Жанр: Мемуары
Денис давыдов
...азал Давыдов артиллеристу
на прощание, - пусть разыщет адъютанта Багратиона Дениса Давыдова.
Свой долг перед страдальцем он выполнил с честью и помчался на рысях догонять полк.
В сумерках все смолкло. Пробирающий до самых костей ветер нагнал темные тучи,
хлынул дождь. Солдаты в овраге решили запалить бивачные костры, которые шипели от
мокроты и отчаянно дымили. Трудно было заснуть в ту промозглую ночь. Стужа ломила
кости. Гусары кутались в шинели, сушили обувь и обогревались у тощего пламени.
Разговоры не вязались, каждый думал свою нелегкую думу.
По вине бездарного и медлительного барона Беннигсена войскам Наполеона при
поддержке "густой массы чугуна и свинца" удалось одержать при Фридлянде победу.
Русская армия, потеряв более двадцати пяти тысяч убитыми и ранеными, вынуждена была
отступить к Неману. Однако, несмотря на тяжелый исход битвы, стойкость и доблесть
наших солдат восхищали даже иностранцев.
Английский посол, лорд Гутчистоп, донес о сей жесточайшей баталии своему
правительству следующее: "Мне недостает слов описать храбрость русских войск. Они
победили бы, если бы одно мужество могло доставить победу. Офицеры и солдаты
исполняли свой долг самым благородным образом. В полной мере заслужили они похвалу
и удивление каждого, кто видел Фридляндское сражение".
"Русский солдат привычен ко всем переменам погоды и нуждам, к самой худой и скудной
пище, к походам днем и ночью, к трудным работам и тяготам. Солдаты храбры и
возбуждаются к славным подвигам, преданы своему государю, начальнику и Отечеству,
набожны, но не омрачены [85] суеверием и терпеливы. Природа одарила их самыми
лучшими способностями для военных действий; штык есть истинное оружие русских,
храбрость их беспримерна", - писал о Фриндлянде другой англичанин, Вильсон.
За доблесть, проявленную в битвах с французами на земле Восточной Пруссии, Денис
Давыдов удостоился золотой сабли с надписью "За храбрость". За боевые заслуги в
заграничном походе командование представило его к почетному прусскому ордену "За
достоинство".
О майн либе!
Бывали ль вы в стране чудес,
Где, жертвой грозного веленья,
В глуши земного заточенья
Живет изгнанница небес?
Денис Давыдов
Русская армия под начальством барона Беннигсена, насчитывавшая около восьмидесяти
тысяч человек, отступала с боями по прусской земле. Близ малого селения Шлотен
французы атаковали наши войска. Земля содрогалась от звона сечи. В решительные
минуты боя князь Багратион выдвинулся вперед, дабы смять и опрокинуть неприятеля.
Давыдов скакал рядом с храбрым полководцем. Упругий и статный, он справно сидел в
седле на молодом дончаке и, гусарской саблею сверкая, разил улан. Яростная сеча
длилась около часа. Внезапно французы дрогнули и попятились назад. Но тут разорвалось
ядро и убило под Давыдовым лошадь, а сам он был легко ранен в ногу и контужен.
Удалого адъютанта Багратиона отправили на излечение в сельскую больницу, под опеку
доктора Рольфа Винера. В молодости Винер жил и обучался в Москве и довольно сносно
изъяснялся по-русски.
На дворе стояли солнечные майские дни. За окнами больницы шелестели ветвями
цветущие вишни и яблони, а на клумбе [86] подрагивали от порывов ветра белые
ароматные нарциссы.
Взращенный среди лесов, лугов и полей Бородина, Давыдов более всего на свете любил
простор и раздолье. Он часами смотрел на плывущие по небу перистые облака, на
потолок и белые стены палаты, вел душеспасительные беседы с доктором Винером и,
несмотря на все это, томился от скуки и мечтал как можно скорее подняться на ноги и
снова стать в строй.
В то лучезарное утро гусар проснулся раньше обычного, сел к окну и принялся читать
свои новые стихи:
Я на чердак переместился:
Жаль, выше, кажется, нельзя!
