Жанр: Мемуары
Ракеты и люди 2
...шение?
Жернова ответила, что она была против этого изменения, но не смогла убедить
Николая Алексеевича. Он настоял, и схема была доработана с этой машины.
Только
прошу, не говорите Николаю Алексеевичу, что у нас был такой разговор. Мне его
сейчас очень жалко. Он так ждал и так был уверен в этом пуске. Теперь
получается, что он виноват в этой аварии
.
Следующее огорчение мне доставил разговор с председателем Госкомиссии Рудневым.
Он, улыбаясь, начал с шутки, что не только двигателисты, но и управленцы
научились с помощью
посторонних частиц
губить могучие ракеты. А чтобы этого
впредь не случилось, он просит меня, несмотря на разрешение Королева, не улетать
в Москву, а остаться для подготовки следующей машины.
Я даю вам гарантию, что
при любом исходе следующего пуска мы вас сразу же отпустим, хотите – домой,
хотите – в отпуск
.
Окончательно он меня сразил, сказав, что он сам и Мрыкин решили не улетать,
остаться на полигоне до пуска.
Здесь, конечно, очень жарко, но в Москве, если
явишься, такого жара дадут, что сразу пожалеешь, зачем отсюда улетел
.
Я поначалу запротестовал:
Ведь я почти четыре месяца здесь безвылазно!
Но
Руднев очень просил и советовал съездить на рыбалку. Я сдался.
Королев перед отлетом сказал, что у него в Москве предстоят очень серьезные
встречи с физиками-атомщиками. Они предлагают для
семерки
новый боевой заряд
чуть меньшей мощности, но почти в два раза легче существующего. Это сразу
прибавит нашей ракете тысячи четыре километров дальности.
Двенадцать тысяч
километров! Из любой точки своей территории сможем достать американов! –
увлеченно говорил СП. – Только пока не надо распространяться. Неделин сказал,
что он договорился с Хрущевым о строительстве для „семерки“ боевых стартов под
Архангельском и здесь будем строить еще один – резервный
.
Меня удивило, что Королев вовсе не удручен гибелью последней ракеты.
Руднев дал понять, что роли уже распределены. Неделин, Келдыш и Королев
объясняются в Москве в ЦК, будет встреча с министром обороны Малиновским и даже,
может быть, с самим Хрущевым. Королев, несмотря на первые неудачи, намерен
настаивать на выделении двух ракет для выведения искусственных спутников Земли.
Американцы объявили, что готовят такую сенсацию по случаю международного
геофизического года. Если они нас опередят, это будет сильнейший удар по нашему
престижу. Пока в Москве будет вестись активная оборона, мы здесь обязаны во что
бы то ни стало надежно подготовить ракету М1-8. Не позднее начала августа надо
осуществить успешный пуск. Иначе всех ждут большие неприятности.
Руднев в то время был заместителем председателя Государственного комитета
оборонной техники, человеком безусловно критически и трезво оценивавшим
обстановку. Я, пользуясь случаем, спросил:
Ну, а что могут с нами сделать? Ведь
теперь сажать и отправлять на Колыму не положено
.
Да, действительно, – ответил Руднев, – сажать нас никто не будет. А вот нашу,
вернее вашу, ракету поручат другим. Не надо забывать, что Хрущев поддерживает
предложения Челомея. Есть предложения по новой ракете и у Янгеля
.
Какие возможности у Челомея, сказать было трудно, а Днепропетровский завод и КБ
Янгеля, нами же воспитанные, – это очень большая сила. Они уже освоили наши Р5М,
сделали свою первую ракету Р-12 – конкурент Р-5М – и теперь работали над
новым проектом межконтинентальной. Янгель не скрывал своего отрицательного
отношения к кислородным ракетам. Военные тоже заколебались. Конечно, кислород и
керосин – это благородно и безопасно. Азотный тетраксид и диметилгидразин –
компоненты токсичные, в эксплуатации, прямо скажем, противные, хотя мы и сами
сделали Р-11 и морские ракеты на азотке – и ничего. Даже на подводных лодках с
ними смирились.
