Жанр: Мемуары
Ракеты и люди 2
...в оказался, может быть, большим романтиком
космических исследований, чем Королев и Келдыш. Поэтому поддержка самых смелых и
еще сырых космических программ с самого верха была обеспечена.
И не только Хрущев был энтузиастом космонавтики. Главный маршал артиллерии
Неделин тоже проявлял к космическим программам внимание и доброжелательность. В
те годы никто не думал о возможности военного использования космических программ
исследования планет. Неделин проявлял в этом отношении широту мышления, не
свойственную министру обороны маршалу Малиновскому и пришедшему ему на смену
маршалу Гречко.
Четвертая задача – сразу после Луны мы должны готовить не менее двух
четырехступенчатых ракет для пуска аппаратов к Марсу в октябре.
– Насколько я знаю, – сказал Королев, обращаясь ко мне и Туркову, – у нас по
изготовлению и испытаниям 1М (это был шифр первых марсианских автоматов) еще и
конь не валялся.
– Конь, Сергей Павлович, валяется уже давно, но вставать и скакать пока не
может, – сказал Турков. Он не счел нужным молчать и, переходя в нападение,
заявил, что нет еще многих чертежей для изготовления, и, насколько он знает, нет
надежды на получение комплектации в сроки по действующему графику.
– Сама четвертая ступень ракеты – блок
Л
с двигателем Мельникова – еще только
в заготовительных цехах, – закончил Турков.
При таких бунтарско-панических заявлениях СП обычно менял деловой дружелюбный
тон на свирепо-обличающий, но на этот раз сдержался. Он понимал, что эта
четвертая задача для октября практически нереальна, но в части сроков он никаких
предложений слушать не захотел:
– Если не будем готовы к пуску по Марсу в октябре, то следующий астрономический
срок только через год! Никаких поблажек. Более того. Вот вам, друзья, еще и
самая главная, пятая, задача: мы должны изготовить, отработать на Земле и
пустить не менее четырех-пяти
обитаемых
спутников со спасением спускаемых
аппаратов. Отработка спуска необходима нам и для космических фоторазведчиков.
Термины
пилотируемый корабль
,
космический корабль
в 1959 году еще не
употреблялись. Мы говорили просто
объект
, либо
обитаемый объект
, имея в
виду, что полетят собаки, либо пользовались чертежными индексами
изделие 1КП
или
1К
. Все заместители Королева уже были им привлечены к разработке
пилотируемого космического объекта. Но до начала первых экспериментальных пусков
не очень верили, что это событие – полет человека в космос – произойдет в
ближайшие два года. В конце 1959 года срок в два года казался нам на грани
возможного. Воскресенский, выслушав задачи на 1960 год, осмелился сказать:
Получается по минимуму десять, а если с запасом, то двенадцать пусков! Это,
Сергей, мы только и должны с технички ездить на старт и обратно. Даже смотреть
пленки и в аварийных комиссиях заседать уже времени не будет
.
Ввязываться в споры по этому поводу 31 декабря Королев не стал, пожелал всем
здоровья, просил передать поздравления женам и пожелал хорошей встречи Нового
года. Несмотря на долю скептицизма, описанная выше предновогодняя встреча
заканчивалась на оптимистической ноте.
Мы разъезжались по домам в хорошем настроении – впереди столько интересной
работы! С тех пор сборы 31 декабря под каждый Новый год стали у нас
традиционными.
Глава 6. НА МАРС И ВЕНЕРУ
ЕЩЕ ДВА ПУСКА К ЛУНЕ
Почти все рабочее время в течение первых месяцев 1960 года у меня отнимали Луна
и Марс. Если по Луне текущие задачи были в основном организационные –
укомплектовать, испытать, собрать, устранить замечания и дефекты, то по Марсу
неразрешенные проблемы появлялись постоянно, что ни день, то новые.
На повторные пуски к Луне удалось задействовать минимум уже проверенных людей.