С швейцаром, с кучером простился
И повара лишился я.
Толпе заимодавцев знаю
И без швейцарца дать ответ;
Я сам дверь важно отворяю
И говорю им: "Дома нет!"
В дни праздничные для катанья
Готов извозчик площадной,
И будуар мой, зала, спальня -
Вместились в горнице одной.
Гостей искусно принимаю:
Глупцам - показываю дверь.
На стул один - друзей сажаю,
А миленькую ... на постель.
- Гутен морген, куссар Давыдофф! - в палату тихо вошла миловидная, с пышной русой
косой за плечами, дочь доктора Винера Эльза и поставила на стол букет белоснежных
нарциссов.
- Гутен морген... - проронил приятно удивленный гусар. - Благодарю вас за цветы!
- Как вы себя чувствует?
- Благодарю вас, хорошо, милая Эльза! Того же и вам желаю. А где же?.. Где доктор
Рольф?
- Мейн фатер, папа, он есть доктор, сегодня немного нездороф...
- Как странно! Не правда ли? - рассудил Давыдов. - Прежде [87] я думал, что доктора
никогда не болеют, а гувернеры знают все на свете.
- Это очень хорошо, куссар Давыдофф...
- Что хорошо?
- А то, что у вас возникло чувство юмор.
- О да! - улыбнулся гусар.
- Мой фатер, доктор... Он говорит мне, когда у больной возникает юмор, - это очень
хорошо! Зер гут! Значит, дело идет на поправку!
- Да я и сам это чувствую... С каждым часом и каждым днем...
- Зер гут!
- Знаете, Эльза, меня словно распирает сегодня от любви и юмора. Послушайте-ка:
И что ей наш земной восторг,
Слова любви? Пустые звуки!
Она чужда сердечной муки,
Чужда томительных тревог.
Из-под ресниц ее густых
Горит и гаснет взор стыдливый...
Но отчего души порывы
И вздохи персей молодых?
Был миг: пролетная черта
Скользнула по челу прекрасной,
И вспыхнули, ланиты страстью,
И загорелися уста.
Но этот миг - игра одна
Каких-то дум... воспоминанье
О том небесном обитанье,
Откуда изгнана она...
- Это плохо! - сказал Эльза. - Зер шлехт, куссар Давыдофф!
- Что - плохо?
- Мне нельзя слушать такие стихи, - девушка заткнула уши. - Мне только
шестнадцать!
- Помилуйте! Да когда ж их еще и слушать?! - возразил Давыдов. - Шестнадцать
лет - самое время! Прекрасное безоблачное время!
- Что прекрасно, куссар Давыдофф?
- Что ваш фатер, то есть доктор, как вы изволили выразиться, сегодня нездороф!
- Ваши слова несправедлив...
- Почему же? Ведь я просто хотел сказать, как хорошо, что доктор сегодня "немножко
нездорофф". И вместо него ко мне пришли вы...
- Отец сделал вам вчера перевязку? Как ваша нога?
Давыдов с большим трудом поднялся с кровати, попытался шагнуть, опираясь на больную
ногу, но тут же громко вскрикнул и упал на пол:
- Ой! Ой! Ой! Бо-бо-лит!
- Насколько мне помнится, мейн фатер делал вам перевязку на правой нога, а здесь -
левый...
- Неужто? Левая! Ах да, я, право, запамятовал... - тут же согласился с Эльзой Давыдов.
- Все нормально, - осмотрев раненую ногу, сказала Эльза. - Зер гут! Я должна вас
порадовать, господин Давыдофф. Скоро вас выпишут...
- Странно... Довольно странно, Эльза! Какая-то метаморфоза! Пять минут назад мне
хотелось выскочить из окна и убежать поскорей из этой белой и опрятной тюрьмыбольницы
в свой полк, к гусарам:
Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарский,
С вами век мне золотой!
- А сейчас такой желаний пропал? - испытующе посмотрела на него Эльза.
- Признаться, есть еще. Но мое желание становится все меньше и меньше. Тает, как
глыба льда в жаркий день. Ведь вам всего лишь шестнадцать. А мне уже двадцать два... Я
старик!