С Сергеем Павловичем, – продолжал Руднев, – я имел откровенный разговор. У него
много интересных предложений и далеко идущие планы. Но еще одна-две неудачи с
„семеркой“ – и все это может перейти к другим людям. Вы имейте в виду, что даже
Неделин может заколебаться. А ведь он единственный разбирающийся в нашей технике
среди всех маршалов. На поддержку Малиновского рассчитывать нельзя. Он дальше
своего старого опыта общевойскового командира дивизии или даже армии ничего не
видит. Терпит нас только потому, что Хрущеву нужна ракета. Никита Сергеевич пока
в нас верит
.
Принципиально нового Руднев мне ничего не сказал, потому что мы сами за эти годы
научились оценивать политическую обстановку и по различным репликам на
многочисленных заседаниях с участием самых высоких чиновников чувствовали,
кто
есть кто
.
Каждое утро, пока еще не наступила нестерпимая сухая жара, я шагал в МИК. 20
июля разгрузили и разложили по рабочим местам все блоки ракеты номер восемь.
Каждый блок транспортировался по железной дороге в специальных закрытых
четырехосных полувагонах. Центральный блок был такой длины, что его сделали
разъемным, составным из двух частей. Каждая из них транспортировалась в
отдельном полувагоне.
В МИКе надлежало произвести сборку центрального блока и состыковать большое
число электрических разъемов, пневматических и гидравлических трубопроводов.
Наиболее ответственным было соединение трубы большого диаметра с помощью гибкого
сильфона, по которой из верхнего бака жидкий кислород подавался к двигательной
установке через туннель, проходивший сквозь нижний керосиновый бак.
Сборкой центрального блока руководил очень опытный бригадир слесарей нашего
завода Михаил Ломакин. Когда блоки ракеты были подготовлены к сборке, я попросил
его как можно быстрее закончить эти работы, так как электрические испытания мы
начинали только после окончания всех механосборочных операций. При подаче
электрического напряжения на борт внутри ракетных блоков не должно быть никого,
кто своими движениями мог бы нарушить ход электрических испытаний.
Температура в главном сборочно-испытательном зале МИКа к середине дня начинала
превышать наружную. Ни о каком кондиционировании в те времена еще не было и
речи. Вентиляторы только перегоняли внутренний горячий воздух, но включать их
было запрещено. Поднималась такая пыль, что ни работать, ни гарантировать
надежность не защищенных от всепроникающей песчаной пыли приборов и агрегатов
было нельзя.
Мы с Евгением Осташевым договорились начать электрические испытания
по холоду
,
после захода солнца. Я уже собирался после обеда чуть отдохнуть, как неожиданно
позвонил секретарь Государственной комиссии и предупредил, что, несмотря на 50
градусов в тени, Руднев хочет приехать, встретиться со мной, военными
испытателями и рассмотреть график подготовки ракеты.
Для особо высоких руководителей: маршалов, генералов, председателей
Государственных комиссий – и состоящих при них адъютантов или секретарей в
городе на десятой площадке был возведен так называемый
нулевой квартал
.
Это были два корпуса гостиницы с максимально возможным по тем условиям и
временам комфортом. У гостиниц было создано подобие сада или небольшого парка,
спускавшегося прямо к Сырдарье. Близость к воде, скорее за счет психологического
воздействия, чем на самом деле, помогала переносить
полдневный жар в пустыне
Казахстана
. Так местные остряки переиначили строки из лермонтовского
Сна
.
От нулевого квартала до нашей
двойки
не более 30 минут езды на автомобиле. А я
для тренировки отправился в МИК пешком. Когда, преодолев горячее пространство,
вошел в душный зал, обливался седьмым потом. К моему удивлению, центральный блок
не был еще состыкован. Один из рабочих объяснил, что сам Ломакин находится
внутри уже более двух часов и они боятся, как бы с ним там чего не случилось.
