Жанр: Мемуары
Денис давыдов
...занесенную над своей головой саблю, по-детски
испуганно ахнул: "Мамочки!" - ловко увернулся от удара французского кавалериста,
сделал отчаянный выпад и достал его клинком.
Когда кавалерист падал на землю, Федька с облегчением вздохнул и вновь прошептал:
"Эх, мама! Мамочки!" И хоть не до шуток было в те решающие минуты боя, но бившиеся
рядом казаки услышали Федьку и дружно подхватили: "Эх, мама! Мамочки!" С этой
удалой прибауткой партизаны одолели неприятеля.
Сотня солдат во главе с офицером сдалась в плен. Оказалось, что захваченный обоз
принадлежал карательному отряду, который вторую неделю безуспешно гонялся за
партизанами.
На другой день после схватки у Лаптева пленный французский офицер, которого
допрашивал сам Давыдов, внезапно задал ему странный вопрос:
- Скажите, а что значит по-русски это страшное: "Мама! Мамочки!"?
Тут Денис Васильевич прервал допрос и приказал отличившимся в бою казакам
построиться в одну шеренгу. Затем он велел сделать шаг вперед Шухову и всем тем, кто
пугал французов этим "страшным" словом - "Мамочки!"
Поначалу партизанам стало не по себе: "Мало ли что? Поди, не положено так кричать в
бою!".
Меж тем Давыдов насупил брови и спросил с напускной строгостью в голосе:
- Не боитесь ли вы, братцы, что завтра вас изловят господа французы, - тут он кивнул
на пленного офицера, обвязанного пуховым платком и имевшего весьма жалкий вид, - и
перевешают всех до единого на первой придорожной осине?
Партизаны дружно рассмеялись в ответ. [192]
- То-то, братцы! - продолжал Давыдов. - Разве понять господину полковнику наше
страшное: "Мама! Мамочки!?" - и, похлопав оробевшего было Федьку Шухова по плечу,
распорядился: - За доблесть, проявленную в бою, объявляю вам благодарность и
представляю каждого к знакам отличия. За отвагу и спайку образую из вас... - командир
помолчал, улыбнулся, - геройский полувзвод!
- Геройский полувзвод! - с гордостью повторили казаки. А удалой Федька Шухов
вытянулся во фрунт и восторженно прошептал:
- Эх, мамочки!
В рапорте Дениса Давыдова, поданном в главный штаб на имя Кутузова, про эту дерзкую
боевую операцию сказано так: "Первое отделение ротмистра Чеченского в виду деревни
Лаптево рассеяло неприятельский отряд, который дерзнул было выйти к нему навстречу.
Удачные нападения и искусно расположенные засады, а вместе храбрость всякого из
низших чинов уничтожили отважные замыслы неприятеля, и он, обра-тясь в бегство,
претерпел жестокое поражение".
Нет пощады изменникам!
Нет, нет! Судьба нам меч вручила,
Чтобы покой отцов хранить.
Мила за Родину могила,
Без Родины поносно жить!
В. Ф. Раевский
Недалеко от города Дорогобужа казачий пост задержал человека в потрепанном
мужицком кафтане и лаптях. Эту подозрительную личность с холеным лицом и тройным
подбородком партизаны привели к Давыдову.
- Кто ты такой? - поинтересовался Денис Васильевич. - И далеко ль путь держишь?
- Я местный помещик, - отвечал незнакомец. - Отставной подполковник
Масленников. Мародеры ограбили и [193] вчистую разорили меня. С большим трудом
спас я последнее имущество свое. Да и то скажу, выручил меня охранный лист, взятый у
коменданта в Вязьме.
- А ну покажи! - приказал вожак партизан, наперед зная бесполезность охранных
листов.
Помещик долго рылся в карманах, а затем с неохотой вытащил бумагу, приговаривая:
- С риском для жизни приобрел я свидетельство сие у французов.
- Давай-ка сюда. Глянем! - повысил голос Давыдов и с удивлением прочел, что
господин Масленников освобождается от всякого постоя и реквизиции имущества "в
уважении обязанности, добровольно принятой им на себя продовольствовать
находившиеся в Вязьме и проходившие через город сей французские войска". - Выходит,
снабжал продовольствием неприятеля? - сурово заключил вожак партизан.
