Жанр: Мемуары
Ракеты и люди 2
...ого отдела была разработка
унифицированной системы автоматики и ее элементов для самолетных ЖРД. Уже после
отлета в Германию в апреле 1945 года я узнал, что за эту работу я и
Воскресенский награждены боевыми орденами Красной Звезды.
Ордена были нам вручены в Кремле только после возвращения из Германии в 1947
году. Сразу после получения орденов мы направились на Тверскую – тогдашнюю улицу
Горького, в ресторан
Арагви
. Воскресенский прошел к директору и спросил, знает
ли он товарища Чертока, который только что был в Кремле? Директор ресторана
очень сожалел, что не знает, но был рад познакомиться. После такого вступления
нам была оказана честь организацией банкета в отдельном зале. Я запомнил этот
вечер еще и потому, что на нем, кажется в последний раз, все вернувшиеся из
Германии: Королев, Победоносцев, Тихонравов, Пилюгин, Воскресенский, Мишин и я –
были в военной форме. Мы все вышли из НИИ-1, в котором в июле 1944 года началась
настоящая ракетная эйфория после получения сведений о немецких работах по
баллистическим ракетам дальнего действия.
Практически с середины лета 1944 года Победоносцев, Тихонравов, Пилюгин, Мишин,
я и примкнувшие к нам еще человек пять специалистов в разных областях много
времени уделяли изучению трофейной техники. Мы восстанавливали по обломкам,
доставленным с немецкого полигона в Польше, показаниям пленных и материалам
разведки облик ракеты, которой предстояло сыграть важную роль в начальной
истории ракетной техники.
Немецкое секретное
оружие возмездия
Фау-2 нанесло по нашему институту в Москве
очень чувствительный удар раньше, чем немцы впервые начали пуски по Лондону.
Генерал Федоров пожелал лично участвовать в поисках остатков немецкой техники в
Польше. Самолет, на котором он летел в Польшу, потерпел аварию под Киевом.
Вместе с Федоровым погибли 12 человек. В их числе был и Роман Попов. С гибелью
Попова практически заглохла разработка РОКСа. Через десяток лет я удостоверился,
что развиваемые тогда идеи в какой-то степени предвосхищали принципы, по которым
создавались радиолокационные системы противовоздушной обороны Москвы, главным
идеологом которой был Александр Расплетин.
Моя деятельность в НИИ-1 практически закончилась 23 апреля 1945 года, когда я
был
ненадолго
отпущен Болховитиновым в Германию в составе
комиссии особого
назначения
генерала Петрова. В НИИ-1 я уже не вернулся.
Закончился почти десятилетний, с небольшими перерывами, период работы в
коллективе Виктора Федоровича Болховитинова.
Возвращаясь к тем временам, я неизменно вспоминаю Болховитинова, которого мы
называли не иначе как патрон, со смешанным чувством досады и благодарности.
Благодарности за воспитание стиля теплых человеческих отношений в творческом
коллективе, независимо от должностной иерархии. Главный конструктор Болховитинов
никогда не был главным и грозным начальником. Он был нашим старшим товарищем,
которого власть облекла необходимыми по тем временам правами и обязанностями.
Его не боялись, а попросту любили. Чувство досады связано с явной
несправедливостью судьбы к таким ученым-конструкторам, как Болховитинов. Чтобы
быть полноценным
главным
или
генеральным
, надо было иметь в дополнение к
интеллигентности больше того, что принято называть
исключительными
организаторскими способностями
.
Болховитинов любил талантливых и не боялся, в отличие от других, что его ученики
способны превзойти учителя и затмить его славу.
Исаев, Березняк, Мишин, Пилюгин, бывшие соратники и подчиненные Болховитинова,
сами стали
главными
. Своими успехами они во многом обязаны школе
Болховитинова.
Одним из качеств, которое культивировалось в этой школе, было умение размышлять
и в процессе повседневной рабочей суеты обобщать отдельные факты и события,
стремясь понять движущие силы развития науки и техники.
Однако никто из моих друзей военных лет не мог себе представить, какую революцию
совершит наука с нашим непосредственным участием. Несмотря на поощрение в нашем
коллективе самых необычных идей, никому в голову не могла прийти фантастическая
мысль о возможности создания боевой ракеты, способной перелететь через океан.
Перевернув страницу, мы перенесемся по времени из военных лет в мирный 1957 год.
