Жанр: Мемуары
Денис давыдов
... знаете, дело не в числе, а в
молодечестве. Отомстим, соколики, недругам за разбой да за Русь-матушку!
- Позволь, Денис Васильевич! - обратился к Давыдову майор Храповицкий. Он был
чуть менее среднего роста, крепок, смугл лицом, волосом черен, борода клином.
- Говори, Степан Семенович!
- Раз уж желательно вам задать басурманам крепкого жару-пару, так не худо бы отведать
им нашей русской баньки.
Давыдов имел привычку выслушивать партизан перед налетом всех до единого, а тут, зная
Храповицкого как сметливого офицера, спросил напрямую:
- Сказывай, как, по-твоему, лучше угостить недруга банькой?
- А вот так, Денис Васильевич! Французы, значит, почивают сейчас в Никольском и
видят райские сны. Спереди у них лес, как доложила разведка, а позади река. Надобно
немедля прискакать в тот лес да и запалить его. Ветер гулевой да свирепый - наш давний
пособник. Раздует огонь на славу. Как только пожар разбушуется, наши молодцы займут
позицию в засаде у реки. Когда неприятель спросонья [207] возьмет беду в толк,
всполошится да побежит, в тот миг мы и обрушимся на него. Ни один грабитель не
должен уйти: кто пардону попросит, кто рухнет под пулями да штыками, а кто
поджарится на костре не хуже рождественского порося.
- Рождественского порося! - Давыдов усмехнулся в усы, перекинулся несколькими
словами с Федотовым и обратился к Храповицкому: - Дело, Степан Семенович,
говоришь. Задумка твоя недурна. Попытать можно. Ну а теперь, сам знаешь, в ночи у нас
каждая минута на вес золота. Забирай-ка с собой полсотни казаков да мужика в
провожатые - ив лес. А я с гусарами да пехотой буду поджидать супостата у реки. Как
завидим огонь - будем начеку! Ну, ну, уж это мое дело, а ты свое исполняй. Успешно
распалится твоя "банька", положись на меня!
- Гусары, пехота, за мною! К реке! - приказал Давыдов. - Проводник впереди!
Храповицкий прискакал с казаками к лесу и распорядился:
- Братцы! Собирайте-ка живо валежник! Да поболее!
Партизаны рассыпались вдоль опушки и стали носить охапками сушняк. Подполковник
велел разложить в нескольких местах кучи хвороста и присыпать их сверху порохом.
Тем часом Давыдов со своей партией стороной обошел спящего неприятеля, по зыбкому
мосту благополучно миновал реку и занял оборону по берегу. Партизаны разобрали мост
и попрятались в зарослях камыша.
В небе начали сгущаться тучи: вот-вот запуржит. Когда костры поднялись выше роста
человеческого, Храповицкий приказал:
- Зажигай!
Подложенные к сушняку горящие фитили запылали, а вслед за ними воспламенился и
затрещал хворост. Буйный ветер взвихрил пламя и рассыпал в ночи искрами. Огонь
перекинулся на смолистые стволы сосен да елей - и занялась, полыхнула, охваченная
страшным пожарищем, хвойная чаща. Шип, треск, вой. Полнеба в дыму. Переполошились
вороны, закружили с криками в дымном воздухе.
Прежде, завидя лесной пожар, крестьяне окрестных сел ударили бы в колокола, кликнули
бы сход, затужили бы о [208] великой беде-погибели и кинулись бы всем скопом к реке.
Принялись ведрами да ушатами тушить пламя. Теперь же с боевым задором поглядывали
партизаны на страшное дело рук своих, приговаривая:
- Вишь, как шибко забрало! Ну-ка, мусье-грабитель, спытай-ка вволю нашей парной
баньки!
Меж тем в логове неприятеля поднялась тревога. Сонные, полуодетые, вскакивали
французы с лежанок, судорожно хватались за оружие.
Раздались во тьме команды унтер-офицеров. Но их грозные слова не произвели должного
воздействия на перепуганных до смерти солдат. Солдаты начали метаться по сторонам,
крича: "Спасайтесь!"
Огненный смерч окутал низину густыми, черными, как вороново крыло, облаками дыма,
все сметая на пути своем, оставляя лишь выворотни да головни, пепел да золу.