- Ничего, ничего... "Молодость - единственный недостаток, который с годами
проходит", - так говорит мой фатер.
Внезапно Давыдов схватился за голову:
- Да я не об этом... [89]
- Что такой?
- Что-то голова кругом идет...
- Это от запах цветов на столе, - забеспокоилась Эльза. - Хотите, я сейчас же выброшу
за окно этот букет?
- Нет-нет, пусть цветы стоят в вазе. Это так приятно. Пусть голова идет кругом! Это
очень хорошо!
- Хорошо, что голова идет вокруг шея? - пожимает в недоумении плечами Эльза. -
Как это? Я не так вас поняла, куссар Давыдоф?
- Да почти что так. А знаете, Эльза, я ведь, кажется, сегодня влюблен...
- Когда кажется, то крестятся, - так говорят у вас в Россия.
Денис Давыдов встал с постели и троекратно перекрестился:
Я часто говорю, печальный, сам с собою:
О, сбудется ль когда мечтаемое мною?
Иль я определен в мятежной жизни сей
Не слышать отзывы нигде душе моей?
- Ничего-ничего, это быстро проходит, - Эльза кокетливо взмахнула руками. - Вы же
поэт! А у поэтов все быстро проходит - грусть, рана, любов...
- Вы смеетесь надо мной?
- Ничуть. Все проходит. И любов - тоже. Как это вы изволили сказать по-русски: "Как
глыба льда в жаркий день".
- Да ведь это всего лишь сравнение...
- Сравнение... Хорошо - плохо, горячо - холодно... Давыдов печально качает головой:
- Плохи мои дела: у вас, Эльза, философский склад ума. Поэтам с такими девушками
весьма трудно.
- Трудно? Ничего подобного, как говорит мой фатер, на поэтов оказывает
расслабляющее влияние запах цветов, а на меня - стихи...
Давыдов рассмеялся и оживился:
- Правда?! Да вы, Эльза, - сказка! Нет, я хотел сказать - загадка!
- От стихов я таю... - Эльза потупила большие серые глаза. - Да-да, как та глыба
льда... И очень даже могу совершить, [90] как это... необдуманный легкомысленный
поступок!
- Серьезно?! Вот уж чего бы я никогда не подумал. Я всегда считал, что на такое
способны ветреные барышни только в Москве.
- В Москве? - улыбнулась Эльза. - Москва - это очень далеко от нас.
- Да, не близко...
- Поэт Давыдов - это не география. Поэт - это чувство.
- О Эльза! Эльза! - воскликнул Давыдов и вполголоса запел:
Не пробуждай, не пробуждай
Моих безумств и иступлений
И мимолетных сновидений,
Не возвращай, не возвращай!
Не повторяй мне имя той,
Которой память - мука жизни,
Как на чужбине песнь отчизны
Изгнаннику земли родной...
Давыдов так увлекся, что совсем забыл про больную ногу. Он встал на табуретку. Эльза
прижалась к нему и тоже забралась на табуретку. Внезапно лица их оказались рядом...
Гусар обнял и крепко поцеловал девушку. Но в этот миг дверь распахнулась и быстрой
походкой в палату вошел доктор Рольф Винер в белом халате.
От неожиданности Эльза присела и вскрикнула: "Майн фатер! О ужас!"
Давыдов едва не упал с табуретки... и опустил глаза.
Доктор печально качнул головой.
- Фатер... Ну зачем вы явились, доктор Рольф, так не вовремя?!
- Позвольте узнать, гусар Давыдоф! Но ведь вы... вы же у нас немножко болен?
- Мне сегодня гораздо лучше!
- Я вижу, гусар Давыдоф, наше лечение пошло вам на пользу, улыбнулся доктор. - В
далекой молодости я имел практику в Москве... [91]
- Фатер! - вскрикнула Эльза - Представьте себе. И мы тоже только что вспоминали о
Москве...
- Вижу, вижу... - усмехнулся отец. - И на эта табуретка забрались, наверное, чтобы
поглядеть на далекая русская столица?
- Конечно, но не только это... - вставил словцо Давыдов.
