Жанр: Мемуары
Денис давыдов
... лазутчик. Вы вовсе не крестьянин, за которого себя выдаете.
Вы казак, партизан. А мы сурово караем лазутчиков!
Бараге-Дильер вновь лихорадочно позвонил в колокольчик:
- Куда же провалился этот шут Армантье?
- Его ищут, генерал.
- Вечно у него какие-то фокусы! Ординарец пожал плечами.
- Как он смел уйти, не доложив мне? Ординарец молча опустил голову.
Бараге-Дильер в гневе забарабанил пальцами по столу и процедил сквозь зубы самому
себе: "Мне ясна картина. Сколько можно еще церемониться с этим отъявленным
негодяем?"
- Сего лазутчика отведите к Досталю. Да еще вручите ему вот эту бумагу за моей
подписью! - приказал генерал ординарцу.
И Назарова тотчас же повели и передали из рук в руки [177] высокому носатому офицеру.
Офицер, по-птичьи склонив голову, снисходительно выслушал слова юного ординарца,
прочел послание генерала и отпустил юношу, не проронив ни слова.
К Назарову подошли караульные, явился и Жан Ризо. Жестом офицер приказал ему
следовать вперед.
Пленник едва передвигал ноги, он никак не мог уразуметь, что вскорости, через какиенибудь
сотню-другую шагов, оборвется его молодая жизнь. Два солдата шли впереди него,
два сзади, а Ризо сбоку. Назарова повели к оврагу. Возле сухой одинокой сосны, где
обычно привязывают коней, офицер остановился. Караульные взяли лопаты и нехотя
принялись рыть яму.
"Вот и конец, - словно иглой, кольнуло сердце партизана. - Неужто все в этой жизни
омерзительно просто?" Горестным прощальным взглядом он окинул ближний лес,
темнеющее вдали село, где в барской усадьбе с нетерпением поджидали его возвращения
казаки, белеющую на холме церковь. Словно под волшебной магией, его глаза
затуманились, и сквозь зыбкую пелену пред ним предстало морщинистое лицо седовласой
матери, склонившейся в углу избы под образами.
И вдруг за спиной приговоренного к расстрелу Назарова издалека послышался тревожный
окрик. Караульные вздохнули с облегчением и воткнули лопаты в землю. К ним спешил,
размахивая руками и тяжело дыша, какой-то человек.
- Какого дьявола сюда несет? - недовольно проворчал, оглянувшись назад, Жан Ризо.
Запыхавшийся посланец что-то горячо прошептал ему на ухо по-французски.
- Отставить! - с досадой махнул рукой Ризо. - Отсрочка! Уж я-то знаю
непредсказуемый нрав нашего генерала.
Назарова, к великому его удивлению, повернули назад. Ему приказали следовать обратно:
по всей видимости, Бара-ге-Дильер за это время успел сменить гнев на милость.
И тут внезапно с разных сторон над головами французов один за другим прогремели
выстрелы. Караульные, словно подкошенные, упали на землю. А растерявшийся с
перепугу [178] Ризо был оглушен ударом в затылок. Его мгновенно скрутил дюжий казак.
Положение круто переменилось: теперь французы оказались в окружении партизан.
Караульные имели весьма жалкий вид, стоя с поднятыми кверху руками.
Еще больший страх охватил французов, когда их привели в барский дом. Там они
предстали пред вожаком партизан Денисом Давыдовым, за голову которого им было
обещано богатое вознаграждение.
- Выкладывай, Николай, каким образом французы пленили тебя? - спросил партизана
Давыдов.
И Николай в подробностях рассказал все, что с ним произошло поутру на опушке и на
допросе в штабе губернатора Смоленска Бараге-Дильера.
- Так-то, - согласно кивнул ему вожак партизан. - А ведь мы, Николай, не дремали,
пока ты "гостил у губернатора". Мы приготовили для тебя сюрприз. Адъютант БарагеДильера
штаб-офицер Виктор Армантье со вчерашнего вечера находится у нас. И
поджидает тебя!
- Не может быть?! - несказанно поразился Назаров.
- Введите француза! - приказал Давыдов.
