Жанр: Мемуары
А было все так
... съезда ВКП(б) в марте 1939 года.
Слухи о возможном массовом пересмотре дел и освобождении все сильнее будоражили
заключенных. Вечером после работы различные слухи анализировались, толковались
газетные статьи, обсуждались полученные письма с воли. Наибольшим пессимистом
среди моих знакомых был Григолия, который, как опытный юрист (все же вицеминистр
юстиции), считал, что сам факт пребывания Берии на посту руководителя
госбезопасности является показателем неизменности политики массовых репрессий.
Но этими печальными размышлениями бедный Григолия делился только со мной.
Однако многие бывшие общественные деятели сеяли семена надежды. Одним из таких
был старый журналист по фамилии Франкфурт.
Знакомясь, он обычно спрашивал:
- Скажите, пожалуйста, сколько Франкфуртов вы знаете?
Получив в ответ: "Франкфурт-на-Майне и Франкфурт-на-Одере", старик радовался,
его глазки, утонувшие в мешочках, так и светились лукавством, и он торжествующе
заявлял:
- А есть еще Франкфурт! - И после интригующей паузы выпаливал в собеседника: -
На Ухте!
И, придав своему обрюзгшему, покрытому седой щетиной лицу игривое выражение,
добавлял:
- К вашим услугам.
Если его собеседник сразу же не смеялся, старик огорчался и терпеливо пояснял:
- Видите ли, моя фамилия - Франкфурт. А поскольку за зоной протекает Ухта, то
сами понимаете: я Франкфурт на Ухте.
Франкфурт мечтал, что, когда ему снова доведется работать в газете, свои статьи
он будет подписывать только так. Журналистский дух в нем еще сказывался. Он был
пронырлив, чрезвычайно любопытен, изобретателен в толковании слухов.
Однажды дежурный по кухне поделился с Франкфуртом приятной новостью: в столовой
завтра к обеду будет горчица. Появление такого деликатеса было удивительным, и
Франкфурт сделал жизненно важные выводы: во-первых, похоже, что в лагерь
прибывает комиссия из центра, во-вторых, очевидно, будет либо полная амнистия,
либо массовый пересмотр всех дел. А некоторым он даже таинственно намекал, что
это явный признак отставки... тут он многозначительно делал два круга перед
глазами, намекая на пенсне любимого наркома Лаврентия Павловича Берии.
Большинство не верили ни в амнистию, ни в комиссию, ни тем более в появление
горчицы.
Как же торжествовал Франкфурт, когда столовая открылась и на столе была горчица,
придавая невероятную изысканность баланде. Почему же горчица? Терялись в
догадках лагерные старожилы. Это было странно и даже несколько тревожно.
В первый же день появления горчицы Франкфурт проделал смелый эксперимент. Съев
примерно две трети баланды, он подошел к раздаточному окну и прерывающимся от
волнения голосом прошептал повару, протягивая котелок: "Товарищ повар, горчицу
переложил, невозможно есть, нельзя ли развести". Повар молча долил котелок. Не
веря своей удаче, Франкфурт отошел от окна какой-то танцующей походкой. Как
будто он шел не в кордовых ботинках, а в бальных туфлях.
На другой день смелый эксперимент был успешно повторен. Повар из другой смены
был участлив. Но на третий день все пошло прахом. Дежурный повар, не дослушав
печальную историю, вырвал из рук Франкфурта котелок, выплеснул баланду и
пророчески сказал, возвращая пустой котелок:
- Больше не переложишь!
- Вы знаете, - сказал вечером Франкфурт, - сегодня был черный день в моей жизни.
Я потерял не только пол-обеда, но и веру в горчицу.
На следующий день горчица кончилась, и больше ее никогда не было, как не было ни
комиссии, ни амнистии.
