Жанр: Мемуары
А было все так
...подал материал грозному генералу. С.Н. Бурдаков вызвал
меня, выслушал, пообещал расстрел в случае неудачи и... разрешил провести сей опыт
в совхозе "Ухта", отдав при мне распоряжение начальнику совхоза.
В декабре наступили трескучие морозы. Трескались промерзшие бревна новых
построек, деревья, перевалило за 40 градусов. Я начал "расстрельный" опыт,
поселившись в самом сыром хранилище. Под вентиляционными трубами на полу были
установлены минимальные термометры, сверху картофеля в буртах - максимальные.
Четыре гигрометра фиксировали относительную влажность, а в центре хранилища
стояли термограф и гигрограф - самопишущие приборы, непрерывно регистрирующие
температуру и относительную влажность на специальных лентах.
Старые большевички, в том числе и дамы из моего "клуба" (сотрудница Коллонтай,
3.Р. Тетенборн, Будзинская и Новицкая), продолжали переборку картофеля и
поддерживали огонь в печках, а я регулировал приток морозного воздуха. Ложе свое
я устроил за печкой, спал вполглаза урывками по два-три часа, закрывая на это
время вентиляцию. Обед, завтрак и хлеб мне приносили старушки. Я выскакивал на
воздух не больше чем четыре-пять раз в сутки на несколько минут. В хранилище
воняла гнилая картошка, тускло горели и коптили керосиновые фонари в бункерах,
где перебирали картошку. Заведующий хранилищами заходил каждый день, нюхал
воздух, щупал сырую картошку и молча уходил.
Относительная влажность начала снижаться на третий день, когда я установил
оптимальный режим вентиляции. К вечеру появился заведующий, долго принюхивался и
неуверенно сказал, что вроде воздух стал суше. Показания приборов он по
малограмотности игнорировал.
На четвертый день относительная влажность снизилась до 90-92 процентов.
Перестало капать с потолка. Появился начальник совхоза, посмотрел показания
приборов. Ушел молча. Я был рад, ведь молчание - знак согласия. На шестой день
Зинаида Ричардовна Тетенборн принесла мне утром несколько сухих картошек.
"Корочка, корочка", - радостно говорила она. Действительно, на поверхности
клубней была корочка подсохшей грязи. Влажность воздуха снизилась до 75
процентов!
Еще пять дней тянулся этот опыт, но уже расстрелом не пахло, как не пахло ни
гнилью, ни сыростью. На двенадцатый день относительная влажность опустилась ниже
70 процентов. Просыхание хранилища стало устойчивым. Я написал докладную
начальнику совхоза, лично вручил ему и попросил создать комиссию по приемке
опыта.
На другой день явилась комиссия в составе главного агронома сельхозотдела
управления, начальника совхоза, старшего агронома совхоза и заведующего
хранилищами. Комиссия предварительно посетила соседнее хранилище, где в бункерах
гнила мокрая картошка. Различие в состоянии "важнейшего продресурса" было столь
разительно, что начальник совхоза сказал, что такого эффекта он не ожидал.
- А как насчет расстрела? - непочтительно спросил я возглавлявшую комиссию
главного агронома сельскохозяйственного отдела Журину, моего главного
противника.
- А это от вас не уйдет, - прозвучало в ответ.
Я был в восторге. Убрал приборы и ложе, помылся в бане и с удовольствием уснул.
На другой день узнал, что в "награду" начальник совхоза велел мне выдать банку
фасоли в томате. Мой шеф и все профессора опытной станции поздравляли с победным
окончанием опасного эксперимента. Дней через пять всем совхозам Ухтижмлага было
предписано оптимизировать режим хранения картофеля и овощей по методике опытной
станции.
После поражения немцев под Сталинградом стало ясно, что война вступила в новую
фазу - наступательную, но конца ее еще не было видно. Лагерное население уже
стало пополняться заключенными нового типа: гитлеровскими старостами и полицаями
из освобожденных еще в 1942 году районов Подмосковья.
