Жанр: Мемуары
Ракеты и люди 2
... его именем названы
школа, парк и улица.
В октябре 1992 года отмечалось тридцатипятилетие пуска первого в мире спутника.
Я в эти дни оказался в Берлине и впервые посетил мемориал в Трептов-парке. К
своему удивлению, увидел здесь нетронутыми нанесенные золотыми буквами на
полированных гранитных плитах многочисленные цитаты из речей Сталина.
Спустившись с холма, на котором воин-победитель прижимал к каменной груди
спасенное дитя, на выезде с площади мемориала я увидел высеченные в красном
гранитном обрамлении мелкими черными буквами имена строителей этого
архитектурного сооружения. Первой строкой значилось:
Шубников Г.М.
. Я
вспомнил, что в те послевоенные годы, когда мы работали в Германии, Шубников
восстанавливал там подорванные мосты, затем строил уникальный архитектурный
ансамбль в берлинском Трептов-парке, занимался строительством многих особо
важных военных объектов и, незадолго до Байконура, строил аэропорт в Ташкенте.
Чтобы не распалась связь времен, следует иметь мемориальную доску с именами
строителей и на легендарном ныне
стадионе
– площадке № 1 космодрома Байконур.
На второй площадке мы, как и было обещано Нестеренко, поселились в двухместных
купе спальных вагонов. Не успели в своей компании традиционно отметить приезд,
как получили приглашение посетить вагон-ресторан.
Обед оказался обильным и вкусным. Официантки и импозантная директриса вагонаресторана
были отменно вежливы и приветливы. Их накрахмаленные белоснежные
одежды совершенно не гармонировали с окружающей этот поезд обстановкой. Леня
Воскресенский, которому такой неожиданный сервис очень импонировал, решил
доставить мне удовольствие. Употребив много эпитетов, он представил меня
директрисе ресторана и попросил ее не забыть, что вскоре 1 марта – день рождения
товарища Чертока. Она обещала не забыть, и, действительно, мы имели возможность
отметить дату ужином, который мог сделать честь хорошему столичному ресторану.
Деликатесом было жаркое из сайгака, при умелом приготовлении, необычайно нежное
и вкусное.
Охота на степных антилоп – сайгаков – была запрещена. Но что значат запреты
далеких республиканских властей! Стада сайгаков, в те годы насчитывавшие десятки
тысяч голов, свободно передвигались по запретной территории полигона, не
сознавая, что ракетное оружие принесет им гибель гораздо раньше, чем людям, для
которых оно предназначено. Охота на сайгаков стала процветать со времени начала
строительства полигона. Сотни сайгаков стали жертвами нашего первого ракетноядерного
испытания. Радисты, налаживавшие пункт радиоуправления под Казалинском,
рассказывали, что видели много сайгачьих скелетов в Аральских Каракумах. Местные
жители объясняли, что в феврале 1956 года их всех отселяли вместе со скотом. Но
на сайгаков управы не было. Они погибли при первом ракетном атомном взрыве.
Каждое утро мы расходились по своим объектам. На технической позиции уже начали
монтаж испытательного оборудования многочисленных систем. Работали бригады
нашего завода по подготовке к разгрузке и приему первых двух ракетных пакетов.
Бригада НИИ-885 и Прожекторного завода установила испытательные пульты и
прокладывала вместе с солдатами кабели к рабочим местам и источникам тока –
мотор-генераторам. Отлаживалась зарядно-аккумуляторная станция и
подготавливалась специальная комната -проявочная для кинопленок телеметрии.
Каждый день на подъездных путях у МИКа разгружались вагоны с новым
оборудованием.
В
стадион
– стартовый комплекс – строители уложили более миллиона кубометров
бетона. В двухстах метрах от стартового сооружения был вырыт котлован, в котором
построили бетонный бункер управления. Когда его засыпали и над ним вырос
бетонированный холм, специалисты заявили, что в таком бункере можно спокойно
пить чай при прямом попадании ракеты. Неделин, который видел испытания первых
атомных, а затем и водородной бомбы, заметил, что пить чай в подобной ситуации
лучше километрах в пятидесяти.
В наш первый приезд Воскресенский и Абрамов много времени проводили на
стадионе
. Объем монтажно-наладочных работ был велик. Все время чего-то не
хватало, кто-то опаздывал, что-то с чем-то не сопрягалось. Я тоже часто посещал
стартовый комплекс, а Воскресенский бывал у меня на технической позиции –
приходилось вместе обсуждать и решать многие вопросы.