Дверь в комнату распахнулась, и на ее середину быстро вышел стройный, щеголевато
одетый офицер с пышными, слегка вьющимися волосами и рыжими тараканьими усами
вразлет, в сопровождении двух солдат.
- Ну как, господин Армантье? Вы узнаете этого подлого лазутчика, которому удалось
бежать из плена после беседы с вами при Бородине? - строго спросил щеголя Давыдов
по-французски.
Николай вновь оробел: пред ним стоял Армантье. Из-под самого носа этого офицера ему
удалось недавно чудом бежать.
- Что-то не при-пом-ню, - растягивая по слогам каждое слово, отвечал Армантье,
служивший адъютантом у грозного генерала.
- Гляньте-ка на меня хорошенько, - воспрянувши духом, молвил партизан. - Помните,
чем закончилась та страшная битва? Я был ранен в ногу, а вы милосердно распорядились
прислать ко мне доктора. Доктор перевязал мне [179] рану, дал испить из фляги глоток
рому для бодрости и опекал нас, калек, еще сутки... А ночью, отпросившись у патруля по
нужде, я нырнул во тьму и бежал к своим. Вы говорили со мной последним...
- Возможно, - медленно проронил Армантье. - Вполне возможно, и был такой эпизод
при Бородине. Но, поверьте мне на слово, в то тяжелое время я бьш до глубины души
потрясен сражением, я ни за что на свете не опознал бы вас при генерале. С раннего
детства у меня случались провалы в памяти. Зато до конца своих дней я не забуду скупую
слезу русского офицера, скончавшегося прямо на моих руках от ранения в грудь. Глаза его
были печальны и черны, как вишни. А вдоль щеки змеился рубец от давнего сабельного
удара. Словом, если вы мне не верите,- печально развел руками Армантье, глядя в глаза
Давыдову, - я готов разделить тяжкую участь вашего партизана.
- Хорошенько запомните, адъютант Армантье, - как бы взвешивая на весах каждое
слово, произнес Давыдов, - партизаны вовсе не изверги, каковыми их представляет себе
ваш генерал. Партизаны мстят врагу за грабежи, насилие и вероломное вторжение на
нашу священную землю. Но мы христиане, и души у нас сердобольные. Мы умеем платить
добром за добро. А теперь поклонитесь нашему казаку. Он дважды попадал в плен и
дважды бьш на вершок от смерти. Армантье низко склонил голову перед Николаем.
- После Бородина вы не унизились до мести и оказались на высоте. Облегчали страдания
наших искалеченных солдат. За это я дарую вам свободу!
- Право, не знаю, как благодарить вас, - растроганно произнес француз.
- Под утро партизаны отведут вас в безопасное место. А вашего соратника Жана Ризо мы
допросим по всей строгости. Да, вот вам мой совет на прощанье! Непременно передайте
Бараге-Дильеру: пусть его люди не грабят наши селения, не истязают крестьян и не
попадаются на нашем пути. Прощайте!
Спустя две недели после освобождения Армантье Бонапарт выразил свое
неудовлетворение нерешительными действиями [180] губернатора Смоленска. БарагеДильер
был извещен о движении русских войск, но не сумел мобилизовать отряд для
отпора им и не очистил местность от постоянных набегов партизан. Разгневанный
император лишил небоеспособного генерала команды его и сослал в Берлин. Там он
должен был предстать перед судом.
Партизаны продолжали успешно действовать вдоль Смоленской дороги. Красноречивое
свидетельство тому - рапорт Давыдова, поданный на имя атамана Донского казачьего
войска Платова в конце сентября 1812 года: "От выступления моего из армии с отрядом,
мне вверенным... в месяц я успел взять в плен 1539 человек, положил на месте почти
вдвое неприятеля, отбил обозы, сжег и доставил начальству несколько палубов со
снарядами, фур с патронами, одеждою и разным продовольствием. Во всех сих успехах
особенно мне спомоществовал отряд Донского войска, коего об отличной отважности и
неусыпной деятельности я не могу умолчать перед вашим высокопревосходительством".
При этом он просил атамана войска Донского наградить особо отличившихся казаков и
гусар.