В конце зимы совхоз "Ухта" был неожиданно "оккупирован" немками. Это произошло
внезапно. В один из мартовских дней нас срочно выселили из зоны совхоза и
разбросали по окружавшим Ухту зонам. Работники опытной станции попали в лагпункт
гужтранспорта в двух километрах от города. А на другой день зону совхоза
наполнили несколько сот немок, бывших жительниц АССР немцев Поволжья, выселенных
еще в начале войны в Сибирь. Они и стали основной рабочей силой в совхозе.
У нас в распорядке дня ничего не изменилось, только зона стала другая, но все
зоны и их обитатели так похожи, что это не произвело впечатления. Мы продолжали
жить своим кругом, как на острове. Весной работы прибавилось, время шло быстро.
Думалось: сколько еще этих весен в лагере? А сколько всего жить осталось? А
когда же будет освобождение? Представлялось: война окончилась, всех освободили
(конечно, только окончивших срок), и я еду на юг. Сижу на ступеньке вагона, и
теплый ветер шевелит мои волосы, а колеса стучат: на юг, на юг, на юг... Впереди
Москва, а потом я уеду поближе к Черному морю, где нет проклятой зимы, колючей
проволоки и гнусного лагерного быта.
Восьмого июня, когда я возвращался в зону, дежурный в проходной сказал, что меня
утром девятого вызывает нарядчик. Я несколько обеспокоился и попросил
Флоринского сообщить шефу и начальнику опытной станции профессору Зворыкину,
что, если меня задержат в зоне, я жду их вмешательства и прошу о спасении.
В конторе нарядчик посмотрел на меня рыбьими глазами и тусклым голосом сказал,
что пришли документы на освобождение с 10 июня. Поэтому надо подготовить к сдаче
все лагерные вещи, кроме одежды, и десятого отправиться в УРО (учетнораспределительный
отдел управления) получить справку об освобождении.
Это событие дошло до моего сознания значительно медленнее, чем объявление о
продлении срока на пять лет, объявленное мне в Соловках в 1938 году. Я некоторое
время стоял во дворе зоны, ничего не ощущая, как будто это меня не касалось.
Потом медленно пошел на метеостанцию.
Профессор Мацейно и коллеги встретили меня радостными восклицаниями, но,
вглядевшись в мое лицо (оно показалось расстроенным), стали обеспокоенно
спрашивать:
- Что случилось?
- Мне объявили об освобождении, - невыразительно сказал я.
Изумление было всеобщим. Позвонили профессору Зворыкину. Петр Павлович поздравил
меня и сказал, что срочно будет писать рапорт о направлении меня на опытную
станцию в качестве вольнонаемного и получении на меня брони.
На другой день я получил в УРО справку об освобождении, где значилось, что
"ввиду отбытия указанной меры уголовного наказания он, Чирков Юрий Иванович, с
прикреплением к производству Ухтижмлага НКВД до конца военных действий, на
основании директивы НКВД СССР и Прокуратуры СССР от 29/IV-42 г. за № 155 из
Ухтоижемского исправительно-трудового лагеря освобожден 10 июня 1943 года. Видом
на жительство служить не может. При потере не возобновляется".
Итак, я освобожден до конца войны "с прикреплением". По существу, ничего не
изменилось. Та же Ухта, тот же Север, та же работа. Только теперь я буду
получать зарплату и продовольственные карточки. А где буду жить? Ухта была
перенаселена за счет нахлынувших беженцев (в основном членов семей
вольнонаемных). Хотя мне многие завидовали, даже мой друг Лев Андреевич, который
закончил второй срок в 1942 году, но не был освобожден, я не ощущал ни
облегчения, ни радости.
Хотя я и "освободился", но не везет меня поезд на юг, не треплет южный ветер мою
шевелюру. Москва и родные так же далеки, как и были. И паспорта у меня не будет,
а будет только справка об освобождении, которая нигде, кроме Ухты, "видом на
жительство не является". Неожиданное освобождение окончательно развеяло все
иллюзии. Даже ждать свободы, и мечтать о свободе было уже не к чему.