Шел уже второй год моего второго срока. Надо было заботиться о получении
специальности. Ведь к его концу мне уже будет 23 года, и не могу же я сидеть на
шее у родителей, пока не получу высшее образование. Надо приобрести "защитную"
специальность, которая дала бы возможность в лагере избавиться от общих работ, а
на свободе не только позволила бы обеспечить существование, но и создать условия
для дальнейшей учебы в университете. Я нисколько не жалел, что в Соловках не
стал учиться на медбрата или лекпома, а занимался преимущественно языками и
гуманитарными науками. Изучение истории, литературы, общественных наук,
географии весьма способствовало расширению кругозора, а знание немецкого языка и
хотя бы поверхностное знакомство с другими иностранными языками тоже
способствовало возрастанию культурного уровня. Теперь же надо думать о хлебе
насущном и быстро приобрести специальность. Какую?
В конце лета я разговорился с профессором Александром Иосифовичем Мацейно,
который иногда заходил на опытное поле полюбоваться цветником. Он
поинтересовался, не было ли в Соловках ученых-метеорологов. Я сразу назвал
профессора Вангенгейма. Александр Иосифович заохал, всполошился. Оказалось, что
Мацейно арестован был по делу Вангенгейма - начальника Гидрометеорологического
комитета при Совнаркоме, обвиненного в крушении стратостата "Осоавиахим" и
других смертных грехах. С Вангенгеймом он встречался часто, хотя жил в
Ленинграде и вел курс метеорологии в университете. Я рассказал о занятиях с
Вангенгеймом по физике и математике, о работе в библиотеке. Сказал ему о
стремлении приобрести защитную специальность.
Александр Иосифович сказал, что в Ухтижмлаге существуют курсы по подготовке
технического персонала разных специальностей: геологов, коллекторов, лаборантов,
а в этом году, возможно, будет поток техников-метеорологов, и я могу попытаться
попасть на эти курсы, хотя обычно принимают только бытовиков, несмотря на то что
все преподаватели-специалисты отбывают срок по 58-й статье. Он сам тоже
преподает на этих курсах уже несколько лет. Александр Иосифович пригласил меня
на метеостанцию, где он работал и жил с другим метеорологом, Николаем
Александровичем Макеевым.
Дом метеостанции был одним из первых, построенных в Ухте. Низкий, бревенчатый,
он имел пять маленьких комнатушек. В двух размещалась метеостанция и жили оба
метеоролога, в других - бактериологическая лаборатория профессора Костенко. Мне
очень понравились метеорологические приборы, установленные в будках на
метеоплощадке, и запасные, поблескивающие никелем в шкафах. Меня приняли очень
хорошо, заверили, что я буду доволен работой. Все зависело от приема на курсы.
Я подал заявление и скоренько получил ответ: "Отказать в приеме. Не подходит по
статейным признакам". То есть если бы я был вор или хулиган, то был бы принят, а
поскольку у меня вместо бытовой статьи КРД, то... оставь надежду!
В это время в мире произошли невероятные события. Вечером 24 августа 1939 года
было сообщено, что 23 августа в Москве подписан советско-германский договор о
ненападении. Впечатление было ошеломляющее. Комментировать, обсуждать это
событие боялись не только заключенные, но и вольные. Когда через несколько дней
была получена газета с запечатленным на снимке дружеским рукопожатием
Риббентропа и Молотова в присутствии Сталина, реакция была уже заметной. Около
газетного стенда разводил руками Франкфурт, в голос рыдала старая сотрудница
немецкой секции Коминтерна, и улыбались счастливо Дора Гюнтер и ее мама. Они
работали в немецком посольстве. Дора была горничной жены посла баронессы фон
Дирксен, а ее мама - кастеляншей. Обе в 1934 году были осуждены ОСО по
подозрению в шпионаже. Больше всех радовался старый Владимир Федорович Грундт.
Он полагал, что всех немцев освободят или даже отправят в Райх.
Рассказывали, что в сангородке одна старая коммунистка, прочитав эту газету,
после операции сорвала повязки ночью и выбросилась вниз головой из окна палаты.