- Никак нет! - поспешно начал оправдываться Масленников. - Никогда и ничем не
потворствовал я извергам. Деревенька моя Пеньковка здесь поблизости, всего в трех
верстах. Да, право, господа, будьте друзьями... Приезжайте-ка в гости! Да заодно и
перекусите у меня чем Бог послал.
На другой день Давыдов в сопровождении вестового и десятка казаков отправился в
Пеньковку. Каково же было его удивление, когда все в деревне - и помещичья усадьба, и
церковь, и избы мужиков - оказалось в полном порядке. Денис Васильевич с тремя
казаками и вестовым пошел к дому Масленникова.
- Милости прошу дорогих гостей! - рассыпался в любезностях перед партизанами
отставной подполковник. - Чем богаты, тем и рады...
Обходительный хозяин провел гостей в одну из комнат, где все было порушено: стол
перевернут вверх ногами, посуда разбита, рамы в окнах выломаны...
- Полюбуйтесь-ка, что натворили варвары! - Масленников даже прослезился от
переполнившей его душу обиды, картинно приложил к глазам носовой платок и
дрожащим голосом вымолвил: - Но обед вас ждет отменный!
- Благодарствуем! Благодарствуем! - отвечал Давыдов, у которого сразу, как только он
переступил порог барского [194] дома, закралось подозрение, что помещик сам сотворил
сей погром на скорую руку.
Когда сытная трапеза подходила к концу, Денис Васильевич невзначай бросил взгляд в
окно и заметил толпу мужиков.
- Ну-ка, Кузьма, ступай, узнай, зачем народ собрался? - приказал Давыдов
вестовому. - Коли что, зови всех сюда!
Крестьяне вошли в дом скопом, с причитанием: "Просим допустить! Дениса Васильевича
нам надобно! Пеньковс-кие мы..."
- Здравствуйте, мужики! С чем пожаловали?
- Челом тебе бьем, Денис Васильевич, - заголосили мужики.
- Кто из вас старшой?
Вперед вышел старец с жидкой, трясущейся бородой. Поклонился Давыдову в пояс.
- Говори, говори, православный. Не стесняйся! Как зовут-то тебя?
- Кондрат Пахомов я... Как на духу тебе скажу, батюшка Денис Васильевич! - Мужик
исподлобья покосился на помещика. - Глянь-кось окрест, родимый! У него, лиходея, и
барские хоромы, и мужицкие избы все целы-целехоньки. Ни один француз до них
пальцем не дотронулся. А потому не тронул, что он вместе с французом грабил нас.
Дочиста разорил, злодей. Все добро наше на возы да в Вязьму, к ихнему коменданту. У
нас ни синь-пороха не осталось по его милости! Постращай его, родимый, а нет - мы его
своим судом.
- Как же так получается, Масленников? - Давыдов гневно сверкнул карими очами.
- Врут они, нехристи! - стал оправдываться помещик. - Лентяи все, трусы. Им доброго
человека оклеветать, что блин сглотнуть. Вот ужо погодите, вы уедете, задам я им перца.
Я им покажу барские хоромы и дружбу с францем. Ступайте-ка отсюда вон, иуды
проклятые!
- Стой! - резко прервал угрозы помещика Давыдов. - Я им больше верю, нежели тебе,
Масленников. Голос народа - голос Божий! Ну-ка, Кузьма! - приказал он вестовому. -
Сей же час спусти с этого мерзавца штаны. Разложи его на [195] крыльце, чтобы все
видели. Да всыпь нагайками двести горячих. Дабы другим неповадно было!
Масленников, словно подкошенный, рухнул на землю:
- Смилуйтесь! Не губите, православные!
- Запоздал с помилованием. Прежде следовало о своей чести заботиться. - Денис
Васильевич брезгливо поморщился и отвернулся от изменника. - Скажи спасибо, что я
не велел повесить тебя на первой придорожной осине.
В дневнике своем Давыдов отметил, что некоторые корыстные помещики остались в
своих владениях, дабы избежать разорения. Они потакали неприятелю, открывали ему
свои амбары, а затем проливали неискренние крокодиловы слезы.