Через люк я начал переговоры с Ломакиным. Он обещал скоро вылезти. Пока мы
размышляли, как можно работать в такую жару внутри ракеты в пространстве,
которое до пределов ограничивает всякое движение, подъехал Руднев. Мы с ним
прошли в пультовую, где Евгений Осташев подготовил график работ. Вскоре к нам
зашел красный как рак Ломакин и попросил меня на пару слов. Он объяснил, что при
сборке сильфона, соединяющего две части туннельной трубы, потерял один из шести
десятимиллиметровых болтов вместе с гайкой. Все фланцы он соединил, но что
делать дальше, не представляет. Мне стало холодно:
А ты уверен, что этот болт
случайно не оказался в трубе?
Да, – ответил Ломакин, – за это я ручаюсь. Я снял все болты с фланца перед
стыковкой и положил их, там есть такое углубление. Когда соединил фланцы и начал
сборку, вместо шести оказалось пять. Все ощупал, осмотрел – нигде нет
.
Отдохни, – предложил я, – подумай, все вспомни, выпей холодной воды и полезай
снова искать. Пока не найдем, никакой работы на центре не будет. Надо иметь
абсолютную гарантию, что болт не в трубе. Если там, это верная авария, его
затянет в кислородный насос и тогда – сам понимаешь
.
Когда я вернулся в пультовую, Руднев поинтересовался, что случилось. Я не стал
скрывать и объяснил. Он сказал, что не уедет от нас, пока мы не найдем
потерянный болт.
Перед тем, как снова отправиться на поиски, Ломакин в присутствии военпреда и
контролера вывернул все карманы своего комбинезона, чтобы удостоверить, что он с
собой туда запасного болта не берет. Прошел час, другой. Весть о происшествии
расползлась по МИКу. Появилась идея сделать
прокрутку
блока и по звуку
прокатывающегося болта определить, где он находится. Но мы ждали возвращения
Ломакина. Через два с лишним часа он, сияющий, выбрался из ракеты и торжественно
поднял над головой, чтобы все видели, найденный болт.
Мы все поздравляли Ломакина, а он полез обратно ставить последний, шестой, болт
на место. Руднев, который, казалось, больше нас был доволен счастливым концом,
предложил выпустить распоряжение о выдаче Ломакину денежной премии за честность
и самоотверженность при выполнении трудового задания.
Я написал распоряжение начальнику экспедиции о выдаче денежной премии в размере
250 рублей. Руднев наложил-резолюцию
Разрешаю
. Когда вконец измученный Ломакин
выбрался из центрального блока, закончив всю работу, я торжественно вручил ему
эту бумагу.
На следующий день по ВЧ-связи из Подлипок меня вызвал Королев и попросил
доложить, как дела. Я подробно все доложил, а под конец рассказал о вчерашнем
происшествии с болтом.
Спокойный тон разговора СП мгновенно изменился. Даже по этой искажающей голос
связи я почувствовал, что он захлебывается от возмущения:
Не премировать, а
наказывать за такие штучки надо! Ты там всех распустил и еще премии раздаешь!
Немедленно отмени и выпусти приказ с выговором! Добрый дядя нашелся!
Когда я рассказал Рудневу о моем разговоре с Королевым, он развеселился:
Отменить могу только я, потому что на той бумаге мое разрешение. Отменять
ничего не буду. Сергей Павлович нас простит. Когда прилетит, ему будет не до
этого
.