Она оставила письмо, где писала, что Сталин - агент Гитлера. Сначала он
уничтожил испытанные партийные кадры и командный состав Красной Армии, а теперь
заключил союз с Гитлером, чтобы начать вторую мировую войну.
Первого сентября немцы вступили в Польшу, началась мировая война, а 17 сентября
Красная Армия перешла советско-польскую границу. Несколько немцев, бывших
германских подданных, действительно освободили (очевидно, их затребовали из
Райха), а немцы - советские подданные и эмигранты-антифашисты остались на
прежнем положении в лагерях.
Сентябрь принес мне добрые вести. Пословица "свет не без добрых людей"
оправдалась и на этот раз. Александр Иосифович рассказал о моем горе-отказе в
приеме на курсы начальнику сектора подготовки кадров Гаврилину, бывшему
заключенному, который до освобождения тоже преподавал на курсах. Тот
посочувствовал и, сказав, что в лоб этот барьер не взять, рекомендовал обходной
маневр. Суть этого маневра заключалась в следующем. Я должен самостоятельно
подготовиться и явочным порядком сдать экзамены. В это время для меня будет
благоприятная ситуация, так как курсанты - в основном молодые урки - идут на
курсы, чтобы "кантоваться", то есть бездельничать, шесть месяцев или год в
зависимости от продолжительности курсов. Экзамены они, как правило, сдать не
могут. Руководство курсов за это порицают, следовательно, каждый сдавший экзамен
- это манна небесная. На годичных курсах в группе техников-метеорологов из пяти
учащихся уже отсеялось двое. В феврале будут экзамены. Предполагается, что
выдержит их только один. Это скандал! Тут я подвернусь, и уже будет два сдавших,
то есть 40 процентов, - хороший показатель, даже выше, чем по другим группам. Я
воспрянул духом, получил программу, включающую 18 предметов, и принялся за
занятия.
Программа была очень пестрая. Кроме основных предметов метеорологии,
агрометеорологии, климатологии, гидрологии, гидрометрии в программу входили
геодезия, геология, почвоведение, даже общая и почвенная микробиология. Да еще
десять общеобразовательных предметов. Я поражался такому обилию изучаемых
дисциплин, но мне объяснили, что малограмотные курсанты не знают основ
математики, физики и других наук, без чего не могут понять основы специальных
предметов. Экзамены по общеобразовательным предметам не сдаются. А вот по
специальным - экзамены строгие. Но почему в специальные включили почвоведение,
геологию и микробиологию, мне все же было непонятно. Оказывается, преподавателям
этих дисциплин не хватало часов, и их включали во все программы.
Подготовка проходила вечерами после обеда. Часть заключенных уже укладывалась
спать, часть усаживалась у стола играть в домино. На конце стола сидел я с
книгами и тетрадями, а за столом кипели страсти игроков, и он сотрясался от
мощных ударов костяшками домино. Когда игроки покидали поле боя, и
устанавливалась тишина, я уже так уставал, что нередко засыпал над книгой и
валился с табуретки. И так вечер за вечером. Соседи относились сочувственно, но
боялись, что у меня будет истощение нервной системы, как научно выражался
журналист Франкфурт, или зайдет ум за разум, по мнению белоруса Василевского -
инструментальщика совхоза.
Накануне выходного я не занимался науками, а ходил в гости в женский барак, где
находились интеллигентные пожилые женщины, осужденные по 58-й статье. Там
образовался кружок из четырех дам: Ольги Николаевны Бартеневой, почти слепой в
очках -15 диоптрий, изучившей глубины теософии, последовательницы Блаватской;
Лидии Владимировны фон Лаур, преподавательницы иностранных языков из Пятигорска,
княгини Белосельской-Белозерской и Зинаиды Ричардовны Тетенборн, переписывавшей
весной вместе со мной годовой отчет опытной станции.