По сравнению с
однокомнатным
бункером Капъяра новый бункер представлялся
просторной пятикомнатной квартирой. В самом большом зале, снабженном двумя
морскими перископами, устанавливались пульты предстартовых испытаний и пуска.
Все на них было ново и отлично от примитивных пультов первых ракетных лет, кроме
стартового ключа. Помню, когда только просматривали электрические схемы пуска Р7,
я сказал Пилюгину, что пора бы отказаться от этого традиционного ключа,
заимствованного еще с немецких пультов А-4. Он со мной согласился и дал указание
разработать вместо стартового ключа специальный включатель. Неожиданно это
предложение встретило резкое возражение военных. Уже были сформированы ракетные
части и военные пультисты привыкли начинать операции пуска с команды
Ключ на
старт!
.
Когда дело дошло до начальника управления ракетного вооружения, то его
заместитель полковник Мрыкин счел нужным позвонить Королеву и попросить
сохранить в пусковых пультах ракеты Р-7 привычную конструкцию стартового ключа.
Королев запросил Пилюгина, а тот сослался на мою инициативу. К моему удивлению,
СП не принял мгновенного решения, а пригласил меня для обсуждения. Я объяснил,
что исходил не столько из технических, сколько из престижных соображений.
Семерка
не должна иметь родимых пятен – это новая, полностью наша страница в
истории ракетной техники. Подумав, СП сказал:
– Когда
семерка
начнет летать, никто о таких родимых пятнах не вспомнит.
Военные просят оставить стартовый ключ. Это ведь и наша история.
И команда
Ключ на старт!
осталась. Среди различных сувениров я храню и
подаренный мне в 1962 году военными испытателями стартовый ключ. При вручении в
день пятидесятилетия этого скромного, но ценного для меня подарка посланец
полигона обещал через пятьдесят лет подарить стартовый ключ такой же
конструкции, который послужит для отправки экспедиции к Юпитеру.
Вторая большая комната бункера именовалась
гостевой
. Здесь полагалось быть
членам Государственной комиссии, высоким гостям и тем главным конструкторам,
которые мешали в пультовой. Две другие комнаты насыщались измерительной
контрольной аппаратурой систем управления заправкой, управления стартовыми
механизмами и аппаратурой систем радиоконтроля.
Были еще коридоры и вспомогательные помещения для связистов и охраны. В одной из
этих комнат много места заняла аппаратура многоканального регистратора. Эта
система частично дублировала телеметрию, пока ракета была еще на старте. Кроме
того, она регистрировала поведение самой стартовой системы в процессе пуска.
Видеть пуск из бункера могли только четыре человека. Два перископа были в
пультовой и два – в гостевой. Остальным, чтобы полюбоваться полетом ракеты, если
она успешно ушла со старта, надо было успеть выскочить из бункера. Для этого
требовалось одолеть около шестидесяти крутых ступенек и пробежать по поверхности
еще пять-семь метров.
Монтажно-испытательный корпус являлся основным сооружением технической позиции
на второй площадке. Нам предстояло проводить в нем все операции по подготовке
ракет до их вывоза на стартовую позицию. В большой высотный зал МИКа свободно
вкатывался тепловоз, толкающий впереди вагоны с блоками ракеты. Здесь, в зале,
проводилась разгрузка, размещение их на время испытаний на транспортных
тележках, и здесь же предстояло впоследствии проводить сборку пакетов из
раздельно испытанных блоков.
Непосредственно к высотному монтажному залу примыкали три этажа лабораторнослужебных
помещений. Еще в Москве при дележе помещений разгорелась борьба за
каждую комнату. Мне предстояло вместе с Носовым, Осташевым и Кирилловым принять
окончательное решение, какую систему куда поселить и куда какие провести
коммуникации по электропитанию и связи. Лабораторий для всевозможных систем
набиралось много.
Вскоре на полигон приехали и поселились в поезде Нина Жернова и Мария Хазан.
Пилюгин поручил им участвовать в сборке и отладке комплексного стенда с
электронной аналоговой моделью. Они пояснили, что Николай Алексеевич хочет иметь
возможность все необходимые исследования с реальной аппаратурой автомата
стабилизации вести здесь, не летать в Москву и не запрашивать институт по
каждому замечанию. Это было благое намерение, и Кириллов отвел им из своего
резерва большую комнату на верхнем этаже под
персональную лабораторию Нины
Жерновой имени товарища Пилюгина
.