ПСЕВДОВОЛЯ
Стало быть, я считаюсь "вольным". Профессор Зворыкин договорился в сельхозотделе
и в отделе кадров управления о моем зачислении на должность старшего метеоролога
опытной станции. Он же сообщил, что мое освобождение - результат
рационализаторского предложения по оптимизации режима хранения картофеля,
давшего значительный эффект. В сельхозотделе сказали, что если бы это придумал
вольный, то получил бы орден, а заключенному достаточно и "досрочного"
освобождения, то есть раньше конца войны.
Через несколько дней все формальности были закончены, был издан приказ, назначен
оклад 1100 рублей, выданы продуктовые карточки и пропуск в столовую для ИТР. Я
записался в городскую библиотеку и легально посетил театр, попав на премьеру
хорошей оперетты "Жрица огня" Валентинова. Написал домой большое письмо и...
загрустил.
От тоски спасали работа, милые коллеги. Вечерами я нередко провожал их до
лагпункта и сиротливо шел обратно на станцию, где уже снова жил профессор
Мацейно, и мы проводили вдвоем длинные вечера.
В начале июля шефа и меня вызвал начальник управления. Он уже был в генеральских
погонах, которые ввели с начала 1943 года, и выглядел весьма импозантно. Я был
при галстуке и в сером польском костюме. До этого дня я посещал управление
только в лагерной косоворотке, памятуя роковую встречу с начальством летом 1940
года. Бурдаков бегло взглянул на меня, но ничего не изволил вымолвить. Нам было
предложено разработать климатический атлас территории Ухтижмлага. Когда
аудиенция была окончена, генерал спросил меня как-то небрежно:
- Довольны? Устроились?
- Спасибо. Устроился, сплю на стульях у рабочего места.
- Подайте заявление в АХО, - буркнул генерал.
- Это бесполезно, город перенаселен, - сказал я, выходя из кабинета.
Через несколько дней меня вызвали в АХО (административно-хозяйственный отдел).
Мне велели написать заявление, и спустя пару дней я получил ордер на комнату.
Комната мне понравилась. Светлая, два больших окна, угловая, на втором этаже
бревенчатого дома, в квартире на две семьи. Одну комнату занимает старший
бухгалтер отдела общего снабжения с женой и свояченицей, другая предназначена
мне. Кухня большая, с русской печкой и плитой. Свояченица соседа спит на кухне.
Дом расположен недалеко от метеостанции - примерно в пятистах метрах. При доме
индивидуальные сарайчики для дров. Дров у меня нет, мебели тоже. Снова в АХО.
Подал заявление на мебель. Спрашивают, что надо. Я не знаю. Предложили взять
напрокат стол обеденный, стол для занятий, полку для книг, тумбочку, шкаф
платяной, стулья, кое-что из посуды. Я обомлел от такого богатства. Выписали
ордер на склад. Плата за прокат символическая. На складе выяснилось, что в
ордере нет кровати. Снова в АХО. Выписали кровать. Начальник позвонил и сказал,
чтобы мне старья не давали. Я поражался такой любезности.
Действительно, мебель я получил вполне приличную. В мебельном комбинате в Ухте
работали старые краснодеревщики. Приятно было расставлять эти добротные вещи.
При расстановке выяснилось, что я не выписал настольную лампу, абажур на
потолочную лампочку, вешалку и еще ряд мелочей. Не сообразил: отвык за столько
лагерных лет от нормальной обстановки. Профессор Зворыкин, зашедший на
"смотрины", сказал, что даже хорошо, что чего-то не хватает, а то коллеги не
будут знать, что дарить.
О дарении к новоселью беспокоились и соседи в центральной научноисследовательской
лаборатории (ЦНИЛ) отдела геологии Ухтижмлага. Там было
несколько симпатичных девушек (вольных и заключенных), хорошо знакомых с
обитателями нашей станции. Я к ним заходил, когда получил справку об
освобождении, и они поняли причину моего плохого настроения.