Каждая из этих дам была очень интересным человеком. 3.Р. Тетенборн работала
вместе с А.М. Коллонтай в Норвегии и Швеции, заведуя консульской частью
советского посольства. Ее предок, шведский генерал фон Тетенборн, был взят в
плен под Полтавой и остался в России. Ее муж Мерен был тем офицером, которого
главковерх Крыленко послал в 1917 году через линию фронта как первого
уполномоченного по организации переговоров о мире в соответствии с декретом
Ленина. В 30-е годы он был членом военной коллегии Верховного Суда. Расстрелян в
1938 году. Зинаида Ричардовна после реабилитации была похоронена на Новодевичьем
кладбище.
Белосельская-Белозерская вышла замуж в эмиграции за крупного промышленникафинна.
В 1934 году она каталась на яхте в районе Куоккалы, где была ее дача,
недалеко от границы с СССР. В бинокль виднелся Исаакиевский собор, Кронштадт.
Незаметно яхта оказалась в территориальных водах СССР и была захвачена. Финнов
вскоре отпустили, а эмигрантку из княжеской фамилии отправили в лагерь по
подозрению в шпионаже (пе-ша).
Бартенева происходила из революционной семьи. Ее бабушка была участницей
Парижской коммуны и членом-учредителем Русской секции I Интернационала. Ее дед
был крупным историком, основателем и редактором журнала "Русский архив". Сама
Ольга Николаевна глубоко изучила теософию, индуизм, буддизм, джайнизм, была в
Индии, где долгое время жила Блаватская, память которой чтили и Махатма Ганди, и
Неру.
Лидия Владимировна Лаур была оригинальным мыслителем, хорошо знала философию,
литературу и писала стихи. Я ее встречал еще на проклятой пересылке в
Вогвоздино, где она чудом выжила, как она говорила, благодаря спартанскому
воспитанию в детстве.
Все эти милые дамы, вполне достойные соловецкого общества, работали на парниках.
Зимой штамповали торфонавозные горшочки для рассады, весной выращивали рассаду,
потом овощи. Ползали среди парников, часами не разгибая спины, но сохранили
интеллигентность, живой ум и любовь к изящным искусствам. Мне было с ними
интересно, а им со мной.
Заседание нашего кружка начиналось после обеда часов в семь, когда дамы
несколько отдохнут и наденут "вечерние туалеты", то есть вместо ватных брюк и
телогреек оденутся в остатки домашних вещей. Обязательно кипятился чай "мусорин"
(от слова мусор) - так Белосельская называла чайный напиток - суррогат,
приготовленный из размолотой смеси сушеных гнилых фруктов, желудей и каких-то
листьев. В процессе чаепития шла "светская" беседа, не затрагивавшая темы,
читались стихи. Белосельская вполголоса пела. У нее было чудесное контральто.
Иногда присоединялись и другие старушки. Про одну из них говорили, что она была
любовницей гетмана Скоропадского, про другую - любовница маршала Пилсудского
(она пела хриплым, но приятным голосом польские и итальянские песенки). В десять
часов вечера били в рельс - сигнал отбоя, и я с огорчением покидал милых дам,
седые волосы которых напоминали напудренные парики времен последних Людовиков.
Кое-кто надо мной посмеивался, что я посещаю старушек, когда в других бараках
полно "девок". Но эта категория лагерных женщин - воровок, проституток,
спекулянток - для меня не существовала. Я бы мог влюбиться бездумно,
самоотверженно, но в идеальную девушку, одухотворенно утонченную, умную,
романтическую, прекрасную. Но увы! Таких не было, а физическая близость с
грязной теткой с залеченным сифилисом или триппером у меня вызывала отвращение.
Интеллигентные старые дамы мне доставляли радость для души. Один злой человек и
большой циник, видавший заседания нашего кружка, но не приглашаемый на них,
написал мне такой стишок:
И в тусклом свете электричества
Наш юный и жантильный друг
Играет роль его величества
Среди сиятельных старух.
Им мнится не барак обшарпанный -
По крайней мере бальный зал!
И дамы в стеганках замаранных
Играют в пудреный Версаль.