Спустя неделю после случая в Пеньковке партизаны пленили семь мародеров, нагло и
безжалостно грабивших крестьян. Причем один из них вовсе не походил на француза.
Пленного допросили с пристрастием. Как же удивился Давыдов, когда узнал, что столь
жестоким карателем оказался бывший русский гренадер. По собственной воле он
продался французам и служил унтер-офицером в армии Наполеона.
- Как? - ужаснулся Давыдов. - Ты - русский и проливаешь кровь своих же братьев?
- Виноват, - запоздало спохватился и рухнул на колени предатель, - помилуйте,
помилосердствуйте...
Давыдов велел партизанам собрать всех жителей ближних деревень - старых и малых! -
и привести их сюда.
Когда крестьяне собрались, Денис Васильевич рассказал им об измене Родине русского
гренадера.
- Что будем делать с преступником, нарушившим воинскую присягу? - спросил вожак
партизан.
- Засечь до смерти! Повесить! Расстрелять! - кричали из толпы.
- Расстрелять! - приказал Давыдов.
Тут же, при народе, приговор над изменником был приведен в исполнение.
- Щадить предателей столь же опасно, - сказал Давыдов крестьянам, - как истреблять
карантины в чумное время! [196]
Зарево над Москвой
Умолкнул бой.
Ночная темь Москвы окрестность покрывает;
Вдали Кутузова курень
Один, как звездочка, сверкает.
Громада войск во тьме кипит,
И над пылающей Москвою
Багрово зарево лежит
Необозримой полосою.
Денис Давыдов
Спасаясь от стылых октябрьских ветров, партизаны грелись у костров и тихо беседовали
меж собой.
Денис Давыдов восседал на толстом еловом кряже. Плечи его укрывала теплая, окуренная
дымом бивачных костров бурка, памятный подарок князя Багратиона, а на голове
возвышалась мохнатая медвежья шапка. Напротив него расположился на бревнах майор
Волынского уланского полка Степан Храповицкий, сын юхновского предводителя
дворянства, недавно примкнувший к отряду. Давыдов знал Храповицкого как отважного
офицера еще по войне с пруссаками, когда тот служил в Павлоградском полку. А теперь, в
суровое предзимье двенадцатого года, друзьям вновь довелось встретиться на полной
опасностей и риска партизанской стезе. Подле них на заиндевелой траве стояли жестяные
кружки-манерки с крепкой заваркой чая, а на холсте лежала крупно нарезанная колбаса
да ломти ржаного хлеба.
- Ну-ка, Степан, поведай мне поподробнее, как зорите-ли входили в Москву-матушку, -
попросил Давыдов, усаживаясь поудобнее и закуривая короткую трубку в предвкушении
услышать от друга интересные подробности. - Мы ведь все больше по лесам да болотам,
только слухами пробавляемся. А что там, в Первопрестольной, не знаем, не ведаем.
И Храповицкий начал, не торопясь: [197]
- Армия наша покидала Москву, а посему весь город пребывал в тягостном движении. В
скорбном молчании шла пехота. Глухо скакала кавалерия. Беднота и ребятишки малые
сновали по узким проулкам взад-вперед. Калачи да булки летели в повозки. Под ноги
пехоте пригоршнями сыпались монеты - возвращайтесь, мол, сынки родимые, назад
поскорее. Женщины подносили солдатам кувшины с квасом и бутыли с вином. "Эй,
соколики! Бери, что любо-дорого!" - кричали бородатые купцы, распахивали двери
лавок и магазинов, любезно предлагая воинам товары лучшие. Дабы не достались
супостату.
- Вишь как расщедрились! - усмехнулся Давыдов.
Над Москвою-рекой стоял удушливый дым! До сей поры кажется, что в носу щиплет.
Граф Растопчин приказал поджечь караван барж с хлебом.
- Поди ж ты, мы тут каждое зернышко бережем, как зеницу ока... А там целый караван
барж!
- Что поделаешь! Не оставлять же добро недругам?! К Филям и на Поклонную гору
стекался народ глазеть на пленных французов, взятых при Бородине.
- При Бородине, - тяжко перевел дыхание Давыдов, и пред глазами его ожили
счастливые безмятежные дни юности, проведенные в имении отца. Вихревые скачки на
коне вдоль опушки Семеновского бора, дальние походы по грибы и ягоды, шумные волчьи
облавы, азартные зимние охоты с гончими на зайцев и лис.