- Мне понятно: гусар Давыдоф взбирался на высоту, чтобы испытать больная нога Но
ты? Ты, Эльза, каким образом оказалась там?
- Сама не знаю...
- Сестра милосердия, юная девиц, оказывается на табурете рядом с раненым гусар,
которому вчера сделали перевязку. Дочь не знает, что отвечать своему фатер?!
- Знает, доктор Винер, - заступился за Эльзу Давыдов. - Просто она робеет...
- Что такое за слово - ро-бе-ет? Я не знаю. Но тем более. Тут, на табуретка, даже сестра
милосердия не может объяснить свой необъяснимый поступок?!
- Но, фатер... вы же сам изволил сказать, что он необъясним...
- Но тем хуже, - все более распаляясь, вопрошал доктор. - Каким образом сестра
милосердия попал на табурет в объятия горячий гусар? Доннер веттер!
- О фатер! - как бы спохватившись, отвечала Эльза. - Просто мы... хотел проверить,
сможет ли завтра куссар Давыдов сесть на коня.
- Ну и как? Как, по-твоему? - рассмеялся отец. - На мой взгляд, испытания имел
успех!
- Вы правы, как всегда, доктор! - радушно улыбнулся гусар. - Весьма удачно!
И тут доктор, сменив гнев на милость, по-настоящему развеселился.
- Вот и хорошо! Вот и прекрасно! Ладушки-оладушки! Так, кажется, говорят у вас в
России?
При этих словах Винер несколько раз хлопнул в ладоши. Дверь отворилась, и в палату
вошла дородная немка средних лет с лошадиным лицом.
- Вот, гусар Давыдов, ваша новая сиделка, фрау Брунгильда! - представил вошедшую
даму доктор. - Прошу, как говорится, любить и жаловать! [92]
Оглядев с ног до головы раненого гусара, фрау Брунгильда изрекла громким грудным
голосом:
- О майн либе!
От столь неожиданного приветствия Давыдов смутился и опустил голову.
- Но ведь это же... Это же, доктор... - с негодованием искричал Давыдов. - Гренадер в
юбке!
- Гренадер? - лукаво усмехнулся доктор. - Это то, что вам сейчас необходимо. Фрау
Брунгильда - вдова. И, кстати, тоже очень любит поэзия!
- О майн либе! - Воскликнула фрау.
От этих слов Давыдов вздрогнул и с мольбой в голосе обратился к доктору:
- У меня к вам, Рольф Карлович, одна маленькая просьба.
- Просьба?! Что за просьба?
- Не разрешите ли вы мне остаться в одиночестве, без сиделки?
- Ни в коем случае. Вы не просто раненый или больной. Вы - поэт! А у поэтов всегда...
как это по-русски теплый? Нет, очень горячий голова!
- О майн либе! - вновь подала голос фрау Брунгильда. Не на шутку испугавшись
возгласов сиделки, Давыдов покорно лег в постель, накрылся одеялом и поинтересовался:
- А эта милейшая фрау еще что-нибудь знает, кроме этого несносного "О майн либе!"?
- По-русски она не знает, - пояснил доктор. - Но фрау Брунгильда знает много
другого... весьма полезного. Скажем, военных эпизод из практика ее покойного мужа. Он
был смел и решителен: пух-пух! Настоящий артиллерист!
- О, нет-нет! - взмолился Давыдов и тотчас же вскочил с постели. - Премного
благодарен фрау Брунгильде! И вам, доктор Винер, за заботу о бедном гусаре... Я вполне
здоров и чувствую себя превосходно!
- Ну что вы, гусар Давыдоф! Не стоит благодарности. Это мой долг. Долг врача и...
несчастный отец этой ветреной юный созданий! [93]
Давыдов, напевая, стал танцевать с Эльзой вокруг злополучной табуретки шуточный
семейный танец с пением - гросфатер.
На прощание все обнялись.
Зыбкий Тильзитский мир. Предсказание судьбы Бонапарта. Близость военной грозы
О храбрые враги, куда стремитесь вы?
Отвага, говорят, ничто без головы...