В конце ноября 1939 года мы были потрясены сногсшибательным известием: Финляндия
напала на СССР! Началась война! В совхозе было всего два старых финна-плотника.
Их сразу же перевели в подконвойную бригаду на тяжелые работы. Бедняги не могли
понять, как их маленькая страна решилась напасть на соседа-гиганта. Журналист
Франкфурт, потешая публику в столовой, интервьюировал финнов:
- Зачем вы на нас напали? Хотите захватить наш Север до Урала?
- Зачем нам ваш Урал, ваш Север? - горько отвечали финны.
- Как вы решились напасть? У вас по всей стране народу меньше, чем у нас в одном
Ленинграде!
- Не понимаем. Мы все боялись, что вы на нас нападете, - таращили финны тусклые
голубые глаза, а Франкфурт не унимался и довел финнов до слез.
- Я понимаю, - сказал веселый грузин Саша Джикидзе. - Они захотели завоевать
нашу Грузию, нашу солнечную Грузию. У них виноград не растет. Через неделю мы
будем у них в Хельсинки шашлыки в сейме жарить.
Однако прошла неделя, прошел месяц, а войне не видно было конца. Красная Армия
почти не продвигалась. Очевидно, финны оборонялись с удивительным упорством.
Перед Новым годом меня познакомили с симпатичной дамой из Грузии - Ириной
Каллистратовной Гогуа. Она была племянницей Авеля Енукидзе, расстрелянного в
1937 году, соратника Сталина, и подругой второй жены Сталина Надежды Сергеевны
Аллилуевой, которая застрелилась в 1932 году. Ирина сидела несколько лет в
политизоляторе, потом ее отправили в лагерь. Она, как и мои дамы, зимой
штамповала торфонавозные горшочки в той же бригаде, где единственным мужчиной
был вице-министр меньшевик Григолия. Бедный Лонгинос Эрастович был весьма
неравнодушен к Ирине и упоминал ее имя с тоской во взоре. Однажды он сказал, что
положение Ирины очень опасное. Сталин пересажал всех родственников и друзей
первой жены Екатерины Сванидзе и принялся за родственников и подруг второй жены.
Он уничтожает всех, кто "много знает", а Ирина Гогуа, конечно, знала много.
Новый, 1940 год я решил встречать до отбоя с дамами, заранее им объявив, что
принесу елочку. Дамы стали готовить украшения. Фон Лаур прекрасно лепила из
хлеба различные фигурки: снегурочек, ангелочков, птичек, зверюшек. Белосельская
раскрашивала их, а птичкам делала крылышки из ярких тряпочек. Ангелочкам
крылышки делали из накрахмаленных остатков газового шарфика. Крылышки получались
нежные, трепещущие, прозрачные. У пчеловода я попросил кусочек воска для семи
маленьких свечек. Елочка получилась такая нарядная, что доставила радость всему
бараку, а мы пили чай "мусорин" и провозглашали тосты.
Новогодний вечер превращался в вечер интересных воспоминаний. Одна из дам (в 20е
годы активный работник ЦК ВЛКСМ), подошедшая полюбоваться елочкой, рассказала
забавную историю о создании "Марша пионеров". Поэту Александру Жарову ЦК ВЛКСМ
поручил в течение трех дней написать слова марша пионеров, а композитору КайданДежкину
- музыку. Три дня прошли, задание не было выполнено. Жаров попытался
представить какие-то стихи о пионерах, но их признали не маршевыми. У Кайдана
положение было еще хуже - ничего не сочинил. Их строго предупредили и велели
представить марш на следующий день. Композитор и поэт вышли из ЦК совершенно
подавленные. Тут-то им и встретилась Фира и, узнав о нависшей беде, предложила
"развеяться". У нее были билеты на "Фауста". После "Фауста" оголодали и пошли к
Жарову подкрепиться. Там Фиру осенило.
- Ребята, не морочьте себе голову. Музыка уже есть! - И она напела и
пробарабанила по столу марш из "Фауста".