В пространстве мы переместимся из уральского Билимбая и подмосковных Химок в
поселок Тюратам, затерявшийся в бескрайних казахстанских степях.
Глава 3. РАКЕТА Р-7 – ПРОРЫВ В КОСМОС
ПОЛИГОН СТРОИТСЯ И РАБОТАЕТ
1957 год по нашему представлению и по всем директивам должен был стать годом
рождения первой межконтинентальной ракеты Р-7.
В технической документации индекс Р-7 не применялся. На всех несекретных
чертежах, в переписке и даже в многочисленных секретных документах ракета была
не ракетой, а
изделием
под индексом 8К71. Только в документах типа
постановлений ЦК КПСС и Совета Министров, решений Комиссии по военнопромышленным
вопросам (ВПК) и выпускаемых в развитие этих постановлений и
решений приказах министров межконтинентальная ракета именовалась своим настоящим
именем Р-7. Впрочем, в нашей внутренней секретной документации чаще всего, в
соответствии со стандартами на ведение технической документации, цифровые и
буквенные знаки менялись местами: не Р-7, а 7Р. Это относилось и ко всем
предыдущим нашим
изделиям
. Системам, входящим в состав ракетных комплексов,
также присваивались условные индексы, разрешенные к использованию во всей
технической документации и несекретной переписке.
Такая
тройная бухгалтерия
в названиях ракет и десятков комплектующих их систем
требовала либо хорошей памяти, либо справочников – типа запрещенных по режимным
правилам записных книжек. Мы шутили по этому поводу:
Если сами не можем
разобраться, то как же быть бедным резидентам американской разведки
. Впрочем,
за
изделием 8К71
и
изделием 8К51
довольно прочно закрепились названия:
соответственно
семерка
и
пятерка
, широко используемые в устном общении.
В 1957 году
семерка
захватила все отводимое для работы время, но и в короткие
периоды отдыха, даже дома, голова была забита проблемами этой ракеты. Испытания
стартовой системы на Ленинградском металлическом заводе, огневые испытания
одиночных блоков на стендах и, наконец, потрясшие нас лавиной огня стендовые
испытания всего пакета под Загорском на
Новостройке
внушили к
семерке
чувства, которые я не испытывал ко всем предыдущим нашим творениям. Тут было и
уважение к этому уникальному техническому произведению, и гордость за то, что
непосредственно причастен к его созданию, и страх за его будущую судьбу. Мы,
ракетчики, привыкли с 1947 года к эффектным зрелищам аварийных пусков. Больно и
страшно, находясь в непосредственной близости к старту, смотреть на
закрутившуюся и горящую в полете ракету. Представить себе, что подобное может
случиться с
семеркой
, было страшно. Сколько надежд было связано с ее
дальнейшей судьбой, сколько труда было вложено в ее создание! Было и чувство
большой ответственности.
Семерка
с ядерным зарядом в неведомое нам пока число
мегатонн в нашем сознании представлялась некой прекрасной богиней, которая
защитит и прикроет страну от страшного заокеанского врага.
Ядерное оружие –
простое
и водородное – было уже создано. На нашей ракете Р-5
было впервые совмещено его фантастическое могущество со скоростью достижения
цели. Но США пока оставались вне пределов досягаемости нашей
пятерки
.
Семерка
должна была лишить США неуязвимости.
Распределяя ответственность между своими заместителями, Королев договорился с
Воскресенским и со мной о предстоящей работе по подготовке на полигоне к первому
пуску
семерки
. Он предложил мне взять на себя руководство подготовкой и
испытаниями ракеты на технической позиции, в том числе и подготовкой всего
испытательного оборудования. Воскресенский должен был сосредоточиться на самом
отсталом, но и самом ответственном участке – подготовке всего, что требуется для
старта.
Абрамов, курировавший работы Бармина по сооружению стартовой системы, получил
задание форсировать все монтажно-строительные работы для ввода в строй
необычного пускового сооружения.
До нас на новом полигоне длительное время находился Евгений Васильевич Шабаров,
бывший в то время помощником Главного конструктора по испытаниям. Вернувшись из
командировки, он на совещании у Королева обстоятельно изложил состояние дел.
Поэтому мы были информированы о порядках на новом месте нашего обитания.