Марсом занялись в основном новые силы: электронщики, перешедшие из ЦНИИ-58,
управленцы отдела Раушенбаха, перешедшие с ним из НИИ-1, и наши старые кадры
радиоспециалистов.
Мы не имели никакого опыта по организации радиосвязи на расстоянии в миллионы
километров. Уже в конце года предстояло не рассчитывать по классическим формулам
мощность сигнала на входе в приемники, а обеспечить реальную передачу команд на
борт и принимать забитую шумами информацию с межпланетной станции. Конструкция
антенн, солнечных батарей, схемы программно-временных устройств, идеология
счетно-решающих приборов ориентации требовали постоянного взамодействия
проектантов, радистов, конструкторов и наших смежников, впервые взявшихся за
создание радиолинии длиной в 150 миллионов километров. Я с трудом вырывал время,
чтобы вникать в разработку общей концепции и схем пилотируемого объекта. На этом
прорывном пока участке находились мой заместитель Юрасов и молодой начальник
отдела систем бортового комплекса управления Карпов. Динамикой управления
Раушенбах поручил заниматься Легостаеву, а сам занялся разработкой таких
надежных принципов ориентации, чтобы импульс двигателя для спуска на Землю
гарантированно был тормозящим, а не разгоняющим.
Новые задачи, появившиеся в связи с началом пилотируемой эры, потребовали новой
кооперации, новых знакомств, а под новые системы – создания новых отделов. Так,
были созданы отделы для разработки систем электропитания (СЭП), управления
спуском (СУС), системой аварийного спасения (САС), а в случае чего и системой
аварийного подрыва (АПО) (вдруг спускаемый аппарат пойдет не в Казахстан, а
дотянет до Китая), системы приземления – для управления парашютной системой и
катапультированием кресла с будущим космонавтом. За всеми этими системами стояли
новые для нашей кооперации организации, новые главные конструкторы.
Юрасов и Карпов пытались в этом вавилонском столпотворении систем, приборов,
схем и кабелей навести порядок и минимальную унификацию.
Эти новые
„пассажиры“, – жаловался Юрасов, – как дети, каждый держит свою любимую игрушку
и боится выпустить ее из рук
.
Я до хрипоты доказывал необходимость элементарного системного подхода. Но время
уже было упущено. Производство не позволяло вносить серьезные изменения.
Осознания необходимости жесткой интеграции бортовых систем в единый логически и
аппаратурно связанный бортовой комплекс управления мы добились с большим трудом.
Чтобы при таком обилии задач навести порядок, гармонию и примирить противоречия
между десятками разработчиков систем, проектантами, конструкторами, смежниками и
изготовителями с их горящими сроками, требовались героические усилия.
Многие противоречия разрешались быстрее и проще на полигоне во время прогулок по
бетонке, в беседах в гостиницах или даже на стартовой позиции при многочасовых
подготовках к пускам.
7 апреля вместе с основным составом Государственной комиссии и технического
руководства я вылетел на полигон для подготовки и пуска Е-2Ф, которому был
присвоен индекс Е-3, ранее предназначавшийся для лунника с атомным зарядом.
Аэродромы Уральска и Актюбинска раскисли, и мы летели в Тюратам через Астрахань.
Низовья Волги еще не освободились от весеннего половодья. Тысячи рукавов
знаменитой дельты Волги представлялись с самолета сказочно живописным рисунком.
Постепенно это обилие воды сменили голые сухие степи. Вскоре заблестело
солнечными бликами Аральское море, а через полчаса наш Ил-14 совершил посадку в
родном Тюратаме.
На технической позиции уже круглосуточно готовили первый из двух недавно
прибывших и недоиспытанных на заводе лунников Е-3. Как и в предыдущем году,
самым критичным оказалось фототелевизионное устройство
Енисей
. Уже знакомые
инжереры из НИИ-380 Валик и Брацлавец, серые от переутомления, небритые, но не
теряющие оптимизма, повторяли испытания цикл за циклом, извлекая одну за другой
покрытые пятнами контрольные пленки.