Новоселье состоялось в начале августа. Я к этому времени сделал для верхней
лампочки оранжевый абажур (марля, крашенная красным стрептоцидом), из корня
старого пня смастерил подставку для настольной лампы - получилась рука лешего с
лампочкой под ладонью. Эти лампы придавали уют и что-то домашнее моей еще не
обжитой комнате.
Новоселье прошло хорошо. Были профессора Мацейно, Зворыкин, агрохимик Тася, с
которой я танцевал зимними тусклыми днями, Лев Флоринский. Профессор Ясенецкий
приехал на телеге, привез дрова, ступу, в которой я, в особенно голодный 1942
год, толок ячмень для каши, большую цветущую бегонию и большую кастрюлю с
винегретом. Это был коллективный подарок от опытной станции. Кроме того, были
индивидуальные. Тася подарила холщовые шторы с мережкой, которые мы сразу
повесили на окна, Зворыкин вручил репродуктор (радиоточка в комнате была),
Александр Иосифович - комнатный термометр, Богдан Ильич - самодельную книжку
переписанных по памяти стихов Винцента Поля (на польском языке) и большой букет
цветов в оригинальной керамической вазе, изготовленной талантливым скульптором
Марией Алексеевной, бывшей фрейлиной императрицы. Девочки из ЦНИЛа передали
через Александра Иосифовича вышитую скатерть на стол, салфетку на тумбочку и
несколько книг. Одна из них - второй том Тютчева, академическое издание 1934
года - была мне особенно дорога. Тютчев - один из самых любимых моих поэтов. До
сих пор помню и дарительницу - Надю Плотникову, дочь ленинградского профессора.
Дожила ли она до реабилитации?
Я полюбил свою комнату, украшенную овеществленной доброжелательностью моих
друзей, выраженной в милых подарках.
В августе меня вызвали в управление и объявили, что я "откреплен от
производства" в соответствии с пунктом 4 директивы НКВД и Прокуратуры СССР за №
385/11905 от 3 августа 1943 года и могу получить паспорт (продолжалось действие
результатов картофельного опыта). Паспорт я получил с 39-й статьей. Это означало
запрещение проживания во всех областных и республиканских центрах и ряде других
мест. Мне дали для ознакомления список этих мест. Их было 293. Предупредили:
"Нарушение паспортного режима карается заключением". Такой "вольный" паспорт
ужаснул меня, и я спросил, на какой срок такие ограничения. Начальник
паспортного стола усмехнулся: "На всю оставшуюся жизнь".
Вот такой советский паспорт я получил как премию. Стало быть, ни в одном
университетском городе меня не пропишут. Прощай, Москва, Ленинград, побережье
Черного моря. Остается сельская местность, Север, Сибирь. Словно читая мои
мысли, паспортист сказал:
- Ничего, в Сибирь поедете. Рыбалка хорошая в Сибири.
Я вышел из милиции, повторяя про себя строки Некрасова о Сибири: "Зачем,
проклятая страна, открыл тебя Ермак".
Петр Павлович Зворыкин несколько утешил меня, сказав, что и с таким паспортом
можно ездить из Ухты в командировки. У него, оказывается, такой же паспорт, а
его приглашают в институт АН СССР в Сыктывкаре - все же столица Коми АССР.
- По сравнению же с колхозниками, - продолжал Зворыкин, - вы просто вольная
птица. Ведь колхозники вообще не имеют паспортов, и, кроме своего колхоза, им
жить нигде не разрешено.
- Вот так. Бог терпел и нам велел, - добавил Градов.
После разговора со Зворыкиным меня осенила забавная идея: я решил попробовать
поступить на заочное отделение факультета естествознания в университет,
расположенный в городе Молотове (Пермь). Снял копию с удостоверения об окончании
курсов техников-метеорологов, написал заявление, в сельхозотделе мне дали весьма
сдержанную характеристику, справку с места работы, и все это я выслал в
Молотовский университет.