Каждая система имела своего главного конструктора, который требовал обязательно
отдельной изолированной квартиры
. Пусть даже однокомнатной, тесной, но чтобы
никого из посторонних там не было. Так разместили лаборатории рулевых машин,
системы опорожнения баков (СОБ) и синхронизации (СОБиС), гироприборов. На всякий
случай предусмотрели пневмоиспытания арматуры.
Наибольшие хлопоты доставили монтаж и отладка радиосистем. Бортовая аппаратура
системы радиоуправления требовала для проверки и испытаний такого обилия
всяческих шкафов, набитых испытательными блоками, что под нее отвели на втором
этаже самые просторные комнаты.
Были и споры с молодыми конкурентами радиоэлектронной монополии Рязанского.
Еще при испытаниях ракет Р-1 и Р-2 в 1950-1953 годах мы использовали
радиотелеметрическую систему
Индикатор-Т
и систему траекторных измерений
Индикатор-Д
, разработанные молодыми выпускниками МЭИ под руководством
академика В.А. Котельникова. Молодой, очень активный и задиристый коллектив,
накопив первый опыт ракетных полигонных испытаний, решил приступить к разработке
следующего поколения радиотехнических устройств. Это было явным и нахальным
вторжением в область деятельности Рязанского, Богуславского, Борисенко,
Коноплева и вновь созданной в Госкомитете по радиоэлектронике специальной
организации СКБ-567 под руководством Евгения Губенко.
В те годы еще не было ясности по многим теоретическим и практическим вопросам
радиоэлектроники. Продолжались споры о затухании радиоволн в ионосфере, влиянии
плазмы факела двигателя, местах установки и конструкции антенн. Больше всего
неприятностей доставляли разработчикам аппаратуры ненадежные радиолампы и первые
полупроводниковые элементы, технология производства которых просто не была
готова к нашим жестким требованиям.
Постановление 1954 года о разработке межконтинентальной ракеты было встречено в
МЭИ с большим энтузиазмом. Уже через год появились опытные образцы бортовой
аппаратуры и наземных станций, разработанных коллективом, во главе которого с
уходом Котельникова стал Алексей Федорович Богомолов.
Королев охотно согласился с моим предложением о поддержке Богомолова и поощрении
конкуренции между Богомоловьм и организациями радиопромышленности. Министр
Калмыков и его заместитель Шокин не одобряли нашу инициативу. Однако мы при всех
удобных случаях протаскивали в постановления ЦК и Совмина пункты, обязывающие
Министерство высшей школы создавать все условия для разработки в МЭИ
радиоаппаратуры для Р-7.
Официального конкурса на разработку радиотелеметрической аппаратуры для Р-7 не
объявлялось. Тем не менее борьба за место на борту разгоралась очень азартная.
Наша явная поддержка Богомолова раздражала Рязанского. Госкомитеты не принимали
ОКБ Богомолова всерьез, а при случае подшучивали над нашим покровительством
этому
детскому дому
и всячески поддерживали разработку телеметрической системы
Губенко. Но все-таки нам удалось организовать экспертную комиссию, которая
решила провести сравнительные самолетные испытания. Заключение экспертной
комиссии было на редкость единодушным: рекомендовать для ракеты Р-7 систему
Трал
разработки ОКБ МЭИ.
Трал
выиграл конкурс неслучайно. Молодые
талантливые инженеры применили самые передовые достижения электроники, которые
считались преждевременными в отечественной технике. Сорок восемь измерительных
каналов
Трала
давали нам возможность для всестороннего исследования ракеты в
полете.
Но Губенко, основной конкурент Богомолова по системе радиотелеметрии, проиграв
конкурс, не остался без работы. Недостатком богомоловского
Трала
по тем
временам была его неспособность регистрировать быстро меняющиеся параметры типа
вибраций или пульсаций давления в камерах сгорания. Для регистрации этих явлений
Губенко к 1956 году разработал новую телеметрическую систему –
быструю
телеметрию
РТС-5. Мы для нее разработали датчики измерения вибраций, и система
тоже получила место на первых ракетах Р-7.