Пришлось Королеву и на этот раз организовать скоростные воздушные перевозки на
Ту-104 нового проявочного раствора из Ленинграда в Москву и далее на Ил-14 в
Тюратам. Свежие фотореактивы сразу пошли на испытания, и пленка стала выползать
из
Енисея
в отличном состоянии.
Королев с Келдышем провели бурное совещание для показательной расправы за
применение негодных фотореактивов и плохое качество фотоматериалов. Было принято
решение назначить первый пуск на 15 апреля и ни в коем случае не ослаблять
напряженной работы по подготовке второго. Ночью 12 апреля первый Е-3 был
пристыкован, закрыт обтекателем, вся ракета была собрана и готовилась к вывозу.
А пока мы с Богуславским совершенно измучились в поисках неполадок
радиокомплекса на втором Е-3. Памятуя о недостатках радиолинии по опыту работы
на горе Кошке, мы стремились получить максимальное значение КБВ – коэффициента
бегущей волны, во многом определяющего коэффициент полезного действия
радиотракта борт – Земля! Кто-то из прилетевших с Келдышем теоретиков высказал
идею, что КБВ падает вследствие ионизации пространства вокруг антенн.
Ночью на контрольные испытания в МИК пришли два заместителя министра Александр
Шокин и Лев Гришин. Вместе с Рязанским и Богуславским мы объясняли обстановку.
Гришин предложил для устранения ионизации выписать испытателям спирт
для
промывки окружающего пространства
.
– Вообще моя вера в инженерную интуицию конструкторов и испытателей
поколеблена, – заявил Гришин. – Полностью выдержавший контрольно-выборочные
испытания главный кислородный клапан был, согласно положению, подвергнут
разборке и оказалось, что в нем отсутствовала одна деталь. Военпред испытания
после этого забраковал. С этой деталью клапан мог бы испытания и не выдержать.
Деталь поставили, испытания повторили и действительно получили неприятное
замечание. Вот и у вас обнаружили
минус
на корпусе, нашли, в каком кабеле, и
решили кабель выбросить, подавать команды с Земли. Больше того, обнаружили обрыв
температурного датчика. Возиться с ним нет времени – решили датчик выкусить.
Мы как могли оправдывались, но острослов Гришин наступал нам на самые больные
места.
13 апреля председатель Госкомиссии главный маршал артиллерии Неделин провел
первое заседание перед пуском. Общий доклад о целях экспериментов сделал Келдыш.
С содокладами выступили Бушуев, Вернов, Северный. Рязанский, Росселевич и я
доложили о готовности систем Е-3, полковник Носов – о готовности полигона
(подчеркиваю – в 1960 году нынешний термин
космодром
не употребляли),
полковник Левин – о готовности всех служб командно-измерительного комплекса.
Все испытания на стартовой позиции протекали спокойно. В МИКе параллельно шла
круглосуточная работа по подготовке дублирующего пуска.
Несмотря на замену всего радиоблока, замену неработающего датчика КБВ, из-за
которого над нами посмеивался Гришин, ремонт
Енисея
, умудрившегося уже после
всех испытаний получить
минус на корпусе
, к утру провели стыковку космического
аппарата с ракетой. Монтажники Синеколодецкого работали артистически, балансируя
на фермах установщика и блоках ракеты, по оценке Гришина,
как в цирке
. В 9
утра все, кто работал ночью, позавтракали и отправились вздремнуть, чтобы по
четырехчасовой готовности быть на стартовой поции.
Пуск прошел в установленное время – 18 часов 06 минут 42 секунды.