Примерно через месяц я получил уведомление: я зачислен условно. Получу вызов на
зимнюю сессию и должен привезти подлинник документа об образовании. Так я
неожиданно стал студентом университета.
Еще до новоселья и до "открепления" от производства Ухтижмлага в моей жизни
произошло событие. В восьми километрах от города Ухты в реку Ухту впадает речка
Доманик, где геологи обнаружили необычные горные породы, названные по имени этой
речки. Рассказывали, что места там удивительно красивые. Мне очень хотелось
побродить по Доманику, но нужен был проводник. Как-то я об этом сказал у соседей
в геологической лаборатории, и лаборантка Женя, посещавшая в прошлом году
Доманик, вызвалась сопровождать меня туда.
В ближайший солнечный день после работы мы отправились на Доманик. На попутном
грузовике добрались до сангородка, перешли по мосту-времянке через Ухту и
добрались до светлого ручья, бегущего по скалам к Ухте. Небольшие водопады
чередовались тихими плесами, отражавшими склоненные черемухи и ивы. На
перекатах, где воды было местами по щиколотку, сверкали разноцветные камешки.
Красота! Мы поднялись на доманикские утесы. Зеленая долина речки, залитая
заходящим солнцем, предстала райским местом по сравнению с хмурой, чахлой
тайгой, скрывавшейся за утесами. Мы сели отдохнуть после скалолазания на
поваленный ствол, и тут стаи комаров и гнуса облепили нас. Спуститься с утесов
прежней дорогой было трудно. Мы бежали по тайге вдоль каньона к Ухте,
перепрыгивая через упавшие деревья, перелезая через выступающие ребра скал.
Наконец мы спустились к Ухте и освежили в прохладной воде искусанные лица.
Надвигалась ночь, хотя и белая еще, но Женя уехала без спроса, и ее надо было
срочно доставить домой. Вскоре мы тряслись в кузове полуторки.
Ужас почти парализовал меня. Бумажник с документами, хлебными и продуктовыми
карточками исчез. Это я обнаружил перед въездом в город, когда хотел достать
деньги для шофера. Дороже всего была справка об освобождении. На ней было
напечатано: "При утере не возобновляется", а устное разъяснение к этому
означало, что при утере справки освобожденный возвращается в лагерь. А еще была
"бронь". За потерю брони военком отправлял в штрафной батальон. А без карточек
как жить полмесяца? На деньги ничего без карточек не купишь. Хлеб стоил 50-60
рублей килограмм. Масло - 700-800 рублей и т.д. Потеря бумажника была равноценна
потере жизни.
Я расплатился папиросами и с непроницаемым лицом пошел провожать милую
проводницу к ее тете.
Часть 3
КРАСНОЯРСКИЙ КРАЙ
На этом воспоминания Юрия Ивановича оборвались... 11 августа 1988 года (как тут не
вспомнить гороскоп!) профессор, доктор географических наук Юрий Иванович Чирков
скончался от острой сердечной недостаточности. Незавершенной оказалась вторая
часть воспоминаний - "Ухта", не начата задуманная третья часть - "Красноярский
край". Но остались планы, наброски, запомнились яркие, впечатляющие рассказы
Юрия Ивановича.
Жена профессора Чиркова - Валентина Максимовна, используя наброски, сделанные
Юрием Ивановичем, его рассказы и собственные воспоминания, по просьбе
издательства завершила повествование.
Несмотря, как казалось Юрию Ивановичу, на его непроницаемое лицо, Женя
почувствовала неладное и спросила:
- Что случилось?
Пришлось сказать правду. Девушка заволновалась и предложила сейчас же вернуться
на поиски бумажника. Юрий Иванович доказывал бессмысленность поисков в лесу
ночью, хотя и стояли белые ночи. Женя настаивала и уверяла, что пойдет одна.
Этого нельзя было допустить, и он уступил.