В течение 1954-1956 годов на заводах радиотехнической промышленности было
развернуто серийное производство бортовой аппаратуры и наземных станций в
стационарном и подвижном вариантах. Только за два года – 1956 и 1957 – было
выпущено более 50 комплектов наземных установок, которыми оснащались полигон и
все измерительные пункты от Тюратама до Камчатки.
На ракете Р-7 мы установили три самостоятельных комплекта
Тралов
: в головной
части, на второй ступени – центральном блоке
А
и на боковом блоке
Д
для
контроля параметров всех четырех блоков первой ступени. Первые ракеты назывались
нами измерительными: общее число измеряемых параметров превышало 700.
Масса всего измерительного комплекса была столь велика, что дальность ракет была
уменьшена с 8000 до 6314 км. Была и еще одна причина уменьшения дальности. При
полной дальности головная часть достигала акватории Тихого океана, а там
никакими средствами контроля мы еще не располагали.
Максимальная дальность, которую можно было получить, оставляя следы на суше,
ограничивалась Камчаткой. Поэтому в районе Елизова на Камчатке был сооружен
наземный измерительный пункт НИП-6. Этот пункт на краю советской земли должен
был измерять параметры летящих на него головных частей и принимать излучаемую
передатчиками
Трала
телеметрическую информацию. Там же, на Камчатке, вскоре
появился и второй измерительный пункт НИП-7 в районе Ключей.
Агрессия
коллектива Богомолова этим не ограничивалась. Под
большим секретом
Богомолов рассказал, что договорился с ведущим радиолокационным заводом в
Кунцеве о совместной разработке системы радиоконтроля траектории. В этом
начинании его очень активно поддерживал заведующий отделом Госплана Пашков. Этот
разговор
по секрету
состоялся в 1955 году. Королев тоже,
по секрету
приняв
Богомолова, распорядился тут же предусмотреть установку на Р-7 приемоответчика
Рубин
. Этим нововведением обеспечивалось определение текущей дальности до
ракеты. После обработки результатов измерений баллистики получали возможность с
высокой точностью определять точки падения головных частей.
Наземные станции
Кама
, работавшие с бортовым приемоответчиком
Рубин
,
представляли собой модификацию радиолокаторов системы ПВО. Их серийное
производство было давно налажено, что выгодно отличало предложение Богомолова от
идеи использования систем на базе весьма сложных и дорогих РУПов.
Аппаратура телеметрии для МИКа размещалась в отдельных помещениях подальше от
других радиоизлучающих систем во избежание электромагнитных помех.
Доставляло большое удовольствие общение с ребятами из ОКБ МЭИ, которые увлеченно
работали по монтажу и наладке своих станций. Руководивший работами Михаил
Новиков рассказывал о принципах и устройстве систем с такой гордостью, что
поневоле хотелось оказывать ему всяческую помощь. Наши телеметристы,
возглавлявшиеся Николаем Голунским и Владимиром Воршевым, очень быстро нашли с
инженерами ОКБ МЭИ общий язык, так что в дальнейшем все их считали одной
шайкой-лейкой
.
Первая летная ракета Р-7 прибыла на техническую позицию полигона 3 марта 1957
года в полном составе из пяти блоков. Она имела заводской номер Ml-5, а в
разговорах называлась номер пять или просто
пятая
. Началась разгрузка и
укладка блоков на монтажные тележки.
8 марта прилетела большая группа конструкторов во главе с заместителем ведущего
конструктора Александром Кашо. Они привезли длинный перечень доработок, которые
следовало внести по результатам огневых стендовых испытаний.
Самыми трудоемкими обещали быть работы по теплозащите хвостовых отсеков. Во
время огневых стендовых испытаний обшивка из алюминиевого сплава хвостовой
конструкции прогорела во многих местах. Горели даже потенциометры обратной связи
рулевых камер и кабели. Предстояло обшить снаружи хвостовые отсеки тонкими
листами хромированной стали, а внутри обмотать асбестовой защитой все уязвимые
детали.
Почти месяц провел я на полигоне. В конце марта получил возможность ненадолго
покинуть гостиницу в гостеприимном поезде и побывать в Москве, пока шел первый
цикл доработок.
Во второй раз на полигон я прилетел вместе с Королевым. Мы впервые приземлялись
на новом аэродроме
Ласточка
– в будущем аэропорту Байконура, которому суждено
было много лет спустя приобрести международную известность. Этим самолетом
летело много наших сотрудников. Королев считал, что надо возможно большее число
своих сотрудников пропустить через полигонную школу, чтобы они почувствовали:
Здесь мы не для того, чтобы чай с вареньем пить
.