Я находился на ИПе рядом с размещенными в кузовах автомашин приемными станциями
Тралов
. За пультами теперь уже привычно сидели военные операторы, а за
параметрами на экранах электронных трубок следили наши профессионалы –
телеметристы Голунский, Воршев и Семагин. Инженеры ОКБ МЭИ Попов и Новиков со
своими помощниками тоже дежурили у станций, готовые за секунды заменить любой
барахлящий блок и прийти на помощь военным операторам. С расстояния в 800 метров
при дневном свете почти не видно вспышки зажигания двигателей ракеты. Но вот
появляется бесшумно плещущее пламя предварительной ступени, доходит нарастающий
грохот главной, ракета окутывается пламенем, грохот становится нестерпимым, она
плавно выходит из ферм. Теперь пламя хлещет строго очерченным факелом. Который
раз я любуюсь стартом и не могу к нему привыкнуть. Всегда пронизывает страх -вот
сейчас что-нибудь случится и стремительный полет ракеты, опирающейся на
ослепляющий огневой факел, превратится в беспорядочное кувыркание горящих
блоков.
Активный участок проходит пока строго по расписанию. Из телеметрических машин
слышны доклады:
Полет нормальный!
На 120– й секунде крестообразно отделяются четыре блока первой ступени. Вторая
ступень идет по траектории, оставляя освещенный солнцем белый инверсионный след.
Надо теперь быть ближе к телеметристам -только они, да еще богомоловские
радиолокаторы
Кама
видят, что происходит с ракетой. Есть доклад о запуске
третьей ступени – уже легче!
И вдруг новость – давление в камере падает, двигатель выключен. Ну, он и должен
быть выключен. Воршев утверждает, что двигатель последней ступени выключился на
три секунды раньше расчетного времени.
Напрасны были наши труды и волнения по фотореактивам, устранение десятка
дефектов в Е-3!
Кина не будет
, – сказал стоявший неподалеку Гришин. Назавтра
после анализа телеметрии диагноз оказался однозначным и до слез обидным.
Полет по всем параметрам протекал нормально. За три секунды до расчетного
времени выключения двигателя давление за насосами упало на 50%, давление в
камере плавно снизилось, сработал контакт датчика давления и двигатель
выключился. Недобор конечной скорости по этой причине составил 130 метров в
секунду. Куда теперь что упадет – пока не ясно.
Дальнейшее расследование показало, что не хватило керосина! Бак третьей ступени
был недозаправлен. Я вспомнил упрек Руднева –
Мы стреляем городами
. Вот и еще
одного города как не бывало. Это уже разгильдяйство заправщиков и контролеров
службы Бармина!
Неделин, Королев, Келдыш обособились с Барминым, Воскресенским и Носовым для
разбирательства и доклада Хрущеву.
А мы – все остальные, непричастные к этому разгильдяйству, теперь уповали на
второй (для фотографирования обратной стороны третий) пуск!
Через трое бессонных суток 19 апреля к пуску была готова следующая ракета с
лунником Е-3.
На этот раз, пользуясь сумерками, я решил по пятнадцатиминутной готовности
отойти от измерительного пункта ИП-1, на котором скопилось много болельщиков, в
степь по направлению к старту.
Не спеша, наслаждаясь ароматом степи, я отошел метров на триста и залюбовался
ярко освещенной прожекторами ракетой. С ИПа слышен усиленный динамиками доклад
минутная готовность
. В степи охватывает чувство одиночества, нет никого рядом
– только там, впереди, воплотившийся в ракету образ прекрасной мечты. Я подумал:
Если с ней сейчас что-то произойдет, я и еще сотня ее создателей – бессильны
прийти на помощь
. И произошло! Я определенно накликал беду. Ракета оглушила
ревом всех двигателей главной ступени. Очень сильно сказалось сближение с ней на
триста метров.