Они примерно знали, от какого места на дороге начали свой путь по лесу. Какое-то
чутье (меня всегда удивляло, что Юрий Иванович в любое время дня и года при
пасмурной погоде никогда в лесу не терял направления, всегда выходил к
населенному пункту или к шоссе) вело их, они внимательно осматривали все вокруг.
Так дошли они до поваленного дерева, где у них был привал, и оба сразу увидели,
что рядом со стволом лежит бумажник.
Вернулись в город ранним утром. Оба были счастливы, но без сил.
Начался 1945 год. Несмотря на большую занятость основной работой на опытной
сельскохозяйственной станции, Юрий Иванович занимался преподаванием физической
географии и метеорологии на курсах по подготовке массовых профессий при секторе
подготовки кадров Ухтинского комбината НКВД СССР.
Все больше одолевали мысли об отъезде из этих безрадостных мест. Начальник
управления генерал Бурдаков С.Н. часто давал большие и серьезные задания
гидрометслужбе и вызывал для доклада Чиркова.
В один из таких вызовов Юрий Иванович попросил отпустить его из Ухты. Бурдаков
удивился: почему он хочет уехать? В ответ услышал: надо учиться, получить
документ о среднем образовании, потом окончить университет. Генерал,
посмеиваясь, сказал, что это необязательно: он вот не имеет большого образования
и доволен.
Юрий Иванович нашелся:
- Ведь вы генерал, и поэтому вам не надо думать о будущем, а мне надо.
И в запальчивости добавил:
- Если вы пообещаете отпустить меня, то я в оставшееся до конца учебного года
время сдам экзамены на аттестат зрелости.
Бурдаков захохотал и обратился к своему заместителю, присутствовавшему при
разговоре:
- Вот ты смог бы сдать экзамены за десять классов?
- Нет, все не смог бы, - ответил тот. - По физике и математике сдал бы, а по
другим предметам нет.
- Вот видишь? - вскричал Бурдаков, распаляясь. - А ведь он инженер с высшим
образованием!
- А я смогу, - горячился Юрий Иванович, - и даже с золотой медалью! Давайте
пари: если я сдаю экзамены с золотой медалью, вы меня отпускаете. - И протянул
руку.
- Давай! - воскликнул грозный генерал, в споре становясь мальчишкой, и тоже
протянул руку.
- Разбивай, - приказал он своему заместителю.
Тот робко разбил руки спорщиков.
На другой же день Юрий Иванович пошел в вечернюю школу и подал заявление.
Началась усиленная подготовка к сдаче экзаменов. Вечерами Юрий Иванович
занимался в школе, а для самоподготовки оставалась ночь. Нужно сказать, что к
этому времени знания его по программе средней школы (с учетом самообразования на
Соловках и ухтинских метеорологических курсах) находились на уровне примерно
девятого класса. Некоторые предметы - языки, литературу, географию он знал
превосходно, но сдавать надо было за весь курс десятилетки. А до экзаменов
оставалось несколько месяцев.
9 мая 1945 года народ узнал об окончании войны. Все были очень рады,
взволнованы, а заключенные, которых, несмотря на истечение срока наказания, по
директиве НКВД СССР и Прокуратуры СССР от 29 апреля 1942 года за № 185
прикрепили к производству Ухтижмлага НКВД до конца военных действий, волновались
особенно: освободят или не освободят из заключения? Кое-кто был освобожден;
"пересидчики" ждали освобождения дольше. Освобождение у некоторых задержалось до
1946 года. "Нет указаний по вашему освобождению", - был единственный ответ.
Здоровье отца Юрия Ивановича ухудшалось, он часто лежал в стационаре, получил
инвалидность второй группы. Положение осложнилось пневмонией и обострением
стенокардии.
15 мая 1945 года пришла телеграмма из Москвы о смерти отца. Но со своим
паспортом выехать в Москву даже на похороны отца Юрий Иванович не мог. Он тяжело
переживал это. Но по-прежнему работал, работал, ведь впереди маячила надежда:
его отпустят... И он по пути на юг поедет через Москву, зайдет в квартиру, где уже
нет ни мамы, ни папы. Только сестра-инвалид и ее двенадцатилетний сын.