- Следует отдать должное пленникам: держались они с достоинством, как посланцы
великой армии. Ведь им выпала доля первыми ступить в Москву.
- Не то как же? Ступить?! - усмехнулся Давыдов. - Правда, гордости французам не
занимать! Есть тут у нас в отряде один пленный французский барабанщик. Так не
поверишь: по утрам клянется в верности Бонапарту. После обеда напевает французские
песни. А в ночь идет с нами в секрет - бить своих мародеров.
- Да ну?
- Так мальчишка же! Пятнадцать лет... В голове - полная мешанина... [198]
- Полная мешанина... А в Москве в те страдные дни творилось прямо вавилонское
столпотворение!
- Столпотворение? Так, так...
- По Тверской тянулся длинный, в несколько рядов обоз. То везли раненых с поля
Бородина. Следом тарахтели экипажи и возы, груженные сундуками, ящиками,
корзинами, перинами, - обстоятельно вел рассказ Храповицкий. - У городских застав
подводы скучивались, мешая проехать друг другу. Воздух сотрясали вопли стиснутых в
давке женщин и детей, ржанье лошадей да хлопки бичей.
- Значит, вавилонское столпотворение... - качнул в раздумье головой Денис
Васильевич, попыхивая короткой трубкой. - Так, так... А скажи-ка мне, Степан, что
более всего ранило сердце твое при отступлении войска нашего?
- Более всего? - Майор призадумался. - Пожалуй, глаза одной матери, залитые
горючими слезами. Все бежала и бежала она из последних сил за телегой, на которой
лежали раненые. Молилась и расспрашивала, не довелось ли кому, случаем, повстречать
ее Петюню, бившегося при Бородине? Осьмнадцати лет Петюня, рыженький...
- Ну и как?
- Сам разумеешь... Бородино! - Храповицкий развел руками и продолжал далее: - Тем
временем с башен Кремля уже просматривались вдали темные тучи наполеоновской
армии. Враг медленно подвигался к Дорогомиловской, Калужской и Тверской заставам.
- Кто стоял в арьергарде?
- Задержать неприятеля приказано было генералу Милорадовичу. Хотя он и понимал,
что сил у него слишком мало, чтобы совладать с такой армией. Но...
- А каков авангард неприятеля?
- Авангард французов составляла испытанная в боях кавалерия Мюрата. И Милорадович
решил напоследок пощекотать нервы завоевателей. Он приказал адъютанту:
- Езжай немедля к Мюрату и передай ему от моего имени. Ежели французы хотят занять
Москву в целости и сохранности, то пусть дадут нам время спокойно покинуть город.
Иначе мы будем драться как львы, до последнего солдата. И оставим им одни развалины!
[199]
- Что же Мюрат?
- Маршал разлюбезно принял офицера и тут же велел замедлить продвижение войск.
Однако выставил непременное условие: пусть наши не увозят с собой всю провизию.
- Проголодались, супостаты!
- Вскорости кавалерия Мюрата вновь придвинулась к задним рядам конницы
Милорадовича. Воины наши, по-тупя взоры, отступали с тяжелым сердцем. В три часа
пополуночи великая армия облегла Москву с запада несчетной стаей зловещих воронов.
Французы пребывали в веселом настроении, пели бравые песни... Они надеялись
попировать здесь всласть! Однако Бонапарт...
- Так, так... Что же Бонапарт?
- Он въехал на коне на Поклонную гору и долго любовался оттуда Москвой. Глядел в
подзорную трубу на маковки церквей златоглавых да на стены древнего Кремля,
восклицая: "Вот каков этот знаменитый город! Давно пора нам здесь пребывать!"
- Что же доложили ему маршалы?
- Маршалы тоже готовились праздновать победу. С захватом столицы они считали войну
оконченной.
- Не то как же! Оконченной! - не на шутку разгневался Давыдов. - Держи карман
шире!
- Меж тем день клонился к вечеру. Мюрат послал адъютанта к императору, дабы
уведомить его, что с русскими заключено перемирие до утра. Однако Наполеон приказал
выстрелом из пушки подать сигнал: "Пусть войска немедля входят в город!" И лавина с
трех сторон хлынула на Белокаменную.