ЗАГАДОЧНАЯ БОЛЕЗНЬ
Через несколько дней после описанного инцидента уже полным ходом начались
электрические горизонтальные испытания. Я посылал в Москву ВЧ-граммы с вызовами
на полигон всех отпущенных на побывку специалистов. По графикам, которые мы
разработали с Евгением Осташевым и Анатолием Кирилловым, подготовка ракеты на
технической позиции, если не будет никаких ЧП, должна была закончиться 12
августа. Учитывая жару и всякие возможные непредвиденные обстоятельства, мы
решили добавить три дня и объявить срок вывоза ракеты 15 августа. До этого срока
оставалось 20 суток. Если набавить пять суток на стартовую позицию, пуск мог
состояться 20 августа.
Был уже поздний вечер, когда, записав все опорные по ходу подготовки сроки, я
отправился из МИКа в королевский домик, размышляя о предстоящем назавтра
разговоре с Королевым по ВЧ. Моя задача заключалась в том, чтобы убедить его
согласиться с нашим предложением и при этом не перечислять накопившихся уже в
начале испытаний всяческих огрехов. Когда прилетит, тогда будет проще все
объяснить.
Шагая по столько раз исхоженной дороге из МИКа, я почувствовал странное
недомогание. Дойдя до домика, решил, несмотря на жару, полечиться горячим душем.
В каждом домике были установлены колонки для ванны и душевые приспособления.
Колонка растапливалась обычными дровами. Дрова в этом безлесье были дефицитом,
но для домиков главных конструкторов работница экспедиции Лена, заботившаяся о
нашем быте, всегда их добывала. Она ухитрялась поддерживать во всех домиках
образцовую чистоту и заботилась о снабжении минеральной водой.
Я растопил колонку и принял горячий душ. С благодарностью вспомнил о заботливой
Лене, поставившей в холодильник бутылку
Боржоми
. Но при первом же глотке меня
начал трясти озноб.
Я залез под одеяло, пытаясь согреться. Озноб не проходил. Невероятно! По
термометру в комнате 30 градусов, а мне холодно. Я прошел в комнату Мишина,
стянул с его постели одеяло и, накрывшись двумя теплыми шерстяными одеялами,
решил заснуть.
Утром пришедшая на уборку Лена, обнаружив в пустой комнате пропавшее одеяло,
заподозрила что-то недоброе. Не получив ответа на стук, она вошла в мою комнату
и, как потом рассказывала, очень испугалась. Я лежал с открытыми глазами и никак
не реагировал на ее вопросы.
Она бросилась к начальнику экспедиции Сухопалько. Тот, прихватив по дороге
местную медсестру, пришел ко мне. Помню, что, очнувшись, я его узнал и спросил,
что случилось. Сестра потрогала лоб и испугано показала Сухопалько на термометр,
который успела сунуть мне под мышку. Когда извлекли термометр, оказалось чуть
больше сорока. Сухопалько догадался позвонить в нулевой квартал. Он попросил
Мрыкина, чтобы тот от имени Госкомиссии обратился к начальнику гарнизонного
госпиталя с просьбой срочно прислать врача. Пока с десятой площадки ехал врач,
медсестра и Лена отпаивали меня горячим чаем с добытым неведомо где малиновым
вареньем. Через час появился подполковник медицинской службы. Он привез с собой
лаборантку, которая тут же взяла кровь на анализ. Никакого диагноза до
результата анализа врач поставить не мог, но надавал мне жаропонижающих таблеток
и антибиотиков. Опасаясь какой-нибудь чумной инфекции, врач запретил кого-либо
ко мне пускать, просил сестру не отлучаться и, если мне будет хуже, сразу же ему
звонить. Сам обещал приехать, получив результаты анализа.
Действительно, вечером врач приехал, но, к моему удивлению, вместе с Мрыкиным.
Из пространного объяснения я понял, что результаты анализа крови напугали
медиков. По всем справочникам, такая кровь бывает при лучевой болезни. Ни под
какой другой диагноз результаты анализа не подходили.