Но что такое? Вижу или догадываюсь, что ближний ко мне боковой блок не уходит
вместе со всем пакетом, а, изрыгая пламя, заваливается вниз. Остальные блоки
нехотя идут вверх и, кажется, прямо надо мной, рассыпаются. Я плохо соображаю,
что куда летит, но чувствую, что один из блоков с ревущим двигателем в ближайшие
секунды меня накроет. Бежать! Только бежать! К ИПу – там спасительные окопы!
Может быть, успею. В комсомольские времена я неплохо бегал стометровку. Меня
прочили одно время в чемпионы 22-го завода по спринту. Сейчас в степи, ярко
освещенной факелом летящего на меня ракетного блока, я, вероятно, ставил свой
личный рекорд. Но степь – не беговая дорожка. Я спотыкаюсь и падаю, больно
ударившись коленом. Позади раздается взрью, и меня обдает горячим воздухом.
Рядом падают комья поднятой взрывом земли.
Преодолевая боль в колене, ковыляю в сторону ИПа, подальше от огромного жаркого
костра, который пылает рядом с тем местом, откуда я бежал!
Но где другие блоки!? Вон яркое пламя поднимается около МИКа. Неужели какой-то
блок ударил по
техничке
, там же люди!
Когда доковылял до окопа, из него неожиданно раздался возмущенный женский крик:
Да вылезайте же!
Я узнал голос Ирины Яблоковой – научного сотрудника института
Лидоренко. Она у нас считалась главной хозяйкой бортовых аккумуляторов. Окоп был
набит до отказа попрыгавшими туда офицерами всех чинов. По одному, смущенно
посмеиваясь и отряхиваясь, они выбирались и бежали к машинам, разыскивая
попрятавшихся водителей. Яблокова от души хохотала, рассказывая, что не сразу
поняла, что происходит. Но вдруг ее кто-то столкнул в окоп, а потом со всех
сторон начали наваливаться тела, так, что дышать стало трудно. Мы подошли к
машинам
Трала
. Оказалось, что доблестная команда телеметристов успела
выпрыгнуть из машин и тоже попрятаться кто куда.
Авария причинила много бед, но, по совершенно счастливой случайности, не было ни
единой жертвы.
Центральный блок упал и взорвался у самого МИКа – стекла в окнах и двери были
выбиты, внутри осыпалась штукатурка. Получил ушибы один офицер, которого
взрывной волной ударило о стену.
Воскресенский, увидев как сильно я хромаю, не упустил случая объявить, что в
акте аварийной комиссии будет записано:
В числе пострадавших оказался товарищ
Черток, который нарушил установленный регламент безопасности и не воспользовался
заранее подготовленным командованием полигона укрытием
.
– Имей в виду, – сказал Воскресенский, – Королев договорился с Неделиным о
специальном постановлении Госкомиссии, обязывающем командование полигона
эвакуировать всех подальше, а остающихся на ИП-1 загонять в окопы.
Утром Госкомиссия раздавала поручения по срочному восстановлению всех
пострадавших сооружений на старте и техпозиции.
Сильнее других были расстроены Келдыш и вся ученая рать. Они, несмотря на наше
сопротивление, настаивали на этих пусках. Теперь на ближайшие годы не было
надежды повторить подобный эксперимент.
Королев, казалось, забыл о Луне и погрузился в новые заботы, раздавал поручения,
знакомился с документами, подписывал грозные ВЧ-граммы в адрес завода в связи с
дефицитом комплектации. ВЧ-граммы за подписью Королева с полигона начинались
словами:
Срочно, вручить немедленно…
Дежурная на аппарате ВЧ в Подлипках,
приняв такую ВЧ-грамму, была обязана даже ночью разбудить адресата по телефону и
эзоповским языком сообщить о содержании.
Подведя итоги потерям от взрыва и пожара, мы ненадолго покидали полигон. В МИКе,
несмотря на битое стекло, уже шла разгрузка и установка по рабочим местам
следующей ракеты.