Наконец экзамены на аттестат зрелости сданы, и сданы на "отлично". Директор
вечерней школы в характеристике писала: "Тов. Чирков, обладая незаурядными
способностями и исключительным трудолюбием, в короткое время, не прерывая своих
служебных обязанностей, самостоятельно подготовился к 10-му классу и прошел курс
10-го класса с блестящими показателями. Тов. Чирков прекрасно владеет устной и
письменной родной речью". По постановлению педагогического совета вечерней
средней школы города Ухты, утвержденному наркомом просвещения Коми АССР, Ю.И.
Чирков награжден золотой медалью за отличные успехи и примерное поведение. Об
этом сообщила газета "За ухтинскую нефть" 3 августа 1945 года.
Утверждение постановления педсовета затянулось с июня до августа. Получить
золотую медаль очень заманчиво, претендентов было много, но у некоторых
сочинения, как установила комиссия из Москвы, были негодными, а работа Чиркова о
"Слове о полку Игореве" была признана лучшей.
Теперь по условиям пари с Бурдаковым можно было уезжать. Но куда? Хотелось на юг
- к солнцу, теплу. На помощь пришел Н.А. Макеев.
Николай Александрович Макеев - метеоролог, освободившийся осенью 1940 года и
уехавший из Ухты, - все время переписывался с коллегами со станции. После ряда
переездов он осел там, где теплее, чем в Ухте: в Ростовской области. Он знал,
что Юрий Иванович получил освобождение. Макеев советовал ему написать в
Ростовское управление гидрометслужбы и предложить услуги. Тот так и сделал.
Несколько месяцев шла переписка, обмен телеграммами между Ростовским управлением
и управлением Ухтижмлага. Однако, несмотря на обещание отпустить, отпускать не
хотели.
Совхоз "Агроном" и Ростовское управление гидрометслужбы посылали телеграммы о
том, что тов. Чиркову Главным управлением агрометслужбы Наркомзема СССР
предложена должность начальника агрометстанции "Кущевка" при совхозе "Агроном"
Краснодарского края. Ходатайство шло через Москву. Переписка продолжалась
несколько месяцев, и только в сентябре 1945 года Юрий Иванович смог выехать к
месту работы. Он хотел, проезжая через Москву, непременно зайти в дом, откуда
его увели больше десяти лет назад, увидеть сестру, племянника, сходить в
крематорий и поклониться праху родителей. И несмотря на то, что над ним грозно
висела 39-я статья о нарушении паспортного режима, он так и сделал - остановился
в Москве.
Родной дом обветшал, комната без мамы и папы выглядела сиротливо, не было коечего
из мебели, в некогда большой библиотеке уцелело лишь несколько книг. Мебель
и книги, как он понял, шли в обмен на продукты.
В Москве Юрий Иванович старался быть чрезвычайно внимательным, постоянно
смотрел: не проверяют ли документы. В день отъезда он и его провожатые чуть не
наткнулись на проверяющих, но Юрий Иванович сделал независимый вид и смело
прошел мимо в здание вокзала.
И вот он в Кущевке, на агрометстанции - это неказистое одноэтажное здание.
Небольшой штат. Станция ведет метеорологические наблюдения на полях и плодовых
участках лесоплодопитомника. Но директор питомника, грубый, необразованный
человек, не интересуется наукой и делами станции.
Соседи - малообразованные люди, много пьют, играют в карты или просто
бездельничают. Станция далеко от поселка, где есть кинопередвижка. Чтобы не
закиснуть, Юрий Иванович начал работать преподавателем географии в школе.
Учителя и учащиеся почти ничем не отличаются от жителей Кущевки. В начале его
учительской деятельности в школе пришел на урок инспектор из районо. Уроки
похвалил, а поведение учителя осудил за
...Закладка в соц.сетях