Я себя чувствовал уже лучше, чем утром, попытался встать, но закачался. Мрыкин
объявил, что он уже договорился с Москвой: меня примут в госпиталь имени
Бурденко. На завтра он уже заказал самолет, я должен быть готов к вылету. Он
позвонил в Москву, чтобы на аэродроме меня встречали.
Для меня, погруженного мыслями в процесс испытаний, так ждущего наконец
успешного пуска, это был совершенно неожиданный удар.
Удивительное дело: на следующее утро я чувствовал себя почти здоровым.
Температура была близка к нормальной, но сопровождавший меня на аэродром
Сухопалько, вручая уже отмеченную командировку, предупредил, чтобы без
глупостей:
Только до самолета
. Мы тепло с ним попрощались, и я обещал через
неделю вернуться. Неделя растянулась на полгода.
В самолете непонятным образом у меня распух язык. Он так заполнил рот, что я не
рискнул выйти в Уральске вкусить традиционные телячьи языки и прославленную
всеми командировочными сметану.
Несмотря на строгие инструкции Мрыкина, я поехал на встречавшей меня машине не в
госпиталь, а домой. Катя не удивилась моему неожиданному появлению, но очень
расстроилась, когда я заговорил, как испорченный динамик. Мы решили, что в
госпиталь я отправлюсь завтра, отдохнув и вернув себе дар речи.
Действительно, на следующий день Катя, сопровождавшая меня до самого приемного
покоя, убедилась, что я снова говорю
своим голосом
.
Меня поместили в корпус постройки екатерининских времен. Почему в те времена так
расточительно строили больницы: толстые крепостные стены, большие окна и
невероятно высокие потолки? Моими соседями оказались два общительных полковника.
Оба лежали с диагнозом
инфаркт миокарда
. Услышав, что у меня подозрение на
лучевую болезнь, они решили, что я из той компании, которая занимается атомным
оружием.
Мой лечащий врач по фамилии Костоглот вместе с консультантами настойчиво
дознавался, когда и где я мог облучиться. Я упорно отрицал такую возможность.
Действительно, если и было облучение, то почему я один попал под него и где,
когда? Нет, этого не может быть.
Катя меня навещала почти ежедневно, передавала приветы от товарищей. Она
сказала, что почти все знакомые и друзья снова в командировке.
В один из обычных больничных дней после сдачи порции крови на очередной анализ и
завтрака я задремал. Неожиданно меня разбудил сосед, полковник:
Наденьте
наушники!
Выполнив указание, я услышал вторую половину сообщения ТАСС о
создании в СССР межконтинентальной баллистической ракеты и успешном ее
испытании.
Вот оно! Наконец-то победа! Воображаю, какая радость, какой праздник сейчас там,
на полигоне.
Семерка
прорвалась к цели с четвертой попытки. Об этом теперь,
после сообщения ТАСС, заговорит весь мир. А я тут пропадаю неизвестно от какой
болезни!
Мне было разрешено ходить и немного гулять в госпитальном саду. Позвонив
Калашникову, я узнал только то, что все прекрасно. В ОКБ всеобщее ликование,
внутренние враги и пессимисты посрамлены, а внешние, то бишь американцы, пусть
трепещут. На полигоне меня заменил Юрасов. В ОКБ теперь приходят новые люди,
начались и новые работы. Одним словом, надо скорей выздоравливать.
Потеряв всякую веру в обычные и самые новые фармакологические средства, мой
лечащий врач передал Кате, чтобы при очередном посещении она принесла не более
200 граммов коньяка. Он предложил мне принимать, незаметно от соседей, граммов
по пятьдесят утром и вечером в течение двух дней. Это указание я выполнил с
удовольствием. Правда, на второй день не выдержал режима и в первый же прием
после завтрака употребил все оставшиеся сто граммов. Удивительно, но дня через
два Костоглот объявил, что кровь значительно улучшилась. Для верности он
пригласил ко мне для консультации самого знаменитого в то время гематолога
профессора Иосифа Абрамовича Кассирского.
