошей бумаге грамот, в которых
указывалось, что великие государи - император и самодержец всероссийский Николай
II и цесаревич Алексей - жалуют верноподданного нашего, нам, великим государям,
помощь немалую оказавшего в годы смуты тяжкие. Далее оставлялось пустое место
для вписывания, кого и чем жалуют. Ниже стояли скопированная Замятиным подпись
Николая и придуманная им же подпись Алексея. Начинался 1929 год.
В течение трех лет компаньоны успешно гастролировали, хотя уже при
раскулачивании и обысках у некоторых "верноподданных" оказались в тайниках
жалованные грамоты, и ОГПУ искало самозванцев. В 1932 году богатые крестьяне
были уже ликвидированы и деревни превратились в колхозы, где и сами-то мужики
пояса затягивали потуже. Первая же попытка собрать дань с горожан окончилась
провалом. Компаньоны получили по десять лет и приехали в Соловки, где не
пользовались никаким решпектом. Николай II стал сторожем, цесаревич трудился на
общих работах. Для полноты соловецкого паноптикума присутствие самозванцев было
просто необходимым.
СОЛОВЕЦКОЕ ЛЕТО
Увы, что нашего незнанья
И беспомощней и грустней?
Кто смеет молвить: до свиданья
Чрез бездну двух или трех дней?
Ф.И. Тютчев
Лето 1936 года началось рано и сопровождалось усилением напряжения как во
внутренней политике, так и в международных отношениях. Происходила поляризация
сил. 7 марта Германия ввела войска в демилитаризованную Рейнскую зону,
расторгнув Локарнский договор, как бы в ответ в апреле во Франции на выборах
одержал победу Народный фронт. Австрия ввела всеобщую воинскую повинность и
усилила сближение с Германией. Япония после февральского военного путча
усиливала Квантунскую армию и т.п. Внутри страны ужесточался режим. Доходили
слухи, что разогнали "Общество старых большевиков" и "Общество бывших
политкаторжан и ссыльнопоселенцев", закрыли их печатные органы и арестовали
руководителей. Из писем, присланных с воли и написанных эзоповским языком,
просачивались сведения об усилении арестов в Москве, Ленинграде, Киеве и многих
других городах.
В июне умер Горький. На процессе 36-37-го годов официально было объявлено, что
он был отравлен, как Куйбышев и Орджоникидзе, троцкистско-зиновьевской бандой, а
через 20 лет выяснится, что Орджоникидзе застрелился, как и вторая жена Сталина
Аллилуева, а Куйбышев и Горький умерли от болезней. В Соловках в связи со
смертью Горького ожили воспоминания о его поездке на Соловецкие острова в 1929
году, которая была вызвана трагическими событиями в СЛОНе.
В 20-х годах в зарубежной прессе, особенно эмигрантской, нередко упоминали об
ужасах в Соловецких лагерях. В 28-м году эта тема привлекла внимание
международной общественности в связи с письмом, написанным кровью на досках,
обнаруженных в штабелях пиломатериалов, привезенных английским лесовозом из
Соловков. Писали о находке между досок отрубленной кисти левой руки с
оригинальной татуировкой, которая, как выяснилось при расследовании,
принадлежала исчезнувшему несколько лет назад английскому моряку. Кровавые
письма вещали об истязаниях и молили о спасении. Общественность ряда стран
потребовала расследования. Были организованы комиссии. Для успокоения
общественного мнения в 1929 году в Соловки был послан Горький. Говорили, что эту
акцию предложил Сталин.
В соловецком эпосе это событие излагалось примерно так.
К приезду высокого гостя Соловки привели в пристойный вид: побелили здания в
порту и внутри кремля, обновили лозунги, насадили цветы, выдали новую одежду
тем, кто был в состоянии работать, а "доходяг" перевезли в глухие лагпункты,
скрытые в лесах большого острова или на других островках архипелага. Доходягами
называли тех, кто был настолько изможден физически, да и духовно, что дошел до
предела расчеловечивания. Убирали с глаз и известных общественных деятелей, с
которыми Горький мог встречаться в прошлые годы.