Платов вскорости ответил Денису Давыдову на его рапорт горячим, дружеским письмом.
Он от души радовался победным действиям партизан, а в конце послания сделал такую
приписку: "Бей и воюй, достойный Денис Васильевич, и умножай славу оружия
российского и своего собственного!"
Однако партизанская война проходила далеко не всегда так победоносно и гладко, как
может показаться на первый взгляд, случались отступления, бывали и поражения.
...Луга и опушку окутал зыбкий, сырой туман. В полутьме лошади в седлах покойно
жевали пожухлую, схваченную ночными морозцами траву. Партизаны расположились в
глухом овраге. Казаки и гусары точили сабли, грелись у огня, сушили мокрую одежду и
обувь.
Из ближней деревни прибежал встрепанный, оробевший мужик и сообщил дозорному:
- Недалече, версты за три отсюда, француз-лиходей ведет отряд пленных солдат в
Юренево. [181]
Давыдов со вниманием выслушал крестьянина и поинтересовался:
- Какова сила неприятеля?
- В охране около трех человек, - отвечал мужик. - Одних пленных французы заперли в
церкви, других разместили по избам.
- Благодарствую!
Давыдов похлопал мужика по плечу, велел его накормить, а сам призадумался: "Едва ли
подвернется другой такой случай, как нынче. Правда, люди устали, промерзли до костей.
Да и выдержат ли?! Нападать одним, без поддержки, слишком рискованно. А с другой
стороны, ежели отложить налет до другого часа, то можно и вовсе прозевать. Надо
выручать своих из беды!".
Затем Давыдов созвал партизан к костру и отдал приказ:
- Едем тихо! Коней ставим в надежное место, а сами врываемся в избы...
Казаки и гусары под прикрытием тумана спустились в лощину. А когда они скрытно
подобрались к Юреневу, транспорт неприятеля с пленными русскими солдатами снялся и
покидал ночлег. Телеги тянулись по дороге, а к селу подошли еще три батальона
французов, направлявшихся из Смоленска к Москве. Но обо всем этом вожак партизан
ничего не знал.
Тем временем шестьдесят партизан уже ворвались в село и вступили в бой. Их встретил
плотный заградительный огонь трех батальонов пехоты. Французы попрятались в избах и
палили из окон по всей улице. Казакам пришлось спешно отходить к лесу. Там их ждало
подкрепление. Из шестидесяти человек пало и было тяжело ранено тринадцать.
Несмотря на потери, ротмистр Чеченский вновь атаковал французов. Однако неприятель
усилил огонь пуще прежнего. Много казаков полегло в том кровавом бою. И тогда
Давыдов приказал партизанам поджечь избы, где засели враги. Французы в ужасе начали
выбегать из укрытий.
Чеченский воспользовался паникой в рядах неприятеля и пленил двадцать рядовых и
одного капитана. Ночной налет на пылающее село складывался явно не в пользу партизан.
Не желая более рисковать людьми, Давыдов приказал немедля отступить. [182]
"В "малой войне" разведке надлежит зорко и неотлучно следить за продвижением войск
неприятеля", - не раз говаривал вожак партизан. После неудачи в Юреневе Денис
Васильевич сделал для себя вывод раз и навсегда: не горячиться с принятием тех или
иных решений, в особенности при действиях в тылу врага. "Десять раз отмерь, а один
отрежь!" - стало его неизменной партизанской заповедью.
Чтоб стремя не заговорило...
Усач. Умом, пером остер он, как француз,
Но саблею французам страшен:
Он не дает топтать врагам нежатых пашен
И, закрутив гусарский ус,
Вот потонул в густых лесах с отрядом -
И след простыл!..
Федор Глинка
Мы рождены не для прогулок по паркам и не для сидения на мягких диванных подушках.
Нашей священной миссией всегда были сражения за родную землю в бескрайних степях, в
лесах и болотах, под палящим солнцем и под проливным дождем. Нашим приютом чаще
всего были горящие костры и наспех построенные шалаши... Таков наш удел, таковым ему
оставаться и вовеки...