Когда рассаживались по машинам, Королев посадил меня в свой
газик
. Я впервые
ехал с Королевым по степи нового полигона. Дороги уже пылили, и я не упустил
случая напомнить, что если бы не требования со стороны Рязанского по
расположению пунктов радиоуправления, то мы бы не забрались в эту полупустыню.
Сергей Павлович неожиданно очень экспансивно отреагировал на мое замечание:
Эх,
Борис, Борис! Ты совершенно неисправимый и заржавленный электрик! Смотри и
любуйся, какие кругом безграничные просторы! Где еще такое раздолье можно найти?
Мы здесь великие дела делать будем. Поверь мне и не ворчи
.
Он говорил мне это, повернувшись с переднего сиденья. Его обычно озабоченное или
даже с напускной суровостью лицо на этот раз светилось необычным для Королева
по-юношески восторженным одухотворением. Именно это необычное, светящееся
восторгом лицо врезалось в мою память.
Уже были построены и ждали новых жильцов четыре отдельных домика
для главных
конструкторов
. Два из этих домиков в будущем удостоились мемориальных досок. В
домике № 1 провел последнюю ночь перед полетом Юрий Гагарин, а домик № 2 стал
для Королева на восемь лет вторым после Москвы местом жительства.
Учитывая тяжелейшие жилищные условия, Королев договорился о временном заселении
трех домиков на
коммунально-демократических основах
. Новая гостиница еще не
была готова, а жизнь в бараках могла, по мнению Королева, привести к снижению
авторитета его заместителей. Все домики были трехкомнатные, поэтому в каждом из
трех домиков поселились по три человека. Домик № 1 был оставлен свободным на
случай, если на
двойке
пожелает отдохнуть или поселиться председатель
Госкомиссии или маршал Неделин, поэтому до Гагарина его называли
маршальским
.
В своем домике Королев отдал по комнате мне и Мишину. В третьем поселились
Бармин, Кузнецов и Воскресенский. Четвертый домик занимали Глушко, Рязанский и
Пилюгин. Таким образом, Королев по полигонным привилегиям приравнял трех своих
заместителей Мишина, Воскресенского и меня к главным конструкторам.
Вернувшись на полигон через две недели, я впервые увидел почти зеленую весеннюю
степь. По ней хотелось не ехать, а просто гулять. Кое-где пробивались
низкорослые разноцветные тюльпаны и нежные, пушистые, незнакомые по нашей
средней полосе одуванчики, которые, не облетая, стойко выдерживали ветер.
Бетонная автотрасса была закончена. Только гусеничные и очень большегрузные
машины шли по степи. Почти все население поезда переехало из жаркой тесноты
вагонов в многокомнатные бараки, которые были соответственно поделены на
мужские, женские и служебные. Распределение комнат производилось стихийно по
ведомственному, системному и групповому принципу. Появились комнаты
телеметристов, баллистиков, двигателистов, наземщиков, монтажников и т.д.
Выстроенный по периметру прямоугольника барачный поселок замыкал штабной барак
для пока что скромной администрации экспедиции. В нем уже был установлен телефон
ВЧ-связи, оборудован зал для заседаний и редких киносеансов.
Быстро налаживался своеобразный полигонный быт, заполненный не только работой,
но и вечерними прогулками по бетонке, сбором тюльпанов, организацией всяких
розыгрышей. Это была пора, когда тяжелая работа и условия жизни облегчались
атмосферой оптимистических надежд и беззлобного юмора.
Вскоре мы с удовлетворением узнали, что председателем Государственной комиссии
по испытаниям ракеты Р-7 назначен Василий Михайлович Рябиков. Эта весть особое
удовлетворение доставила тем, кто принимал его в 1945 году в Бляйхероде на вилле
Франка.
В состав комиссии вошли маршал Неделин (заместитель председателя), технический
руководитель испытаний Королев, члены на правах заместителей технического
руководителя испытаний Глушко, Пилюгин, Рязанский, Бармин, Кузнецов и просто
члены Пересыпкин (заместитель министра связи), Мрыкин, Владимирский, Ударов,
Нестеренко и Пашков.