Вначале все шло гладко. Горький любовался Соловками. "Словами трудно изобразить
гармоническое, неуловимое сочетание прозрачных нежных красок Севера... Над морем
густо-зеленые холмы, и на фоне холмов кремль монастыря... как постройка сказочных
богатырей" - писал потом Горький. Ему показали электростанцию, док, мастерские,
ботанический сад, систему каналов, соединяющих озера между собой и морем,
уникальную монастырскую библиотеку. Он, конечно, знал, что все это сотворено
монахами, как и чудесные постройки кремля, но делал вид, что верит в рассказы о
преобразующей деятельности соловецкого начальства, и щедро хвалил:
"Хорошо-то как! Молодцы, замечательное дело творите! Опишу, опишу!"
Потом Горький захотел посмотреть Секирную гору. Начальство не смело перечить и
предоставило гостю экипаж, свита разместилась на дрожках и поехали. На Секирной
горе Горький и церковь знаменитую посмотрел, и маяк, и пейзажами полюбовался,
особенно серебряной гладью озера Красного, изукрашенного зелеными островками. И
захотелось ему к этому озеру проехать, благо было до него всего километра два.
Тут-то и произошла беда.
На перекрестке дороги Горький повстречал колонну лагерников-лесорубов. Они шли
попарно. Каждая пара несла на плечах тяжелое бревно. Согнутые спины, опущенные
головы, рваная одежда, лапти на ногах. Сбоку колонны шли стрелки. При виде
начальства колонна остановилась, головы поднялись. Остановился и экипаж
Горького. Он сидел, опираясь на трость, и растерянно смотрел на серые
истомленные лица.
- Алексей Максимович, здравствуйте! - закричал кто-то из колонны.
Несколько пар бросили бревна и устремились к экипажу.
- Погоняй, что встал! - закричал начальник управления кучеру.
- Погодите, - сказал Горький, вставая в экипаже во весь рост.
- Это Горький, Горький! - кричали в колонне. - Горький! Спасите нас! Мы
погибаем!
- Спокойно, товарищи. Говорите кто-нибудь один. - сказал глухо Горький. Стало
тихо.
- Алексей Максимович, вы меня не узнаете? Мы с вами вместе сидели в тюрьме в
1905 году, - спокойно сказал, сняв шапку, седой иссохший старик. - А потом вы
меня в своей газете печатали. Много нас здесь, прошедших через царские тюрьмы, а
эту не переживем.
Он закашлялся, сплевывая кровь. Горький стоял в экипаже и тихо плакал.
- Надо ехать, - прошептал начальник и толкнул кучера. Экипаж рванулся.
- Напишите заявление! - крикнул, оборачиваясь, Горький.
- Кому? На деревню дедушке? - крикнул старик и стал поднимать бревно.
Сытые лошади шустро везли экипаж. Горький вытер слезы и сказал:
- Светло-то как, а по часам-то в Москве уже ночь.
В очерках о Соловках все было в розовых и голубых тонах, и встреча у Секирной
горы Алексеем Максимовичем не упоминалась.
Лето 1936 года в Соловках было очень теплое. Во время перерыва я уходил читать в
сквер и садился на лафет пушки, стоявшей у часовни для водосвятия. Там красиво,
спокойно и хорошо заучивались немецкие стихи, запоминалась хронология
исторических событий, и с особенным вкусом читались "Пармская обитель" Стендаля
и романы Гюго. К сожалению, из кремля выйти на природу было невозможно. Я с
грустью смотрел на Святое озеро из окна кабинета и думал, что короткое лето
пролетит незаметно, и потянутся серые осенние дни, переходящие в зимнюю полярную
беспросветность. Но грустить было некогда. План самообразования надо было
выполнять.
Летом заключенные в кремле чувствовали себя свободнее. Прекращались тяжелые
работы по очистке от снега дорог и заготовке дров. Больше было ненаряженных.
Организовывались шахматные турниры (в Соловках было много сильных шахматистов:
Бестужев-Рюмин, Ясенев- Круковский, Хабленко и др.), устраивались диспуты. Один
из диспутов на тему "Теория омыления и диалектический материализм" пародировал
широко известную в то время книгу Н.И. Бухарина "Теория отражения и
диалектический материализм".