Хочу отметить, что в таких щепетильных вопросах, как распределение
ответственности и наилучшая расстановка специалистов по всему фронту работ,
Королев отнюдь не придерживался принципа иметь везде только
своих
людей. Если
он замечал у смежников выдающегося и приглянувшегося ему по человеческим
качествам специалиста, тo стремился договориться о поручении тому ответственного
участка работы.
В феврале 1957 года мы впервые собрались не в обжитом Капустином Яре, а в
пустыне Казахстана. Из Внуково мы вылетели рано утром на полугрузовом Ил-14.
Лететь предстояло долго, с промежуточной посадкой для дозаправки в Уральске.
Аэродром полигона еще не был подготовлен для приема транспортных самолетов типа
Ил
, и нам предстояла конечная посадка в районном центре Джусалы, аэропорт
которого обслуживал линию Москва – Ташкент.
Через четыре часа утомительного полета мы с удовольствием вышли размяться и
погулять в Уральске. К своему удивлению, обнаружили в невзрачном, барачной
архитектуры здании аэропорта буфет с богатым ассортиментом горячих блюд.
Воскресенский, считавшийся в наших кругах не только ценителем хороших вин, но и
тонким гурманом, заявил, что таких замечательных языков с картофельным пюре и
такой густой сметаны он не помнит с давних времен. Я предложил не упускать
случая и на обратном пути тоже совершить посадку в Уральске. На что последовало
злое замечание:
А будет ли еще этот обратный путь?
Пока у нашего летного отряда не появились самолеты типа Ил-18 и Ан-12, мы летали
с посадками в Уральске. В обязательную традицию вошли завтраки из языков с
картофельным гарниром и стакан густейшей холодной сметаны. Такую изумительно
вкусную сметану, пошутил кто-то, можно готовить только из верблюжьего молока!
Ничего похожего на сервис Уральска в Джусалах не было. Не помню уж, сколько
часов мы там промаялись, пока не устроились в поезд Ташкент – Москва. Вышли на
бывшем полустанке, а теперь – оживленной станции Тюратам.
Первое впечатление – грусть и тоска от вида облупленных мазанок и грязных улочек
пристанционного поселка. Но сразу же за этим первым неприглядным пейзажем
открывалась панорама с характерными признаками великой стройки. Было раннее
утро, солнце пригревало, несмотря на февраль, по-весеннему. Нас встречал Михаил
Вавилович Сухопалько, начальник экспедиции, который обязан был заботиться обо
всех прилетающих и приезжающих. В его обязанности входило все: от обеспечения
продуктами питания до транспорта, поселения, общепита, заботы о строительстве на
нашей второй площадке домиков для главных конструкторов и бараков для всех
остальных.
Для начала поехали в будущий город, который тогда официально назывался
десятая
площадка
. Вообще строители, которые в те времена были здесь настоящими
хозяевами, все объекты называли
площадка номер такая-то
.
Так, стартовая позиция именовалась
площадка № 1
. Находившаяся в полутора
километрах от старта техническая позиция соответственно называлась
площадка №
2
. Этой второй площадке предстояло стать в будущем благоустроенным гостиничным
поселком для всех специалистов – участников испытаний. С зарождением полигона
очень скоро сложился и свой полигонный сленг – терминология, стремящаяся к
сокращению длиннот и упрощению некоторых стандартных оборотов речи, часто
употребляемых в обиходе. Так, вместо
десятая площадка
большинство и сейчас
говорит
десятка
, вместо
вторая площадка
–
двойка
, вместо
техническая
позиция
–
техничка
или просто ТП. (Со временем в официальной переписке термин
позиция
был заменен на
комплекс
, так что ныне вместо ТП употребляют ТК). Но
никто не говорил СП вместо
стартовая позиция
. Иногда ее называли по аналогии с
остальными
единичкой
. Большинство слово
позиция
опускали, а вот аббревиатура
СП прочно закрепилась за Сергеем Павловичем Королевым.
Военные специалисты, уже давно прибывшие на полигон, жили на десятой площадке –
будущем городе Ленинске, на берегу реки Сырдарьи. Расстояние между
десяткой
и
двойкой
– более двадцати километров. В последующем военные проектировщики и
строители соблюдали для всех ракетных комплексов на полигоне принцип разнесения
стартовой и технической позиций примерно на один-два километра. Гостиницы,
коттеджи для гражданских специалистов-смежников, казармы для солдат и общежития
для несемейных офицеров приданной ракетному комплексу воинской части строились в
полукилометре от монтажно-испытательного корпуса – МИКа. При этом для нашей
семерки
и будущих ракет Челомея и Янгеля соблюдалось правило: уходить подальше
от будущего города Ленинска и железной дороги Москва – Ташкент.