В волнении Давыдов вынул кисет и вновь набил табаком свою короткую трубку.
- Мюрат шел на Дорогомиловскую заставу, Понятовский - на Калужскую, а вицекороль
Богарне - на Тверскую. Кавалерия неслась во весь опор. Пустилась бегом пехота.
Вслед за ней поспешала артиллерия. Воздух сотрясали бряцание оружия, ржанье коней,
бой барабанов... "Виват император!" - кричали французы.
- Куда же направился победитель? [200]
- Спустившись с Поклонной горы, Бонапарт остановился у Дорогомиловской заставы.
Сошел с коня и стал ожидать депутацию бояр с ключами от города. Надо признать: время
тянулось медленно, а депутация все не приходила. Сгорая от нетерпения, император
принялся ходить взад-вперед, заложив руки за спину. Однако людей ни с ключами, ни без
оных, все нет и нет. Адъютант доложил Бонапарту: "Москва пуста, ваше величество.
Жители покинули дома свои..." Наполеон разгневался: "Это невероятно! - и приказал
адъютантам: - Приведите мне бояр. Немедленно!"
- Неужто бояре остались в столице?
- Слушайте-ка, Денис Васильевич, далее. Спустя час посланцы вернулись и привели с
собой несколько иностранцев. Наполеон обратился к одному из них: "Кто вы, сударь?" -
"Я житель Москвы, - отвечал пришелец. - Француз по происхождению, типографщик
Ламер". - "Выходит, мой подданный, - лицо императора озарила улыбка. - Отвечай:
где сенат?" - "Выехал". - "Как выехал? - изумился император. - Куда выехал?" -
"Очень испугались, когда услышали, что ваше величество идет на Москву". - "А
губернатор, граф Растопчин?" - "Тоже уехал". - "Где же народ?" - "Разбежался, кто
куда..." - "Кто же остался в Москве?" - "Одна чернь. Повсюду пустота и молчание". -
"Быть того не может! - пуще прежнего разгневался император. - Болван! Неужели все
вымерло?" - с этими словами он повернулся спиной к свите, вскочил на лошадь и
крикнул: "Вперед!" Свита стояла молча, не шелохнувшись.
- Поди ж ты, как разобрало повелителя!
- Раздосадованный Наполеон прискакал на Дорогомиловскую заставу. Здесь, в пустом
доме, он пробыл до тех пор, пока в Кремле шли приготовления для его пышного приема.
- Когда же супостат пожаловал в Кремль?
- Утром третьего сентября Наполеон важно прогарцевал на арабской лошади по
опустевшему Арбату, направляясь в Кремль. За ним следовала пышная свита. На улицах в
небо взвились зловещие клубы черного дыма. Наполеон понюхал воздух, слегка
поморщился и приказал: [201]
- Отрядить три отряда! Пусть немедля приступят к тушению!
Тем часом ветер раздувал пожар московский...
- Кто же устроил пожар?
- Постойте! Постойте! Когда Бонапарт въехал в Кремль, пламенем занялся Гостиный
двор, - рассказывал Храповицкий. - Огонь рвал крыши с домов, рушил купола
церквей... Запылали Остоженка, Балчуг, Каретный ряд, Китай-город...
- Жарко-парко пришлось зорителям!
- Еще как! Да ведь мы их в гости не приглашали! Пожар не давал Наполеону покоя и
крепко испортил ему настроение. Он вышел на балкон. С отчаянием взирая на пылающие
особняки, на грозную стихию, император чуть слышно проговорил: "Москва погибла!
Неужели я потерял возможность наградить мою армию? Русские сами уничтожают город.
О, какие дикие люди! Это скифы!"
Майор перевел дыхание и с еще большим азартом продолжал рассказ:
- Однако затяжные дожди помешали огню превратить улицы в груды развалин.
- Груды развалин... Скажи-ка, Степан, достойно ли держали себя пред завоевателем
узники московские?