Матвей Платов, граф, атаман Донского казачьего войска
Оправившись после ран, гусар Николай Пегов вернулся в строй и начал уже забывать о
горестях Фридленда и о своем спасителе, если бы не случайная встреча с другом, казаком
Василием Азовским. Однако все по порядку. А дело было так... [183]
Проснулся гусар затемно у бивачного огня, тряхнул головой, стараясь прогнать остатки
дурного сна, глянул по сторонам. Вдали, на горизонте, разлились багровые полосы.
Вначале он не мог взять в толк: "Разве заря может быть такой? Да и не заря это вовсе!
Пожарище! Горит отчий край! Пылает Россия! Вот до чего мы доотступались..." В эти
минуты у Пегова сердце рвалось на части. А ведь ему многое уже пришлось испытать на
войне: участвовать в Морунгенской битве, в сражении при Эйлау, в жесточайшей сече у
Фридленда, где он находился на вершок от смерти. Хотя и там тоже были горечь
поражения, отступление и сознание собственного бессилия что-либо изменить. Однако
там бои велись на чужой стороне, и это круто меняло дело. Ныне иное, ныне
непрестанное тягостное отступление по родной земле, да еще на фоне этого зловещего
багрового зарева. И гусар понял: надо, надо мстить врагу!
На проселочной дороге возле леса Пегов повстречал друга, казака Василия Азовского,
обозревавшего местность, и несказанно обрадовался этой встрече.
- Ах, Николай, Николай! Разбросала нас война-лиходейка по разным сторонам, но
встретиться все ж таки довелось. Полюбуйся, как полыхает вдали, - сказал Азовский.
- Куда как хорошо! - грустно ответил Пегов.
- Вишь, как француз лютует...
От этих слов у гусара вконец испортилось настроение.
- Верно ли мне сказывали, что ты, Василий, подался в партизаны?
- Верно. Пристал недавно вместе с донцами генерала Карпова.
- Значит, вместе с Давыдовым?
- А как же! Денис Васильевич у нас голова. Он завсегда с нами. Да ты, Коля, знаешь? -
Азовский смолк и таинственно приложил палец к губам. - Мы сегодня в ночь того... в
секрет идем.
И у гусара словно камень упал от сердца, он поделился с другом своим заветным
желанием участвовать вместе с ним в налете. Азовский согласно кивнул в ответ и
посоветовал ему просить разрешения у эскадронного командира. И [184] Пегов ушел. На
пути к эскадрону он видел, как партизаны возились у коновязи, чинили седла, курили...
Пегов сбавил шаги и поразился: уж больно трогательно седовласый казак беседовал с
собакой:
- Цыц, ты, подлая! Ни Боже мой! Я тебя сей момент на цепь. Мы ночью того, в секрет.
Ты ж, дура, не утерпишь, гавкнешь! А франц хитер, он лая не любит... - увещевал
четвероногого друга степенный казак.
Эскадронный командир Федоров, которому Пегов заявил о своем намерении принять
участие в ночном налете, тут же принялся его отговаривать:
- Погоди немного, Николай. Не кипятись! Ведь ты еще не окреп, не все раны зажили...
- Заживут в бою!
Командир живо представил ему картину столь рискованного предприятия. Но
перечисление опасностей еще более раззадорило Пегова. И тут Федоров стал доказывать
ему незаконность с военной точки зрения стихийного казацкого способа ведения войны.
Даже протянул с горечью: "регулярным войска заниматься подобным "промыслом"
неприлично".
- Не-при-лич-но, господин ротмистр! - горячо возразил Пегов. - А что прилично? -
Тут он повернулся в сторону зарева и указал на него рукой. - Да разве военная наука сие
одобряет?
- Партизанить - значит злоупотреблять законами войны! - твердо стоял на своем
ротмистр.
- Законы войны! Война имеет свои законы - палить села и города, убивать и лишать
крова детей и старцев! - вошел в раж гусар. - Да разве сама война не есть нарушение
всех на свете законов!
Тут ротмистр Федоров молча потупил взгляд. Он смекнул, что дальнейшие уговоры
бесполезны и смилостивился.
- Хорошо, Пегов! Только чтоб завтра в полдень быть в эскадроне. Ну с Богом!