15 МАЯ 1957 ГОДА
Последние стендовые огневые испытания летного варианта Р-7 были проведены в
Загорске 30 марта 1957 года. Выявили много новых замечаний, которые необходимо
было учесть доработками на первой же летной ракете Р-7 № 5, которая была на
полигоне. Заводской бригаде выпала тяжелая доля: в зале МИКа проделать работы,
которые в обычных заводских условиях выполнялись специализированными цехами
завода. То, что не успели сделать на заводе, дорабатывала бригада цеха № 39 под
руководством Цыганова. Работали они дружно и слаженно, привезя с собой все
материалы, инструменты и спирт сверх всяких норм для
промывки и протирки
.
Больше всего хлопот доставило усиление теплозащиты хвостовых частей, которое
начали делать еще до моего вылета в Москву. Менялись трубопроводы кислородных
магистралей, чтобы устранить застойные зоны, в которых жидкий кислород
нагревался, вскипал и приводил к встряскам, именовавшимся гидравлическими
ударами. Вводилась противопожарная продувка азотом хвостовых отсеков.
Баллистики, уже использовавшие первую ЭВМ БЭСМ, пересчитали траекторию, и в
последний момент потребовалось в программных устройствах менять время выключения
конечной ступени тяги рулевых камер.
Перечень доработок был велик. Главные конструкторы атаковывали ведущего Кашо,
заявляя, что по последним результатам заводских испытаний им надо заменить
такие-то приборы. В каждой системе, пока ракета путешествовала из Подлипок на
полигон, разгружалась и готовилась к испытаниям, обнаруживали какие-то
неисправности в самый последний момент последних заводских испытаний. На заводе
такая замена осуществлялась быстро, без формальностей.
Здесь же, на технической позиции полигона, можно было
вскочить в последний
вагон уходящего поезда
, получив предварительно мое согласие. Затем следовали
объяснения с ведущим конструктором, а окончательное решение было за Королевым.
Прежде чем утвердить документ, мотивирующий очередную замену, главный
конструктор системы или его заместитель набирали возможно большее число виз.
После этого лично обращались к Королеву, который требовал веских аргументов в
пользу замены или доработки.
Наконец было объявлено, что дальнейшие замены и доработки разрешаются только по
результатам испытаний в случаях отказов или серьезных замечаний. Замечания в
процессе электрических горизонтальных испытаний появлялись ежечасно. Докладывать
Королеву по каждому замечанию, да еще с объяснением причин было непросто. А тут
еще он приказал по любому замечанию будить его даже ночью. Воскресенский
оказался более решительным и уговорил меня и Кашо поломать такой порядок, иначе
потом, на стартовой позиции, работать будет невозможно.
Глубокой ночью при очередном отказе какого-то прибора (вероятно, это был
Трал
или один из приборов радиоуправления) я принял решение о его немедленной замене
и, разбудив по телефону Королева, доложил ему об этом. Через полчаса со ссылкой
на мое решение тот же доклад по телефону повторил Кашо. Еще через полчаса
Воскресенский разбудил Королева третьим звонком и сказал, что он очень
обеспокоен такими отказами и заменой приборов, которую проводит Черток.
Утром, появившись в МИКе, Королев собрал нас после бессонной ночи и сказал:
Я
понял, что вы сговорились меня проучить. Черт с вами. Давайте установим такой
порядок: все замечания подробно вносите в бортовой журнал. Каждое утро я
прихожу, Кашо вызывает кого потребуется, если сам не может объяснить, и в
журнале я расписываюсь после вас
.
Самое большое число замечаний пришлось на приборы системы радиоуправления.
Рязанский осунулся от частых объяснений с Королевым по этому поводу.
По всему циклу горизонтальных испытаний уже с введением нового порядка набралось
такое число замен приборов, доработок и замечаний, что мы приуныли. Срок пуска
до майских праздников уже был совершенно нереальным. Посоветовавшись, мы
сговорились предложить техническому руководству второй чистовой цикл, но уже без
всякой свободы по внесению изменений. Королев согласился и вынес это предложение
на совещание главных конструкторов. Все дружно согласились, смирившись с тем,
что праздновать 1 Мая будем на полигоне. Пригласительные билеты на трибуны
Красной площади, увы, никто не использует и военного парада не увидит.
На совещании технического руководства Королев объявил о полном прекращении всех
доработок при чистовом цикле и мне, руководителю ТП, категорически запретил без
доклада ему лично даже разговаривать о каких-либо новых предложениях.
Второй чистовой цикл горизонтальных испытаний отдельных блоков был
...Закладка в соц.сетях