Денис Давыдов
После Фридлянда русские войска прикрывали отход армии к Тильзиту и защищали
переправу через Неман. Князь Багратион послал Давыдова к Беннигсену с донесением о
расстановке корпусов неприятеля и приказал также передать главнокомандующему
важный пакет. В дороге Давыдов случайно повстречал майора Эрнеста Шепинга,
служившего при главном штабе.
Адъютанту Багратиона довелось знавать майора прежде, еще по Петербургу, и посему он
поинтересовался:
- Что нового, Шепинг?
- Новое то, - насупившись, отвечал важный щеголеватый майор, - что я везу письмо от
Беннигсена Багратиону. Главнокомандующий предписывает князю выйти через меня на
связь с французами и предложить им перемирие. Приступаем к переговорам о мире.
Прощай!
Эта весть потрясла Давыдова, как гром средь ясного неба. Ему горько было слышать, что
главнокомандующий русской армией просит у французов мира, так и не отомстив им за
недавнее поражение.
Прибыв на главную квартиру, адъютант Багратиона увидел там панику и замешательство,
коих не встречал даже [94] среди отступающих, смертельно усталых и голодных солдат.
Ему показалось, что у Беннигсена сложилось неверное представление об упадке
воинского духа в армии, в особенности ее арьергарда.
Давыдов хотел лично доложить главнокомандующему об истинном положении дел в
войсках, сказать, что атаки французов день ото дня слабеют и настает самая
благоприятная пора для того, чтобы перейти в наступление и свести счеты с неприятелем.
Молодой гусар застал в главном штабе весьма разнообразное общество: тут были военные
и гражданские чиновники, а также англичане, шведы, пруссаки... Ему сказали, что
Беннигсен отдыхает, но через час-другой его превосходительство соизволит пожаловать в
залу. Чтобы скоротать время, Давыдов вышел на улицу взглянуть на переправу войск через
Неман и на приготовление к поджогу моста. Здесь он увидел знакомого штабного
офицера и решил посоветоваться с ним о своем намерении доложить
главнокомандующему об истинном положении дел в армии. Но щуплый офицер из немцев
тотчас же резко изменился в лице и замахал руками: "Нечего тебе соваться не в свое
дело". Однако это ничуть не охладило пыл гусара.
Вскоре Давыдов со свойственной ему решительностью и горячностью прорвался к
Беннигсену, передал ему пакет от князя и сказал об удовлетворительном состоянии
арьергарда.
Главнокомандующий выслушал адъютанта Багратиона со вниманием и даже с некоторым
удивлением. Задал ему ряд вопросов. Многое оказалось для Беннигсена неожиданностью.
Вскоре аудиенция закончилась, и надменный барон молча отпустил Давыдова.
После ряда поражений русские войска продолжали отступать к Неману. Наша пехота,
артиллерия и конница с трудом преграждали путь полчищ Наполеона к границам России.
За это время в русский арьергард прибыло "подкрепление" - несколько полков башкир,
вооруженных луками и стрелами.
Русские и те из французов, которые впервые узрели "грозных" башкир, встретили их
улыбками. [95]
Вскорости Давыдов стал очевидцем довольно забавного случая.
После одной ожесточенной перестрелки был пленен французский подполковник. Причем
матушка-природа одарила его носом громадной величины. Превратности войны
"пронзили этот нос стрелой насквозь, но не на вылет". Словом, стрела застряла в носу.
Подполковнику помогли слезть с лошади и усадили его на землю, дабы избавить от
опасного "украшения".
Лекарь вынул из своего чемоданчика пилку с намерением поскорее перепилить стрелу и
облегчить муки страдальца.
Несколько солдат и стрелков-башкир обступили лекаря.
И надо же такому случиться: в тот момент, когда лекарь приступил к делу, один лысый
башкир с узкими карими глазами признал свою стрелу и мертвой хваткой вцепился в руки
медика.
- Нет-нет, бачка! - вскричал башкир. - Я не дам резать стрелу мою...
- Как это твою? - возмутился лекарь.
- Не обижай, бачка, не обижай! Я лучше тебя знаю свою стрелу...
- Так что же ты хочешь? - пуще прежнего гневался лекарь.
- Это моя стрела, я сам ее выну...