Профессор действительно приехал, изучил историю болезни. Подробно расспрашивал
меня, когда и где я почувствовал первые признаки недомогания. Когда я сказал,
что заболел в Казахстане, Кассирский просиял.
Я думаю, – сказал он, – что это
не лучевая болезнь. У вас в крови необычайно велик показатель по эозинофилам.
Это, скорее всего, эозинофильная болезнь, которая редко, но встречается в нашей
Средней Азии. Это реакция организма на проникновение в печень паразитирующих
микроорганизмов, которые существуют в тех краях. Он обещал подумать и еще раз
меня посмотреть.
Однажды в
мертвый час
дежурная сестра разбудила меня и предложила выйти в
вестибюль. Там я неожиданно увидел большую и веселую компанию. Не соблюдая
госпитальной тишины, меня приветствовали, обнимали, поздравляли товарищи. Тут
были Королев, Воскресенский, Мишин, Юрасов, Калашников, Бушуев и Охапкин. Из
обычной в таких случаях беспорядочной дружеской болтовни я уловил, что не все
так гладко, как об этом протрубило на весь мир сообщение ТАСС.
Королев извинился: ему нужно успеть на встречу с Неделиным и Келдышем. Он забрал
Бушуева и уехал, бросив на прощание:
Борис, ты симулируй, но не долго
.
Оставшиеся рассказали, что в этом победном пуске головную часть на Камчатке не
нашли. Никаких следов падения, как не искали, не обнаружили. По всем признакам,
головка сгорела и рассыпалась в плотных слоях, совсем близко от Земли.
Телеметрическая связь была потеряна за 15-20 секунд до расчетного времени
достижения поверхности Земли. Поэтому Королев с Бушуевым спешат сейчас на
встречу с Келдышем. Он организует консультации с цаговскими и другими
газодинамиками. Неделин тоже пожелал участвовать в разговоре.
Мишин больше других высказал озабоченность. Не так просто, по его словам,
выбрать новую форму головной части. На продувки и изготовление потребуется
немалое время. Что же теперь, останавливать испытания? Уже есть сообщения из
Америки. Они не поверили нашему ТАСС и считают, что это мистификация. Если быть
честными, то, действительно, ракета уже есть, но носителя водородной бомбы пока
еще нет. Кто же нам доверит такой
полезный груз
, если головная часть
разрушается и сгорает задолго до Земли.
И еще, – добавил уже Юрасов, – сразу после отделения головной части
зафиксировано ее соударение с корпусом центрального блока
.
Вот такие пироги, –
сказал Воскресенский. – Все нас поздравляют, но кроме нас никто не знает
истину
.
Осталась еще одна ракета – девятый номер. Подготовка на технической позиции
продолжается, но какие проводить мероприятия, пока не решили. Скорее всего,
Королев уговорит Неделина и Келдыша, не задерживая, пустить следующую ракету с
головной частью без доработок, чтобы набрать еще побольше данных и тогда
остановить испытания для кардинальных доработок. Пока будут вестись доработки,
мы займемся пусками спутников. Это на время отвлечет внимание Хрущева от боевой
машины. Такую примерно тактику изложила приехавшая ко мне компания.
Мы тогда ошиблись в своих прогнозах по поводу формулировки
отвлечет внимание
.
Первый искусственный спутник Земли не
отвлек внимание
нашего высшего
руководства, а, вклинившись в программу летно-конструкторских испытаний боевой
межконтинентальной ракеты, произвел фурор в мире и настоящую панику на берегах
Потомака.
При прощании Воскресенский не преминул передать привет от Кати и сунул мне
сверток, в котором я сразу угадал бутылку.
Это тебе лучшее лекарство из трех
звездочек. Пошли, ребята, – сказал он, – пока нас тут не засекли
.
Друзья оставили мне невеселую в целом информацию: четыре пуска и пока нет
межконтинентального абсолютного оружия.