ВПЕРЕД, НА МАРС!…
Михаил Клавдиевич Тихонравов, с которым я теперь часто встречался, со
свойственным ему очень тонким и интеллигентным юмором рассказывал, что в 1932
году, когда он, Королев и Победоносцев работали в московском ГИРДе, всеми
уважаемый Фридрих Цандер, приходя утром в подвал на Садово-Спасской, прежде чем
сесть за свой стол, восклицал:
Вперед, на Марс!…
Тогда у всех это вызывало
иронические улыбки.
Теперь, спустя без малого тридцать лет, Сергей Павлович,
больше других посмеивавшийся над марсианским энтузиазмом Цандера, вскоре свои
оперативки будет начинать с этого цандеровского лозунга. Думаю, что иронических
улыбок у нас не будет
, – заключил Тихонравов.
Этот разговор состоялся у меня с Тихонравовым в конце 1959 года, когда
действительно началось увлечение Марсом.
Лунные успехи 1959 года создали у планетологов в академических кругах
уверенность в перспективах внеатмосферной астрономии. На нас обрушился поток
предложений по созданию космических аппаратов для исследований Марса и Венеры,
повторению фотографирований и осуществлению мягкой посадки на Луну. Этот ажиотаж
разжигался внутриакадемической конкуренцией между астрономами и геофизиками
различных школ и направлений. Специалисты по Луне отвергали предложения о
посылке аппаратов к Марсу. Сторонники марсианских исследований утверждали, что
на Луне делать нечего и вновь открывшиеся возможности ракетной техники должны
быть использованы для исследования ближайших планет. Ажиотаж подогревался и
зарубежной прессой, в которой появились сообщения, что Америка не потерпит
нашего превосходства и уже начала работы над несколькими проектами
автоматических межпланетных станций.
Действительно, в США началась серия запусков космических аппаратов
Пионер
. Для
этих аппаратов в 1958-1959 годах использовались ракеты-носители, у которых
первая ступень (с ЖРД) была заимствована у боевой ракеты
Юпитер
, а три
следующие ступени были твердотопливными. Первые пуски были неудачными, но мы
понимали, что американские ракетчики наступают нам на пятки. Ракета
Юпитер
разрабатывалась в США под руководством фон Брауна.
По этому поводу Королев с удовлетворением заметил, что американцы до сих пор не
могут обойтись без немцев, а сами ходят в коротких штанишках.
Келдыш и Королев неоднократно вызывались к Хрущеву, который придавал
исключительное значение политической стороне космических успехов.
На самом деле Хрущев поддерживал не только космические увлечения Королева и
Келдыша. Он потребовал от министра обороны Малиновского и его заместителя
Неделина поддержки работ Янгеля по боевым ракетам на высококипящих компонентах.
Наши друзья из Днепропетровска рассказывали, что Брежнев – выходец из
Днепропетровска, а теперь секретарь ЦК по оборонным вопросам – имеет прямое
поручение контролировать ОКБ Янгеля и Днепропетровский ракетный завод и
оказывать им помощь. Днепропетровцы хвалились, что имеют теперь своего человека
в Президиуме ЦК.
Работы над боевыми уже летающими ракетами Р-7, Р-7А и новыми проектами требовали
исключительного напряжения. Военные справедливо упрекали нас в недостаточной
надежности, длительном цикле подготовки к пуску и невысокой точности. Мы сами
прекрасно понимали эти недостатки.
При использовании ракеты в качестве носителя космического аппарата к двум
основным ракетным ступеням боевой Р-7 добавлялась третья, а в перспективе, и
четвертая, нужные только для космических пусков. Ракета-носитель космического
аппарата оказывалась таким образом более сложной и менее надежной, чем ракетаноситель
боевого ядерного заряда.
Ракете Р-7 доверили в ее первородном двухступенчатом варианте вывести первый ИСЗ
только на шестом пуске. В трехступенчатом она тщательно проверялась, многократно
летала с макетами и собаками, прежде чем ей доверили первого человека.