- С Богом! - несказанно обрадовался гусар. Азовский тем временем доложил вожаку о
своем друге и получил от него дозволение на участие Пегова в налете.
- Под твою личную ответственность, - строго наказал Давыдов. - Чтоб потом не
роптал! [185]
Азовский уведомил Пегова: "Партизаны действуют большей частью в рассыпном строю.
Иной раз случается и "рассыпное отступление" при столкновении с грозным
противником. Словом, по первому сигналу вожака отряд рассыпается по полю. Партизаны
во весь опор скачут кто куда, лишь бы поскорее уйти от преследования. Однако каждый,
миновав несколько верст, должен пробраться незамеченным к означенному сборному
пункту".
В потемках партизаны перешли реку вброд. Впереди скакал Давыдов, пригнувшись к шее
гнедого коня и сидя глубоко в седле. Пегов видел перед собой теперь совершенно иного
Давыдова. В темноте вожак партизан казался солиднее. Ловкий в движениях, с сильными
руками, в шапке курчавых волос. Голова поднята, взор устремлен вперед.
Пегов глянул на партизан. Они были подтянуты, напряжены. Только пожилой сухощавый
казак Чугреев, что так трогательно говорил с собакой, которого все здесь величали
"батькой", строго поглядывал из-под седых бровей на молодых партизан да на Пегова,
допущенного в налет впервые.
Чугреев следил за тем, ровно ли скачут под казаками кони, не зарывается ли который в
пути, не звенят ли стремена.
...Час-другой пария провела в седле. Партизаны то лесом проскачут, то в глухую балку
нырнут, то по узкой витой тропе цепью протянутся.
Зарево пожара все ближе, а тьма все гуще. В пути никто не проронил ни слова.
Давыдов первым пришпорил коня.
- Ухо востро, братцы! - распорядился он. - Подобрать поводья. Сабли к седлу, чтоб
звуку не было. Друг с дружкой не сближаться, чтоб стремя не заговорило... Глядеть в оба!
- Слушаюсь! - ответил за всех Чугреев.
Давыдов разделил партизан на три взвода: одних оставил при себе, других отдал под
надзор Степану Храповицкому. Ну а прочих - Чеченскому.
Пегов, Азовский и Чугреев остались при вожаке партизан.
Взводу Чеченского с казаками приказано было заходить [186] с правого боку;
Храповицкому со своими людьми - с левого. Сам же Денис Васильевич шел прямо, во
фронт.
Партизаны скакали лесной тропой, в струнку, поводья подобраны. Впереди вилось на
ветру пламя: догорала спаленная французами деревенька Матвеевка.
Давыдов легко спрыгнул с коня. Передав поводья Федьке Шухову, он подозвал к себе
Кузьму Жолудя и Чугреева.
- Пойдете в разведку! - последовал приказ.
Ночь выдалась тихая, правда, издалека доносились порой какие-то странные звуки: то ли
лай собаки, то ли плач ребенка, то ли крик совы...
Пегов взглянул на небо. Ясные прежде звезды начинали бледнеть и мигать - близился
рассвет. И вдруг будто зазвенел колокольчик, зазвенел тонко, надрывно. Нет, это не
колокольчик, а таинственные звуки и шорохи уходящей ночи: они рождались не то на
реке, не то в небе, не то на земле... и так же незаметно смолкали.
Конь Пегова навострил уши, нервно вздрогнул всем телом: какой-то серый клубок
запыхтел у него под копытами и, шурша палым листом, покатился в сторону. Конь не
вытерпел, всхрапнул и встал на дыбы... Оказалось, это пробежал полуночник-еж. Гусар
спрыгнул наземь и с трудом успокоил норовистого коня.
Давыдов переговорил о чем-то с вернувшимися из разведки казаками, подошел к
партизанам:
- Французы спят как убитые. Даже дозорные. Ворвемся скопом и как мокрым рядном их
накроем. На конь!