На следующий день в саду произошла неожиданная встреча с Гермогеном Поспеловым.
Давно мы с ним не виделись. Он уже генерал, профессор Военно-воздушной академии.
Лежит в госпитале с острым ревмокардитом. Он знал, где я работаю, и сразу
поздравил с большим успехом. Но даже Гермогену, старому другу, я не мог поведать
правды. Мне ничего не оставалось, как перевести разговор на наши студенческие
приключения в довоенном Коктебеле. Мы с Гермогеном предавались приятным
воспоминаниям о заплыве в Золотые Ворота и о скалах Карадага. Вспоминали, как я
по глупости висел над пропастью, обрывающейся в море, а Гермоген связал и бросил
мне два полотенца, с помощью которых я и выбрался на безопасное место, после
чего проникся особым уважением к скалолазам, которые обходятся без всяких
полотенец. Дальнейшие воспоминания были прерваны медсестрой, которая окликнула:
Товарищ генерал, пора на процедуру
. Гермоген с трудом встал и, опираясь на
палку, захромал в корпус.
В начале сентября меня посетили Бушуев, Юрасов и Воскресенский. Юрасов только
что прилетел с полигона и был полон впечатлений. Кого-то там ругал, кем-то
восхищался, но в целом был расстроен.
7 сентября пустили последнюю из подготовленных ракет – девятый номер. На ней
основным мероприятием было увеличение времени между выключением двигателя второй
ступени и подачей команды на отделение головной части с шести до десяти секунд.
Для надежности связи успели ввести переключение телеметрической наружной щелевой
антенны на головке на донные антенны перед входом в плотные слои атмосферы.
Разработка антенн для радиотелеметрических систем головных частей ракет – очень
сложная проблема и теоретически, и практически. Получив импульс на отделение от
толкателей на корпусе ракеты, головка может завертеться. Поэтому диаграмма
направленности излучения антенны должна быть, по возможности, круговой. Но
равномерное излучение в пространство по всем направлениям понижает энергию,
приходящую на антенны наземных приемных станций, по сравнению с той, которую
концентрируют антенны направленного излучения. Когда же при входе в атмосферу
головная часть, снабженная специальной стабилизирующей
юбкой
, перестает
беспорядочно кувыркаться и устремляется к Земле, вокруг нее за счет высокой
температуры при торможении в атмосфере образуется слой горячей плазмы. Этот слой
поглощает излучаемую антенной головной части энергию настолько, что до Земли в
течение 30 последних секунд телеметрическая информация почти не доходит. Очень
важно выбрать расположение антенны в таком месте конструкции, где концентрация
электронов в плазме минимальна и еще есть надежда пробиться к Земле.
Всеми этими проблемами у нас занимался руководитель антенной лаборатории Михаил
Краюшкин. Им была хорошо разработана теория проектирования антенн для ракет и
практическая методика моделирования их характеристик. Для моделирования
поведения антенны, находящейся в плазме, в те годы у нас еще средств не было.
На последнем пуске, несмотря на увеличение до 10 секунд времени задержки для
выдачи команды отделения после выключения двигателя, повторилось соударение
корпуса с отделившейся головкой. Возможно, что это соударение повредило ее
теплозащиту. Головная часть снова разрушилась в атмосфере. Но все же осколки
дошли до Земли, их удалось частично найти. По ним определили, что перелет
относительно точки прицеливания составил всего три километра, а отклонение
вправо – один километр. Прием телеметрии прекратился за 30 секунд до падения.
Кроме того, в полете зарегистрировали выход из строя системы наддува баков, повидимому,
из-за повреждения магистрали жидкого азота.
В полумраке госпитального вестибюля мы вчетвером долго обсуждали сложившуюся
ситуацию и строили прогнозы.
Ликование в ОКБ, – сказал Юрасов, – сменилось
н...
Закладка в соц.сетях