В кремле появился горный инженер Грицай, широко образованный специалист. Его
отправили в Соловки за анализ рекорда Стаханова, в 1935 году выполнившего 1400
процентов нормы на добыче угля на шахте "Центральная-Ирмино". Грицай доказывал,
что сам факт перевыполнения нормы на 1400 процентов указывает на абсурдность
этого рекорда. Если норму можно перевыполнить в четырнадцать раз, то что это за
норма? А если "норма" - это действительно большой объем тяжелой работы,
выполняемой забойщиком, и она перевыполнена в 14 раз, то, значит, на рекордиста
работали также и помощники. И Грицай приводил данные, сколько шахтеров работало
"на подхвате" у рекордиста. Грицай рассказывал о многочисленных арестах среди
горняков, критически относящихся к таким рекордам. Горный инженер с интересом
просматривал статьи о стахановском движении, заполнявшие журналы того времени.
В библиотеке читатели неоднократно устраивали мне блицэкзамены по любым
вопросам. Как-то в кабинете научной литературы вечером, когда я заменял
заболевшего Веригина, несколько читателей стали экзаменовать меня по текущей
политике. Называли фамилию политического деятеля, а я должен был сказать, из
какой страны и кто он. Если я правильно называл страну и должность деятеля, я
получал два очка. Я набрал 88 очков из 100, назвав в том числе кардинала Пачелли
- статс-секретаря Ватикана, Пьера Лаваля - французского премьера и Вильгельма
Пика, ставшего в 1935 году председателем Коммунистической партии Германии.
Публике игра понравилась, мне стали задавать более сложные вопросы по оценке
ситуации. Наконец один весьма почтенный деятель спросил, что я думаю по поводу
поездки Функа на Балканы. Я ответил немецкой пословицей: "Feuer fangt von Funke
an"[25 - Огонь начинается с искры (нем.)]. Старики затрясли бородами, молодые
аплодировали. "Словно Христос среди учителей", - раздался голос самого
знаменитого из соловецких ученых профессора Павла Александровича Флоренского,
который незаметно подошел и стоял, прислонившись к двери, слушая экзамен. Войдя
в кабинет, он пояснил, что есть известное полотно В.Д. Поленова на сюжет из
жизни Христа, где его, еще мальчика, экзаменуют в храме учителя и удивляются его
знаниям[26 - Эта картина, как и многие другие работы Поленова, была продана в
20-е годы Советским правительством на аукционе в Америке наряду с другими
произведениями искусства русских и иностранных мастеров.]. После этого
экзаменаторы стали прогнозировать перспективы моей биографии, то нарекая мне
блестящую ученую карьеру, то предсказывая пост министра иностранных дел. Тут
вмешался профессор Яворский, известный украинский историк: "Все может быть, если
он доживет до..." Все замолчали, а один деятель сказал: "Юра, я составлю вам
гороскоп".
Гороскоп был действительно составлен. Для составления гороскопа я должен был
сообщить только дату, день и час рождения, дату крещения и день именин,
координаты места рождения. Гороскоп имел вид чертежа на ватмане (из ресурсов
ПСБ), где в центре реконструировано положение звезд и планет в день моего
рождения с поправкой на час суток и склонение, исходя из координат места
рождения, в правом и левом верхних углах были еще какие-то чертежи и цифры, а
внизу краткий текст, излагающий содержание. Согласно гороскопу, я родился под
знаком Стрельца, следовательно - любомудр, в делах и науках удачлив, но вызываю
зависть окружающих, что у меня будет две законные жены и т.п. Также указывалось,
что жизнь моя разделена на две части и если не прекратится на 33-м году, то
может продлиться до 88 лет, не то до 1988 года, но это было слишком далеко и, во
всяком случае, обещало еще очень долгую жизнь, в чем я далеко не был уверен. Мне
неблагоприятны числа 5 и 11 и соответственно эти даты. Были отмечены тяжелые
годы, начиная с 38-39-го и далее с интервалами шесть-семь лет, пик неприятностей
наступает в пределах двух смежных лет. Было указано еще много деталей, в том
числе такие приятные, как "любовь женщин будет вам сопутствовать", и "общее
изменение фона вашей жизни произойдет в год, следующий за девятым високосным
годом, считая от года рождения". Это опять указывало на 33-й год моей жизни. К
сожалению, через полгода при обыске гороскоп был отобран как нечто непонятное, а
следовательно, опасное для лагерного режима.