Действовал принцип
береженого Бог бережет
. Тысячи пусков разнокалиберных ракет
за последние 35 лет с многочисленных стартовых площадок полигона ни разу не
создали опасности для жителей города.
На десятой площадке размещался штаб полигона, расчетное бюро, службы тыла
различных воинских частей и управление строительством. Пока все помещались в
зданиях барачного типа. Но уже полным ходом строились многоэтажный госпиталь,
современные здания для будущего штаба и всех его служб, трехэтажный универмаг и
многочисленные двухэтажные кирпичные жилые дома.
Со станции мы отправились к начальнику полигона генерал-лейтенанту А.И.
Нестеренко. Он принял нас очень радушно и представил хорошо знакомых по
Капустину Яру своих заместителей: по опытно-испытательной работе – инженерполковника
А.И. Носова, по научно-исследовательским работам – инженер-полковника
А.А. Васильева. Здесь же мы познакомились с уже
пропылившимися
, как они
объяснили, выпускниками Артиллерийской академии имени Ф.Э. Дзержинского инженерподполковником
Е.И. Осташевым, старшим братом нашего телеметриста и испытателя
Аркадия Осташева, и инженер-майором А.С. Кирилловым. Евгений Осташев был
назначен начальником первого управления, ведавшего нашей тематикой, а Анатолий
Кириллов – начальником отдела по испытаниям и подготовке ракеты.
И Осташев, и Кириллов окончили военную академию после четырех военных лет.
Кириллов командовал артиллерийской батареей до конца войны в Европе, а затем
участвовал в войне на Дальнем Востоке – в разгроме японской Квантунской армии.
Орденские планки на груди Носова, Осташева и Кириллова говорили сами за себя.
Даже склонный по отношению к военным на покровительственно-задиристое поведение
Воскресенский вел разговор в уважительно-корректном тоне.
Нестеренко пожаловался, что строители отстают от графика сдачи МИКа под монтаж
всего оборудования. Но главный зал готов к приему ракеты. Самое ценное
приобретение МИКа – кран, изготовленный по особому заказу, с такой точной
микроподачей, какой не было ни у кого в отечественной промышленности. Теперь
можно вести сборку ракеты с точностью до миллиметров.
Остальное сами увидите.
Живем пока трудно. Но для главных и их основного персонала на второй площадке
целый пассажирский состав со всеми удобствами, кроме, извините, ватерклозетов.
Это уж, как хотите, но на свежем воздухе. Через месяц, не более, будут готовы
отдельные домики для главных, а для остальных – гостиницы-бараки
.
Мы поехали на
двойку
. Дорога шла прямо по плотному грунту действительно
бескрайней, голой, еще зимней степи. Зимняя влага мешала истолченной почве
превращаться в мелкую дисперсную всепроникающую пыль. Можно было дышать полной
грудью чистым степным воздухом. Слева велась прокладка бетонной трассы ко второй
и первой площадкам. К стройкам шли вереницы самосвалов с бетоном. Мы обгоняли
самосвалы с капающим из кузовов свежим раствором, машины со всевозможными
ящиками, стройматериалами и крытые фургоны с солдатами-строителями.
Мне вспомнились военные дороги в ближних тылах армий, такое же натруженное
гудение сотен грузовиков, спешащих каждый со своим грузом. Здесь не было
громыхающих танков и пушек, но за баранками всех машин и в кузовах сидели
солдаты.
В отличие от атомных городов, нашего НИИ-229 под Загорском и многих других
секретных объектов здесь не было строителей-заключенных. Строила армия. И, как
мы вскоре убедились, военные строители все могли и все умели.
Нам, заместителям Королева, впервые прибывшим на новый полигон, с которого через
три месяца предстояло начать пуски межконтинентальных ракет, приходилось
сталкиваться с вопросами, за которые мы непосредственной ответственности не
несли. Но неограниченное никакими бюрократическими предписаниями глобальное
чувство ответственности за все, что так или иначе связано с нашими работами,
заставляло нас интересоваться вопросами, которыми непосредственно ведали самые
различные ведомства.