Вожак партизан скакал впереди. Пегов, обнажив саблю, едва поспевал за ним. В горячке
налета гусару запомнились топот копыт, ржанье коней да звон стремян, а еще - крики
сонных французов, стоны и чей-то глухой рев. Сабля гусара ударила в чье-то упругое тело,
он с трудом выдернул ее и повернул коня. Началась погоня за растерянным, застигнутым
врасплох неприятелем под победное "Ура-а-а!", гремевшее с разных сторон.
Конь Пегова вихрем пронесся меж фурами. Ударом сабли гусар сразил на скаку
французского офицера. В ту же минуту он услыхал за спиной знакомый басок Василия
Азовского: [187]
- Ай да Николай!
Невдалеке Пегов узрел "батьку" Чугреева на взмыленном, брызжущем пеной коне. На
скаку он придерживал впереди себя смертельно раненного казака, окровавленная голова
которого безжизненно свесилась вниз.
Неожиданно "батька" повернулся к Пегову и крикнул:
- Назад, ваше благородие! Кончено дело!
Партизаны держали путь к лесной стоянке: погромыхивали отбитые у неприятеля фуры с
награбленной у крестьян провизией. А позади фур плелись связанные веревками пленные
французы в синих и зеленых мундирах.
Николай дышал тяжело. По-настоящему он пришел в себя, когда туман рассеялся и
немного развиднелось.
Азовский громко, заливисто смеялся, указывая Давыдову на Пегова:
- Истинно гусар, Николай!". Чертом дрался! А теперь, видать, сник, - скаля белые зубы,
казак похлопал друга по плечу.
Холодное, предзимнее солнце позолотило сухой поредевший березняк. Давыдов восседал
на гнедом красавце-коне. Конь нетерпеливо рыл копытами землю. Словно шелк,
лоснилась его шерсть. Несмотря на жестокую сечу, конь выглядел исправно. Грива
приглажена. Копыта подмазаны. Черные навыкате глаза, шоколадный корпус, небольшая
узколобая голова и кроваво-красные ноздри придавали ему боевой вид. Конь был под
стать бравому седоку.
Давыдов радовался успеху налета и, поглаживая усы, силился вспомнить: где же
доводилось ему встречать прежде этого гусара?
Меж тем Пегов стоял, опустив голову. Гусар оробел от похвалы Азовского. Он хотел
горячо поблагодарить своего храброго спасителя и попрощаться как подобает с верным
другом Василием Азовским, но по-прежнему не мог двинуться с места и замер будто
вкопанный, не промолвив ни слова. Партизаны тем часом спустились в низину и
скрылись из глаз. [188]
Геройский полувзвод
...И мчится тайною тропой
Воспрянувший с долины битвы
Наездников веселый рой
На отдаленные ловитвы...
Начальник, в бурке на плечах,
В косматой шапке кабардинской,
Горит в передовых рядах
Особой яростью воинской.
Денис Давыдов
Зима в двенадцатом году рано проявила свои норов. Похолодало уже в октябре.
Проселочная дорога к лесу подсохла и смерзлась. Студеный ветер донес легкий посвист
дозорного, сидящего в белом халате на заснеженной сосне.
Давыдов погасил трубку и велел всем быть начеку.
Вскоре явился связной, бойкий вихрастый паренек из местных крестьян, с усмешкой
донес:
- По тропе идет зоритель с ружьем. Впереди его бежит собака. Сразу видать - охотник.
Мундир на нем расписной.
Давыдов приказал казакам седлать коней и пленить француза
Партизаны тотчас же поскакали опушкой, увидели офицера и окружили его. К великому
их удивлению, француз даже не попытался защищаться, а лишь нахмурился и безнадежно
махнул рукой.
Казаки отобрали у него ружье и привели к командиру.
Денис Васильевич допросил пленного:
- Кто вы и как попали сюда? Француз, заикаясь от волнения, отвечал:
- Я полковник 4-го Иллирийского полка Гётальс. Страстный охотник по дичи.
- Вижу, страстный, - согласно кивнул Давыдов, указав на ягдташ. - А что в сумке?
- Тетерев, - прохрипел француз, кутаясь в теплый шарф. Он раскрыл ягдташ и вынул
оттуда краснобровую черную [189] птицу с лирообразным хвостом и белоснежной
выпушкой.