Из указанных в гороскопе чисел оба "работали". Обычно неприятности мои
приходились на 5-е и 11-е числа. Так, например, арестован я был 5 мая 1935 года,
то есть 5.V.35. Налет на лазарет дежурного по управлению Михайлова был ночью 11
ноября, то есть 11.XI. Вспоминая прошлую жизнь, я нашел еще ряд случаев,
происшедших 5-го и 11-го, и стал относиться с почтением к моему гороскопу. Петр
Иванович, посмотрев на чертеж гороскопа, произнес из Шиллера:
Und der Mensch versuche die Gotter nicht
Und begehre nimmer und nimmer zu schauen,
Was sie gnadig bedecken mit Nacht und Grauen...[27 - И человек не
испытает богов и никогда не должен заглянуть на то, что милостивыми покрыто
ночью и мраком (нем.)]
И очень интересно изложил идею о непредвидении будущего, о непредсказуемости
событий как величайшем благе, связанную с представлением о свободе воли - одним
из важнейших положений философии и теологии.
Второй человек, узревший гороскоп, был Георгий Лукашов, с которым я подружился в
конце зимы. Он очень внимательно проанализировал гороскоп и отметил, что первый
тяжелый год - 1938-й совпадает с годом окончания моего срока.
- Вот это будет генеральная проверка, - серьезно сказал Жоржик. - Может быть,
дадут второй срок или добавят.
- Но дважды за одно не отвечают. На этом стоит юстиция!- возразил я.
- Но юстиция по-русски значит справедливость. А где же у нас справедливость?
Если подойти справедливо, то 70-80 процентов соловчан не должны быть даже
арестованы, а не то, что получать сроки!
Это было очевидно. Через 20 лет все те, кто остались в живых, были
реабилитированы, и многие были реабилитированы посмертно.
Июль ознаменовался двумя событиями. Во-первых, началась гражданская война в
Испании. Сигнал "по всей Испании безоблачное небо", переданный в эфир мятежными
генералами, означал сгущение туч над Соловецким архипелагом. Опытные политики
прогнозировали усиление режима и в лагерях, и в стране в целом. На этом
тревожном фоне особенно поразительным было известие о разрешении свидания с
мамой. Сначала мне об этом официально (под расписку) объявили в колонне, а через
несколько дней я получил письмо, где мама писала, что при помощи Крупской ей
разрешили свидание продолжительностью десять часов с правом использовать все
часы в одни сутки или растянуть на пять дней по два часа в день. Мама, конечно,
выбрала второй вариант.
Мои коллеги и знакомые очень удивлялись. Свидание в Соловках - событие
небывалое. Я не мог удовлетворить их любопытство, так как мама не писала, каким
путем она решила столь трудную задачу. Упоминание о Крупской ничего не
проясняло, так как жена Ленина в то время не была в милости у Сталина и не имела
веса ни в государственных, ни в партийных кругах.
За два дня до свидания мне объявили, что меня вывезут на Морcплав-базу
Соловецкого лагеря на материке, где я буду находиться в изоляторе, в отдельной
камере все пять дней. Из камеры под конвоем меня будут выводить на свидания к
маме. С Морсплавом я был знаком, поскольку по пути в Соловки наш этап пробыл две
недели в этом "благословенном" месте. Навек запомнились серые голые гранитные
глыбы на которых стояли лагерные бараки, клумбы, где рос вместо цветов чахлый
овес, двойное ограждение из колючей проволоки. Справа за проволокой виднелся
причал и серое, мрачное море. По сравнению с зелеными лесами и лугами, голубыми
озерами и бухтами соловецких островов различие огромное. Мрачное место для
свидания.