В четырехступенчатом варианте ракету-носитель под индексом 8К78 сразу нагрузили
автоматической межпланетной станцией (АМС) 1М, перед которой стояла задача
исторического значения – пролететь вблизи Марса. Было страстное желание
опередить американцев и первыми в мире ответить на вопрос:
Есть ли жизнь на
Марсе?
Не меньшую славу обещала принести новая ракета-носитель и открытием
тайны Венеры. Что скрывается под ее непроницаемым для земных астрономов облачным
покровом? Мы спешили, очень спешили.
Возможность быстрого создания автоматических межпланетных станций и четвертой
ступени для Р-7 до выхода на Королева с конкретными предложениями обсуждалась
Мишиным, Тихонравовым, Бушуевым, Раушенбахом и мною. Тихонравов с проектантами –
Рязановым и Максимовым – исследовали возможные компоновки и потребные веса.
Раушенбах с Легостаевым, Башкиным и Князевым изобретали – подчеркиваю, именно
изобретали – схемы ориентации для проведения коррекций, наведения фотоаппаратов
на планеты и остронаправленной антенны на Землю. Отрываясь от захлестывающего
потока текущих дел по ракете Р-9, кораблям-спутникам и повторным пускам к Луне,
я часто обсуждал в НИИ-885 с Рязанским и Богуславским варианты радиосистемы для
связи и получения информации с расстояний в сотни миллионов километров. Только
что мы гордились рекордом дальности связи чуть более 300 тысяч километров, а
теперь надо гарантировать 300 миллионов километров. Среди электриков нашлись два
энтузиаста – Александр Шуруй и Виталий Калмыков, которым я поручил вместе с
проектантами обсудить проблему системы электроснабжения на год полета и, это я
потребовал ультимативно, проектировать единую комплексную электросеть всего
АМСа. Герман Носкин с Николаем Рукавишниковым получили задание придумать такое
ПВУ, чтобы была возможность оперативно задавать разные временные
последовательности команд на борту. К сожалению, мы внедрили этот прибор только
после отказа ПВУ разработки СКБ-567 на
Венере-1
.
Михаил Краюшкин, считавший вместе со своими фанатиками-антенщиками, что вся
сила радиотехники в антеннах, после неуверенной связи при передаче фотографии
обратной стороны Луны, мечтал создать первую космическую параболическую
остронаправленную антенну.
Мишин с Бушуевым поручили Святославу Лаврову с Рефатом Аппазовым продумать
оптимальную схему межпланетного перелета. Эту работу по просьбе Тихонравова
параллельно в ОПМ начал и Дмитрий Охоцимский. Очень быстро выяснилось, что ни
один из появляющихся в ближайшее время вариантов трехступенчатой Р-7 не способен
вывести к Марсу или Венере сколько-нибудь приличную массу. А нам уже тогда было
ясно, что до второй космической скорости потребуется разогнать ну никак не менее
полутонны!
Мишин первый загорелся идеей водрузить на трехступенчатой
семерке
еще одну –
четвертую – ступень. Открывалась возможность реализовать идею создания нового
кислородно-керосинового двигателя для этой ступени.
Самым трезвомыслящим среди нас – заместителей Королева -считался Сергей Охапкин.
Он отвечал за работу конструкторских отделов, выпуск основной рабочей
документации для производства, непосредственно занимался проблемами прочности
конструкции ракеты. Даже он без колебаний согласился с идеей четвертой ступени.
Весь январь 1960 года прошел в обсуждении дальнейших космических программ.
Сразу после Нового года, 2 января, Келдыш, Королев, Глушко и Пилюгин были
вызваны к Хрущеву. Хрущев был очень агрессивно настроен и сказал, что нам успехи
в космосе сейчас не менее важны, чем создание боевых ракет. Он распалился и
пригрозил:
Дела у вас идут неважно. Скоро вас будем драть за космос. В США
широко развернуты работы и...
Закладка в соц.сетях