- Ох, узнают! Скандал будет! - забоялся композитор
- Бекицер[43 - Короче (идиш)], сказала Фира. - Чтобы узнать, надо знать.
Довод был неотразим. Фира знала, что до таких "интеллигентских тонкостей", как
знание оперы Гуно, комсомольские руководители еще не дошли. Под этот бодрый марш
у поэта пошли слова: "Мы пионеры, дети рабочих". Начало было хорошее. Но с чем
рифмовать "рабочих": мочи, очи, ночи?..
- Может быть, так: "будем учиться с утра и до ночи"?
- А где пионерская романтика? Костер? Походы? - отклонила занудную строчку Фира.
- Ура! - закричал Жаров. - Нашел!
И он прочитал, отбивая такт марша Гуно.
Взвейтесь кострами, синие ночи,
Мы пионеры, дети рабочих.
Дело закипело, и к утру марш был готов. Утром бледные, умученные творчеством
композитор и поэт рапортовали секретарю ЦК ВЛКСМ о выполнении задания.
Нераскрытый плагиат был принят на "ура", и с тех пор миллионы юных пионеров лихо
поют свой марш на мотив, близкий к солдатскому маршу из оперы Гуно "Фауст".
Зима была морозная. Я обеспечивал дровами опытную станцию и целый день пилил и
колол. Такова моя зимняя работа. Я продолжал днем наращивать мускулы, а вечерами
забивал в голову информацию по "защитной" специальности. Надо было торопиться -
экзамены назначены на 1 и 2 февраля. Экзамены для меня не были трудными, и по
всем предметам я сдал на "отлично". Они меня глубоко разочаровали. В помещении
музея ЦНИГЛ (центральная научно-исследовательская геологическая лаборатория) за
столом, покрытым красным, сидела комиссия: начальник сектора массовотехнического
обучения Гаврилин, инспектор по учебной части инженер Растрепин и
несколько профессоров, в том числе и профессора Мацейно, Костенко и Поляков с
опытной станции. Экзаменовали меня последним, спросив, смогу ли я отвечать без
подготовки. Я согласился. Первые вопросы задал профессор Мацейно по метеорологии
и климатологии, а потом меня спрашивали и по гидрологическому циклу, и по
агрометеорологии, и почвоведению, и другим дисциплинам. Я бодро отвечал на все
довольно примитивные вопросы, и примерно минут через сорок перекрестного огня
мне объявили, что я все экзамены сдал на "отлично". Я был удивлен такой формой
экзаменов, но оказалось, что ко мне была применена "жесткая" форма - без
подготовки. Уркам эти примитивные вопросы задавались в письменной форме и давали
час или два на подготовку по каждому предмету. Поэтому они сдавали экзамены в
течение двух дней, и большинство из них провалилось, а я, отделавшись за сорок
минут и получив "отлично", вместо радости чувствовал неудовлетворенность.
Через неделю я получил красиво оформленное удостоверение с печатями и подписями,
где были перечислены все сданные предметы, поставлена оценка "отлично" и
указано, что мне присвоена квалификация техника-гидрометеоролога. В учетнораспределительный
отдел (УРО) управления Ухтижмлага было направлено письмо об
использовании меня по специальности. Одновременно от опытной станции в УРО был
послан запрос направить меня техником на метеостанцию при опытной станции.
Оставалось ждать распоряжения УРО.
В начале марта я был назначен техником на метеостанцию. Эта должность давала
пропуск на выход за зону и премвознаграждение - 18 рублей в месяц (профессор
Мацейно получал 45 рублей). Гороскоп, составленный в 1936 году, оправдывался.
Предсказанный тяжелый период, когда я на стыке 1938 и 1939 годов умирал от
пеллагры, оправдался, как и рост кривой благополучия после вогвоздинской
пересылки, который был неуклонным.