В день отплытия на свидание произошла заминка. В назначенный час я пришел в
канцелярию колонны, но мне сказали, что конвоир за мной не пришел, и они ничего
не знают. Я в ужасе вернулся в библиотеку. Коллеги очень сочувствовали. Но что
они могли? Профессор Вангенгейм вдруг стал обувать "выходные" ботинки. "Иду к
начальнику кремля, - пояснил он, - пусть обеспечит конвой сам, или я от него
позвоню в управление. Предупрежу, что они срывают мероприятие, разрешенное
Москвой". Вангенгейм пошел к начальству кремля, а я - в канцелярию колонны.
Вскоре раздался первый гудок "Ударника" - того маленького пароходика, на котором
я прибыл в Соловки. Первый гудок пароход давал за час до отхода. Время шло, а
никаких известий не было. Наконец в колонну позвонили, чтобы мне выписали
пропуск на выход из кремля в порт, а сопроводительные документы уже давно на
корабле. Раздался второй гудок. Я схватил пропуск и побежал к проходной.
Выпустили меня без задержки, и я помчался в порт. Третий гудок застал меня уже в
порту. У трапа снова задержка. Часовой не имеет указаний, а мой пропуск
действителен только на вход в порт, а не на выезд из Соловков. Я стал кричать
изо всех сил, зовя капитана, коменданта порта и всякое другое начальство. Но
рабочий день кончился, все начальники отсутствовали, кроме дежурного по
управлению, который услышал мои крики и вышел в порт. Им был, к счастью,
Михайлов, тот самый грозный начальник, который обнаружил меня спящим на
дежурстве в лазарете, бывший военный атташе в Париже. Выражение его лица
показывало, что он узнал меня. Я объяснил ситуацию. Михайлов прошел на борт и
через несколько минут вышел с капитаном. Раздалась команда: "Пропустить!" Я
влетел на корабль, следом подняли трап. "Спасибо!" - крикнул Михайлову. Он не
ответил, но слегка улыбнулся и кивнул головой. Никто не знал, что пройдет
немного больше года и все соловецкие начальники, в том числе и Михайлов, будут
арестованы и расстреляны, как и многие ответственные работники НКВД.
"Ударник" медленно выходил из бухты. Солнце стояло низко и освещало кремль с
северо-запада. Светло-голубое небо, отражаясь в почти такой же поверхности моря,
смыкалось с ним незаметно, без линии горизонта. Был полный штиль. Я стоял на
корме и не мог наглядеться на тающий в безгоризонтном просторе темнеющий силуэт
монастыря.
Свидание с мамой, самым близким человеком, - что может быть радостнее?! Однако
когда время встреч строго дозировано, когда за столом сидит тюремщик и
вслушивается в разговор, когда с каждым днем приближается конец, тогда свидание
превращается в болезненную нервотрепку.
В первый же день свидание состоялось с двух до четырех часов. Мама приехала
накануне и устроилась на житье в поселке. Она выглядела очень похудевшей, и ее
прекрасные густые волосы сильно поседели, но лицо было спокойным, добрым, только
очень напряженный взгляд выдавал ее состояние. Меня привели в отведенное нам
помещение из внутренней двери, через минуту мама вошла из внешней двери.
Посредине комнаты стоял длинный тонконогий непокрытый стол. Нас посадили по
концам стола примерно на расстоянии двух метров, тюремщик сел посредине и
объявил: "Свидание начинается. Во время свидания запрещается передавать друг
другу вещи, записки. Запрещается говорить на иностранных языках. Запрещается
говорить о недозволенном. В случае недозволенных разговоров надзиратель имеет
право прервать разговор. При нарушении правил свидание будет прекращено".
Мама привезла огромный шоколадный торт собственного изготовления. Самый любимый
из всех тортов. И спросила, как можно его передать. Тюремщик задумался.
- После свидания его расковыряем. Если недозволенного в торте нет - отдадим
ему, - наконец сказал он.
- Что же может быть в торте? - удивилась мама.
- Нож может быть, спирт, патроны, - стал перечислять страж, загибая грязные
пальцы.
- Можно я его сама здесь при
...Закладка в соц.сетях