- Страдальцы Белокаменной укрывались в темных дворах да в глубоких рвах. В домах не
смели отапливать печи. Средь осеннего хлада в ночи завязывалась перестрелка то у
Троицкой заставы, то у ворот Сретенских... По окраинам рассыпались тайные сходки
казаков. Их дерзкие налеты поддерживали узники плена московского.
- Выходит, не было покоя французам!
- Ну, так я о том и толкую. Да, постойте-ка, довелось мне слышать любопытнейшую
историю про одного старика.
- Ну-ка, ну-ка, Степан?
- От пожара в Москве каким-то чудом уцелел театр Позднякова. Театр этот славился
роскошью и зимним садом. Сам хозяин на спектаклях да на балах-маскарадах разгуливал,
вырядившись не то персиянцем, не то китайцем. А садовник-бородач, прячась за
занавесом, щелкал и заливался соловьем. [202]
- Неужто и вправду соловьем?
- Тем и знаменит театр Позднякова. Вечером у ворот Никитских, в особняке княжеском,
французская труппа давала представление. В театре присутствовала почти вся Европа в
малом объеме. В доме супротив театра веселились гвардейские офицеры. Под звуки
расстроенного пианино они вальсировали. Но вот двери распахнулись - и счастливец
шумно вбежал в комнаты с двумя бутылками отысканного невесть где шампанского.
Загремело: "Браво! Бра-вис-симо!" Ударили в потолок пробки. Зазвенели пенящиеся
бокалы. Раздались слова военной песни французской.
- Выходит, пировали зорители!
- Пировали! Едва только ликующие голоса смолкли, офицеры уселись. Стали
вслушиваться в новые для себя звуки. Откуда-то издалека доносилась мелодия старой
русской песни. Французы закричали:
- Что за дивные звуки?! Откуда взялась эта великолепная грусть? Кто там музицирует?"
- Кто же музицировал? - заинтересовался Давыдов.
- Гвардейцы перебежали улицу, постучали в дверь и, не дождавшись ответа, ввалились в
дом. Оказалось, горестный старец изливал скорбь душевную в игре на фортепьяно да в
пении старинных русских песен у постели малолетних внуков своих. Французы
попросили:
- Любезный, сыграй нам что-нибудь веселенькое. Вальс, что ли?
На сие предложение старец отвечал так:
- У меня отныне одна скорбь на душе!
- Мы заплатим! - стали уговаривать его офицеры.
- Я беру деньги за уроки, но не продаю себя, - старец раскланялся и печально развел
руками, подчеркнув тем самым, что разговор окончен.
- Браво! - воскликнули офицеры. - Какой благородный ответ! Браво!
Так горестный старец отстоял в плену московском достоинство свое и защитил славу
русских песен.
- Значит, новый Атилла ошибся в расчете! Не нашел он в Златоглавой роскошного
приема и богатств несметных. [203]
Москва встретила завоевателя Европы скорбной тишиной да пожарами. Ударил отныне
час возмездия!
Не успел Давыдов закончить речь, как на прогалину выбежали из лесу два бородача.
Мужики с опаской подошли к партизанам. Один из них прошептал что-то казачьему
уряднику на ухо и махнул рукой в ту сторону, откуда пожаловал.
Русская банька с ледяной купелью
За тебя на черта рад,
Наша матушка Россия!
Пусть французишки гнилые
К нам пожалуют назад!
Денис Давыдов
- Щеглов! - Давыдов подозвал к себе казака. - ЧТО за люди!?
ОТ кучки партизан отделился приземистый казак с рыжей окладистой бородой и
пшеничными усами, доложил командиру:
- Мужики прибегли, Денис Васильевич, из Никольского. Жалятся. Нагрянули басурманы
к ним затемно да и принялись грабить. Ни синь-пороха в селе не оставили!
- Веди их сюда!
Щеглов скрылся с глаз и тотчас вернулся с мужиками. А те, как увидели грозного с виду,
бородатого командира, сразу повалились перед ним на колени.
- Вставайте-ка живо, ежели ждете от нас помощи! - приказал Давыдов. А теперь
отвечайте по всей строгости: где супостаты?
- На постое.
- Где на постое?
- У нас в Никольском.
- Далече отсюда?
- Верст семь, глядишь, а то и поболе будет, - отвечал низкорослый худощавый мужик.
[204]
- Лютуют?