К сожалению, я еще не был переведен на ИТРовский паек и не обедал в столовой
опытной станции. Но мне обещали это благо с 1 апреля. Я подробно написал домой о
своих успехах и сообщил, чтобы мне больше не посылали посылок. Меня беспокоило,
что маму это затрудняет. Папа писал, что она прихварывает.
Александр Иванович Блудау, освоившись на мясокомбинате, несколько раз передавал
мне то кусочек сала, то колбасы. Узнав о моих успехах, он передал целый круг
копченой колбасы, и я имел удовольствие угостить таким деликатесом своих новых
коллег на метеостанции во время торжественного чаепития в честь появления нового
сотрудника.
Работать на метеостанции было очень приятно. Метеорологи были добросердечные,
тактичные люди. Профессор Александр Иосифович Мацейно располагал с первого
взгляда доброй улыбкой, его помощник Николай Александрович Макеев выглядел,
наоборот, свирепо. Под кустистыми седыми бровями сквозь чеховское пенсне
сверкали сердитые маленькие глазки, голову венчала густейшая седая шевелюра. Был
он высок, худ и говорил басом. Входя в помещение, он рявкал: "Подаю голос!" Он
сидел с 1930 года и осенью 1940 года заканчивал срок наказания по обвинению в
подготовке вооруженного восстания.
Николай Александрович был коренной ташкентец, а Александр Иосифович - коренной
петербуржец. Это в значительной мере определяло разницу в их поведении. Даже
ручки дамам они целовали по-разному: Макеев как-то по-гусарски, профессор
Мацейно - с оттенком глубокого почитания. Макеев говорил довольно громко,
рублеными фразами и сильно жестикулировал; Мацейно говорил тихо, но четко,
иногда поправляя очки - единственный жест, который он допускал. Оба они не
терпели хамства, вранья и воровства, но Макеев мог проявлять это резко, а
Мацейно обычно презрением.
Как-то Александр Иосифович рассказал мне об одном эпизоде времен
послереволюционной разрухи и голода в Петрограде. Зимой 1918/19 года было очень
морозно. В квартирах едва поддерживалась положительная температура печкамибуржуйками,
в которых сжигали мебель, паркет и т.п. Однажды сын Александра
Иосифовича, которого, как и меня, звали Юрой, пошел погулять на улицу и долго не
возвращался. Родители беспокоились. Наконец Юра появился сияющий, задыхающийся.
Он принес охапку дров! Где-то неподалеку народ разбирал на дрова чей-то
деревянный дом. Тут же бревна распиливали, и кто уносил, кто увозил на саночках.
Юра и Митя Шостакович (товарищ Юры, будущий композитор) схватили балясины от
перил веранды. Александр Иосифович не был обрадован этим драгоценным даром.
Наоборот, он повысил голос и приказал сыну отнести дрова обратно и положить на
то же место. Он сказал тогда сыну: "Лучше умереть с голоду и холоду, чем взять
то, что тебе не принадлежит". Вот в этом - суть этики профессора Мацейно. Юра
отнес дрова обратно, а у Мити Шостаковича родные приняли дрова. Сын Александра
Иосифовича после ареста отца был отчислен из Ленинградского мореходного училища,
после уехал в Мурманск, и с тех пор писем от него не приходило.
В конце марта я получил первое самостоятельное задание по приобретенной
специальности. В окрестностях Ухты проектировалось строительство большого
аэродрома. Нам было поручено исследовать ветровой режим в месте строительства,
определить мощность снежного покрова, установить различия в температуре воздуха
между намеченной площадкой и нашей метеостанцией. Всю работу поручили мне. Я
ехал в командировку на месяц в лес!
Моя резиденция в смолокурне, а смолокурня в лесу, в четырех километрах от
лагпункта Ветлосян, где подлечиваются "доходяги". Построена смолокурня у большой
ровной поляны, которая отойдет под аэродром. Кругом поляны настоящая тайга и
полная до звона в ушах тишина. Смолокур - человек молчаливый и печальный, бывший
главный инженер крупного завода. Принял он меня любезно, поставил топчан у
о
...Закладка в соц.сетях