- Что ты задумал? - накинулись на него солдаты. - Каким образом ты вынешь стрелу?
- Да, бачка, очень просто! Возьму за один конец и вырву вон. Стрела будет цела!
- А нос? - спросил лекарь.
- А ног? Что нос? Черт возьми этот нос!
Солдаты, давясь от смеха, тотчас же силой отогнали сумасбродного и настырного
башкира.
Меж тем плененный француз, не зная русского языка, все же догадался, о чем идет речь, и
с мольбой обратился к лекарю за помощью.
Вскоре грозное орудие смерти благополучно перепилили, и громадный нос
подполковника восторжествовал!
Через несколько дней после встречи с Беннигсеном Денис [96] Васильевич с
прискорбием наблюдал, стоя среди офицеров в главной квартире, за визитом
французского парламентера Луи Перигора. Перигор пожаловал из приграничного городка
Тильзита с миссией о перемирии.
В торжественной обстановке парламентер вручил главнокомандующему письмо от
маршала Бертье. Причем за время этой тягостной для русского командования церемонии
француз держал себя весьма надменно, "нос кверху", не пожелав даже снять с головы
пышной медвежьей шапки, сославшись на воинский устав. Сам же барон Беннигсен и
генералы его свиты учтиво улыбались, обнажив и почтительно склонив головы перед
наглым молодым французом. Все это вызвало бурю негодования в душе патриотически
настроенных офицеров, ибо, по их единодушному мнению, не могло идти речи о мире
между императором Бонапартом, преступно обагрившим руки в крови многих
европейских народов, и законным русским государем. "Если бы мы сбили тогда шапку с
головы Перигора, - с горькой иронией вспоминал об этом визите Давыдов, - из головы
Наполеона вылетело бы несколько статей мирного трактата. Дело было в шапке".
13 июня 1807 года наступил достопамятный день встречи в Тильзите двух императоров.
По сему случаю на середине Немана построили на плотах с вензелями два
четырехугольных павильона, обтянутых белым полотном. Причем один павильон
выглядел наряднее другого и был значительно больше, он предназначался для
императоров, а меньший - для свиты. По обеим берегам реки стояли две барки с
гребцами. Они должны были доставить монархов к месту их встречи.
Александр I со своей свитой находился в некогда богатой крестьянской усадьбе на берегу
Немана. Время от времени он выходил из избы, в глубокой задумчивости стоял у реки и
ожидал своего часа, чтобы сесть в барку и отправиться на встречу с овеянным громкой
славой французским полководцем. Наполеон в течение двух лет одержал ряд блестящих
побед и покорил почти все европейские державы.
Багратиона в свите государя не было, он не пожелал ехать в Тильзит, сказавшись
больным. Зато Денис Давыдов имел туда допуск как адъютант доблестного, не ведающего
страха [97] генерала. Ему довелось стать свидетелем важных событий...
Стоя при полном параде в кругу офицеров, Давыдов наблюдал за встречей императоров в
подзорную трубу.
Наполеон со сложенными на груди руками находился в окружении государственных
сановников. На французском императоре блистал мундир старой гвардии с лентой
Почетного легиона через плечо, а его голову украшала неизменная шляпа-треуголка.
Денису Васильевичу запомнились строки из романса, сочиненного по сему
торжественному случаю в честь встречи великих монархов придворным стихотворцем:
На одном плоту я видел двух повелителей мира; на одном плоту я видел
и Мир, и Войну,
и судьбу целой Европы -
все на одном плоту.
Лодка, на которой находился Наполеон, первой причалила к плоту. Он быстро прошел
вперед и приветливо протянул руку Александру I, когда тот сходил с барки.
- По какой причине мы сделались с вами врагами, государь? - быстро и
непринужденно спросил Бонапарт. - Из-за чего вся эта баталия?
- Мне не по душе эти чопорные англичане. Я им не доверяю так же, как и вы, - с
добродушной улыбкой на устах отвечал Александр. - Я буду содействовать вашему
величеству во всех замыслах, которые вы будете противу них осуществлять.