Полигон подчинялся отнюдь не председателю Госкомитета по оборонной технике и тем
более не Королеву. Начальник полигона генерал-лейтенант Нестеренко находился в
непосредственном подчинении заместителя министра обороны Главного маршала
артиллерии Неделина. Армия строителей, реально создающая в этой пустыне самый
большой в мире научно-испытательный ракетный центр, подчинялась другому
заместителю министра обороны. Поэтому начальник строительства полигона формально
не подчинялся начальнику полигона. Для контроля за полетом ракет почти на всей
территории страны необходима четкая и надежная работа связи. За создание системы
связи на полигоне и за его пределами отвечал начальник войск связи, тоже
заместитель министра обороны. Чтобы начал, наконец, работать аэропорт на самом
полигоне, надо было обращаться еще к одному заместителю министра обороны –
Главнокомандующему Военно-Воздушными Силами.
Доставлять ракетные блоки, компоненты топлива для заправки, тысячи тонн грузов
для строительства и жизнедеятельности все увеличивающегося числа площадок, а
также привозить людей за двадцать километров ежедневно на работу из города – с
площадки № 10 – можно было только по железной дороге. За строительство
железнодорожных путей от станции Тюратам по многим новым направлениям несли
ответственность Министерство путей сообщения и железнодорожные войска
Министерства обороны.
Электроэнергией полигон должно было обеспечить Казахэнерго. Для этого необходимо
было установить опоры и проложить на сотнях километров высоковольтные линии
электропередач. А пока их не было, электроэнергией обеспечивали специальные
энергопоезда. Энергетика и водоснабжение были с самого начала строительства
острейшими проблемами.
Нам, чтобы проводить летные испытания, нужно было, чтобы к сроку было все:
построенная стартовая площадка № 1 (строители ее условно называли
стадион
);
пригодный для работы монтажно-испытательный корпус на площадке № 2 со всеми
вспомогательными службами, в том числе гостиницами, столовыми, медпунктом и даже
магазином; хорошая бетонная дорога, связывающая аэродром с городом и всеми
площадками; широкая железнодорожная колея, по которой будущий ракетный пакет
будет доставляться из МИКа на старт, и многое другое. По самым срочным и
неотложным, но, как правило, не выполнявшимся в желаемые сроки работам мы
научились писать телеграммы и письма в адрес все и вся координирующей ВПК. В
начале 1957 года ВПК возглавил Василий Михайлович Рябиков. Он знал нас еще со
времен встречи в Бляйхероде, и мы не упускали случая доводить до него сведения о
всех срывах сроков ввода в строй объектов и необходимых поставок. Для того чтобы
реакция была быстрой и наши
доносы
не клались под сукно, надо было
ввернуть
такой ставший классическим словооборот:
И, несмотря на наши неоднократные
обращения, сроки сдачи (или ввода в эксплуатацию, или окончания строительства,
или поставки) продолжают срываться, что ставит под угрозу срыва выполнение
постановления ЦК КПСС и Совета Министров номер такой-то от такой-то даты
.
Когда дело действительно доходило до
ставит под угрозу срыва
, Королев мог
очень резко обрушиться на предполагаемого виновника на совещаниях, если разбор
происходил в его присутствии. Но подписывать в вышестоящие инстанции кляузы с
подобными формулировками он очень не любил. А уж если считал, что нет другого
выхода, то предварительно по телефону предупреждал:
Имейте в виду, что я буду
вынужден обратиться туда-то и туда-то
. Часто после такого разговора надобность
в письмах отпадала. Такой стиль работы в ОКБ-1, прививаемый сверху, воспитывал в
среде его руководителей чувство сопричастности и ответственности не только за
свой конкретный участок работы, но и за весь огромный фронт создания ракетного
могущества державы. Эта специфика нашего стиля приводила меня на многие
обсуждения и совещания с участием строителей полигона.
Вскоре я уяснил, что истинных хозяев, которые могут решить почти любой вопрос на
полигоне, только трое: Совет главных конструкторов, доверивший Королеву защищать
интересы каждого из них, начальник полигона Нестеренко и начальник строительства
Шубников.
В 1957 году Георгий Максимович Шубников был еще полковником. Высокий,
подтянутый, с прямым открытым взглядом, всегда очень спокойно выступавший, с
чувством собственного достоинства отвечавший на нападки и придирки более высоких
начальников, он располагал к себе уже тем, что был неординарен и нестандартен.