- Где же ваш батальон, полковник? - строго спросил вожак партизан. - Неужто вы
бросили солдат своих?
- Солдат не бросал. - Француз опустил глаза и печально качнул головой. - Правда,
батальон мой вконец расстроен. Он не спеша движется для формирования в Смоленск.
Воспользовавшись задержкой голодных солдат своих, я крикнул собаку и решил
поохотиться.
- И поохотились на славу. - Давыдов хитро улыбнулся. - С полем, полковник!
Признаться, я и сам люблю охоту!
- Покорнейше благодарю, - промычал в ответ француз. - Начало охоты удалось, но
такого конца я не ожидал...
При последних словах полковник, будто пробудясь от кошмарного сна, начал большими
шагами ходить взад и вперед. Наткнулся на легавого пса, прихваченного им по случаю в
опустевшей барской усадьбе. А пес меж тем преспокойно растянулся на казачьей бурке.
Полковник схватился руками за голову и, подобно трагедийному актеру, воскликнул:
- Ах, эта ужасная, пагубная страсть!
Партизаны дружно рассмеялись, хотя и не поняли слов взволнованного и растерянного
француза.
Здоровенный бородатый казак тем временен взял с земли тетерева, водрузил его на пику и
поднял над головой, а молоденький Федька Шухов приложил ружье к плечу и стал
целиться в краснобрового лесного петуха. По Давыдов нахмурил брови и строго приказал:
- Убрать птицу! Прекратить комедию! Полковника увести! Вскоре дозорный снова подал
сигнал тревоги - впереди показался неприятель.
Наступила решающая минута...
Партизаны сели на коней, отъехали в сторону и затаились.
Французы шли понуря головы, кутались в платки и шарфы.
Как только батальон приблизился, Давыдов подал команду: "В сабли!"
Нападение оказалось столь неожиданным и на таком коротком расстоянии, что со
стороны французов раздалось лишь несколько лихорадочных выстрелов.
Поверженный батальон был обезоружен партизанами. В [190] плен сдались два офицера и
около двухсот солдат. Лишь десятку "счастливцев" удалось скрыться в чаще заснеженного
бора, однако там их ожидали морозы и голод.
Давыдов построил батальон в колонну во главе с незадачливым командиром. Партизаны в
шутку окрестили его "французским тетеревом". В пути нервы окончательно расшатались
у полковника Гётальса, он не раз останавливался, хватался руками за голову и повторял:
"Ах, эта ужасная, пагубная страсть!" Под конвоем пленных доставили в село Покровское,
а затем переправили в Юхнов.
Кроме храбрости, лихости да смекалки была у Давыдова особая черта: как никто иной
умел он отличить в бою достойного.
Как-то велел Денис Васильевич позвать удалого и сметливого урядника Крючкова.
Шепнул ему два слова на ухо, а через полчаса по приказу командира урядник во главе
казачьего разъезда уже скакал к селу Лаптеву. Там расположились французы.
Вблизи села партизаны остановились. Крючков приказал всем достать пистолеты.
"Чудно! - удивился казачок Федька Шухов. - Никак, с пистолетом на супостата
вздумал?" - и слегка задержал руку на кобуре.
Крючков приметил его нерешительность и спросил:
- Ты, браток, на перепелов охотился?
- Бывало. А шо?
Трах-ба-бах! Трах-ба-бах! - Казаки один за другим выстрелили в воздух и двинулись в
обход села.
Федька видел, как из домов выбегают французы, строятся в колонну и выходят из
Лаптева.
"Ловко мы их выкурили! - смекнул казак. - Пошутко-вали - трах-ба-бах! А француз,
видно, подумал: казаки наступают - и решил, не принимая боя, отойти. То-то будет ему
на орехи. Впереди-то наш взвод Чеченского..." [191]
Враг клюнул на партизанскую "удочку" и отступил, но сломить его оказалось не так-то
просто. Французы защищались отважно.
Вскорости к взводу Чеченского пришла подмога - Крючков с казаками, обойдя Лаптево,
с ходу вступил в бой.
Молоденький Федька Шухов, приметив
...Закладка в соц.сетях