- Страх как лютуют! Третьего дни объявились треклятые. Кто из селян проворен был,
тот в бор убег, там и схоронился. А кто поболе нас годами, тот не успел, тех схватили,
приволокли в барский дом. На полу разложили, начали бить. Подавай, мол, им,
нехристям, хлеб, сало, яиц. Не то грозились пострелять всех до единого. Избы с детьми
малыми спалить. И такой разбой учинили злодеи! Все сараи, погреба да амбары
обшарили. Дочиста обобрали. Всю убоинку угнали. В одних портках нас оставили...
- В одних портках, говоришь? - Давыдов усмехнулся и хитро прищурил левый глаз. -
Много ль французов?
- Несть им числа. В нашем селе, глядишь, более пятисот будет. И в соседнюю Шепелевку
нагрянули. Две пушки с собой на лошадях привезли.
- Вы-то как уцелели?
- Вишь, родимый, дело какое. Наши-то избы с краю. Мы, значит, первыми франца издаля
приметили. Крик подняли да и убегли.
- Ну а ваших-то много спаслось?
- Много. Наши и вдоль дорог бродят, и в глуши хоронятся. Душ двести убегло.
- Самая пора обуздать зорителей! - Денис Васильевич повернулся к Степану
Храповицкому. - Однако наперед следует твердо знать численность и силу врага. А не то
угодим пальцем в небо! - Давыдов окликнул партизан. - Кто из вас, братцы, желает в
разведку?
Казаки повскакивали с мест.
- Я! Я! Мы! - закричали они наперебой.
- Погодите. Так дело не пойдет. Всем сразу не годится. - Давыдов обвел пристальным
взглядом партизан и отобрал из их числа семь дюжих казаков. - Вот ваши
проводники. - Он указал на мужиков и велел молодцам седлать коней. - Авось не
заплутают.
- Не то как же! Не заплутаем, - согласно закивали в ответ мужики. - Пути-дороги
здешние нам сызмальства ведомы.
- В добрый путь! - Денис Васильевич помахал разведчикам рукой. - Да возвращайтесь
скорее! [205]
Мужики взнуздали коней и выехали на торную тропу, ведущую в дремучий бор.
- Так-то будет ближе. Клин срежем, - сказал проводник, поскакав по тропе в глубь
чащи.
- Стой, ребята! - Старшой группы Василий Федотов остановил казаков. - Дале на
лошадях не проехать. Слезай! Пешие пойдем...
- А другого пути нема? - проворчал Нестеренко, которому ветка больно хлестанула по
глазам.
- Нет, - ответил мужик. - Дале прямиком. А там вскорости выйдем на просеку.
Версты три проскочим и, считай, у моста.
Когда миновали мост, Федотов приказал всем спешиться. Смеркалось. Оставив трех
казаков при лошадях в надежном месте, он направился с остальными к Никольскому.
Возле перекрестка проводники остановились, прислушались. Издалека донеслось пение,
незнакомый говор.
- Тсс! Франц близко! - Федотов велел казакам проползти немного вперед и
схорониться под елями. Меж тем шум и говор нарастали.
- Всем оставаться на местах! - велел Федотов, а сам пополз.
Казак спрятался за валежиной: отсюда ему удалось разглядеть фуражиров, которые
располагались в низине. Лошади [206] их были расседланы. У часовни прохаживались
вооруженные стражники. Далее полукругом стояли возы, груженные мешками с добром,
награбленным у крестьян да в господских усадьбах. Четверо солдат сидели на ящиках
возле костра и жарили барана. Другие щипали кур. Офицеры переговаривались меж
собой, тихонько пели да потягивали из бочонка вино.
К полуночи в низине все смолкло, лишь дремлющие на ходу стражники, ежась от холода,
прохаживались возле часовни. Затем они накрыли головы зипунами, улеглись и заснули
мертвецким сном.
Разведчики вскорости вернулись на стоянку. Федотов в подробностях доложил Давыдову
обстановку.
- На конь! - приказал командир и обратился к партизанам: - Братцы! Фуражиры
дрыхнут близ Никольского и видят райские сны. Давайте-ка грянем на них, как буран на
степь. Плевать нам на то, что их поболе нас. Сами
...Закладка в соц.сетях