Внутренне во мне нарастал протест, когда мой непосредственный шеф Королев по
какому-либо, как мне казалось, пустяку в резкой форме обрушивался на Шубникова.
Королев обладал свойством иногда облекать обычные требования в очень резкую
форму. Даже те, кто с ним давно работал и хорошо знал его непримиримость ко
всякого рода техническому разгильдяйству и безответственности, не всегда
спокойно переносили тон его разносов. Можно было иногда наблюдать по отношению к
новому для него человеку, в котором он интуитивно угадывал сильную личность,
желание испытать его на прочность. Если этот новый человек не выдерживал,
склонялся и признавал себя во всем виноватым, у Королева к нему пропадал
интерес. Если он давал Королеву резкий отпор типа
что вы, Сергей Павлович, тут
командуете, не ваше это дело
и далее в подобном тоне, отношения были испорчены
и надолго.
Но с Шубниковым этого не случилось. Шубников понимал, что он работает для задачи
особой государственной важности, конечная стадия реализации которой доверена
Королеву. Главный строитель полигона не спорил и не конфликтовал с Главным
конструктором. В конце концов они стали союзниками. За глаза в частных
разговорах с нами о строительных делах на полигоне Королев ругал особо высоких
руководителей за тяжелые условия, в которые они поставили строителей. Но всегда
уважительно отзывался о Шубникове и его заместителе Илье Матвеевиче Гуровиче.
Как– то при мне Королеву пожаловался Рязанский, что много строительных недоделок
на так называемом
третьем подъеме
, где сооружали ИП-3, пункт радиоконтроля
орбиты и командной радиолинии АВД-АПР -аварийного выключения двигателя или
аварийного подрыва ракеты по радио. Формально следовало обращаться к начальнику
полигона, и Рязанский просил Королева позвонить Нестеренко. Но Королев по
телефону разыскал Шубникова, высказал ему претензии Рязанского и, выслушав
ответ, тепло поблагодарил.
– Вот что, Миша, – сказал Королев, – по всем вопросам строительства надо иметь
дело с самим строителем, а не чесать левое ухо правой рукой. У меня с Шубниковым
отличные отношения, он все сделает, что надо, но сейчас
на третьем подъеме
водохранилище и начинают строить кислородный завод. На твоей горке очень тяжелая
обстановка. Поэтому не пожалей времени, поезжай сам к Шубникову – он все
указания даст, а хочешь, я еще позвоню Гуровичу, его заместителю. Его зовут Илья
Матвеевич, он отлично все понимает. Но зря там не придирайся, поверь, им не
легче, а тяжелее, чем нам с тобой.
Рязанский был уже не рад, что обратился к Королеву. Теперь ему действительно
следовало самому встречаться с Шубниковым или Гуровичем.
Мне приходилось присутствовать на совещаниях, где докладывали Шубников или
Гурович. Даже стоящие над ними генералы и сам Неделин ворчали, но не повышали
голоса на строителей. Чувствовалось по всему, что, пока ракеты с полигона не
летают, действительные хозяева здесь – строители. Их очень нелегкий труд в те
первые годы становления нового полигона определял дальнейшую перспективу нашей
деятельности. Мне кажется, что только здесь, на полигоне, я по-настоящему стал
понимать и ценить военных строителей, их тяжелый труд.
После того как спустя четверть века истинные герои ракетных и космических
достижений перестали быть засекреченными и смогли разделить славу с
космонавтами, строители остались за бортом. Американцы тоже, прославляя свои
действительно выдающиеся достижения в космонавтике, не хвалили строителей
замечательных сооружений на мысе Канаверал. Мне почему-то обидно за строителей.
Видимо, такова их участь не только у нас.
Десятая площадка – будущий город Ленинск – и будущий Байконур многим обязаны
генералу Шубникову и всей армии строителей.
Шубников умер в июле 1965 года, прожив и проработав в Казахстане всего десять
лет. Королев, помню, был потрясен этим известием. Это и для него был последний
год жизни. Но он не только горевал, а и дал указание своему заместителю и
директору завода Туркову:
Если семья Шубникова пожелает жить в Калининграде,
как хочешь, найди и обеспечь квартиру, прописку и все остальное
. Подробностей
не знаю, но семья Шубникова живет в Калининграде, в Ленинске
...Закладка в соц.сетях