- Если таково ваше мнение, государь, то я весьма рад, - Наполеон пожал руку
Александру. - Будем считать, что мир заключен!
Монархи прошли и скрылись в большом нарядном павильоне. Они проговорили там с
глазу на глаз около двух часов. Затем туда пожаловала свита.
С детства Давыдов имел обыкновение со вниманием примечать все, что происходило
вокруг него. Многие события и детали встречи двух императоров запомнились ему на всю
жизнь. Он предчувствовал, что Тильзит будет иметь важное историческое значение.
Вечерами адъютант садился за стол и при свечах кратко записывал свои впечатления.
С той первой знаменательной встречи прошло несколько дней, и судьба вновь свела
Давыдова с Бонапартом, причем самым неожиданным образом. Наполеон остановился в
нескольких шагах от него, и Денис Васильевич поразился тому, сколь не схожи все
виденные им дотоле изображения великого императора Франции на портретах
современных художников. До сего часа он представлял себе властного и величественного
монарха суровым, с резкими чертами лица и большим горбатым носом, с черными
глазами навыкате, нахмуренными бровями и слегка вьющимися волосами - словом,
человека с южным, итальянским типом лица. Однако в жизни все обстояло иначе. [99]
Давыдов лицезрел, казалось, совершенно другого человека. В отношении Наполеона в его
душе кипело негодование, смешанное с растерянностью и даже неким благоговением. А
франтоватые, напыщенные французские офицеры столь скоропалительно превратились из
лютых врагов в пылких друзей... Острое перо гусара так живописало Бонапарта: "Я увидел
человека малого роста, ровно двух аршин шести вершков, довольно тучного, хотя ему было
тогда только тридцать семь лет от роду и хотя образ жизни, который он вел, не должен
бы, казалось, допускать его до этой тучности. Я видел человека, держащегося прямо, без
малейшего напряжения, что, впрочем, есть принадлежность всех почти людей малого
роста. Но вот что было его особенностью, это - какая-то сановитость благороднобожественная
и, без сомнения, происходившая от привычки господствовать над людьми...
Не менее замечателен он был непринужденностью и свободою в обращении, так и
безыскусственною и натуральною ловкостью в самых пылких и быстрых приемах и
ухватках своих, на ходу и стоя на месте. Я увидел человека лица чистого, слегка
смугловатого, с чертами весьма регулярными. Нос его был небольшой и прямой, на
переносице которого едва приметна была весьма легкая горбинка. Волосы на голове его
были не черны, но темно-русые, брови же и ресницы ближе к черному, чем к цвету
головных волос, и глаза голубые, - что, от его почти черных ресниц, придавало взору его
чрезвычайную приятность".
А теперь давайте перенесемся из Тильзита лет на пятнадцать назад... Перенесемся в
Париж начала девяностых годов XVIII века. Думается, будет нелишним приоткрыть завесу
над главным виновником мировой смуты и кровавых бедствий человечества и все же
великим и бесстрашным полководцем - Наполеоном. В ту пору о нем рассказывали
много былей и небылиц, но случай из молодости Бонапарта кажется нам весьма
примечательным.
В осенних сумерках шумел мглистый дождь. На узкой, окраинной улочке столицы,
заселенной ремесленниками и торговцами, в мансарде невысокого каменного дома
влачил свои бренные годы некий старец. По всей округе он слыл за колдуна [100] и
звездочета. Ходили слухи, что по профессии старец астролог и по каким-то странным
чертежам, планетам и книгам может предсказывать судьбы людей. Однако редко кто из
страждущих решался прийти к нему в дом за помощью и советом.
На вид колдун был сух, жилист, сутул, с задумчивым и холодным взглядом из-под густых
темных бровей. С утра до ночи он по обыкновению своему сидел в небольшой убогой
каморке в мягком продавленном кресле за столом, сплошь заваленном чертежами,
книгами, рукописями. Кутаясь в черный плед, он производил сложные математические
расчеты.
Однажды вечером в дверь громко постучали, и она тут же широко распахнулась. Старец
оторвался от своих привычных занятий, с удивлением глянул на незваного гостя,
нагрянувшего в столь поздний ча
...Закладка в соц.сетях