Солдаты сбились в кучу, слушая последние наставления офицеров. Затем бросились к
коням и без разбора оседлали первых же попавшихся под руки. Возы с награбленным
добром остались на месте. Никто в те роковые минуты не помышлял о добыче!
Дым становился все гуще, удушливее. И вот среди объятых ужасом людей раздался
повелительный крик офицера: "К реке!"
Пешие и конные фуражиры бросились за офицером, который, поднимая фонтаны брызг,
первым вбежал в ледяную воду. На счастье французов, ширина ее оказалась невелика -
впереди маячил спасительный берег. Проплыв несколько саженей, фуражиры стали
карабкаться на него. И тут Давыдов отдал приказ: "Огонь!"
Из камыша грянули для острастки поверх вражеских голов ружейные выстрелы. Сполна
испытав русской "баньки" с ледяной купелью, продрогшие горе-завоеватели один за
другим подняли руки вверх.
Объезжая на коне пленных французов, Денис Васильевич подозвал Храповицкого:
- Спасибо, Степан Семенович, за русскую баньку! - Командир обнял друга. - Помяни
слово, выхлопочу тебе у [209] Светлейшего достойную награду! А теперь, соколики,
построите да пересчитайте-ка зорителей всех до единого. Офицеров ведите ко мне на
допрос. А остальных под конвоем - в Юхнов!
Пленный офицер, прихрамывая, подошел к Давыдову и представился:
- Поручик Вестфальского гусарского полка Тилинг! С кем честь имею?
- Чести уже не имеете, - ответил ему Денис Васильевич по-французски. - Скоро
предстанете на допросе в качестве пленного. Пред вами подполковник Давыдов.
- Подполковник?! В этаком странном наряде? Подполковник - воинское звание в
регулярных войсках. А тут... какая-то толпа...
- Пред вами, поручик, не толпа, а партизаны и их командир, подполковник Давыдов.
- Боже мой, какой позор! - воздел руки к небу Тилинг. - Оказаться в плену - у кого?
У лесных грабителей!
- Грабителей?! - разгневался Давыдов. - Ну-ка, ну-ка, поясните толком, поручик?!
- Конечно, я понимаю, вы - победители, я бесправен. Часы, деньги, драгоценности -
вот мое достояние. Я все готов отдать казакам. Но только не это! Они отобрали кольцо
моей любимой Анет! - он поиграл пальцем, который прежде украшало кольцо. -
Анет - божество, она будет любить меня всю жизнь. Кольцо - единственная память о
ней...
- Что вы такое говорите, поручик? - Чувства узника горячо отозвались в душе
Давыдова. - Я переговорю с казаками и постараюсь удовлетворить вашу просьбу. Даю
вам слово! [210]
- Я воевал честно против русской армии. Меня ранили в бою! Но этот ночной погром...
- Не волнуйтесь, поручик! Никто вас убивать не собирается... Мы дорожим своей
честью! Отправим вас нынче же на надежную стоянку. Там и будете пребывать в плену...
- Но войска императора в Москве?
- Слышали ли вы, Тилинг, такую пословицу: "Не кажи гоп, пока не перепрыгнешь..."
Прощайте!
На другой же день Давыдов переговорил с казаками, пленившими Тилинга. Нашлось не
только кольцо любимой женщины француза, но и ее портрет и письма. Вожак партизан
немедленно приказал отослать их поручику в Юхнов вместе с запиской, которую написал
собственноручно:
"Примите, государь мой, вещи, столь для вас драгоценные. Пусть они,
напоминая о милом предмете, вместе с тем докажут вам, что храбрость и
добродетель так же уважаемы в России, как и в других землях.
Денис Давыдов, партизан".
К вышесказанному остается добавить, что сей Тилинг жил до 1814 года в Орле. Он всегда
с благодарностью и удивлением вспоминал о сем злосчастном приключении в ночи.
Только в одном Тилинг был непреклонен: так и не мог он признать отряд дерзких
партизан за воинскую часть... Уж больно коварна оказалась для него "русская банька с
ледяной купелью"!
Вскорости Давыдов получил письмо от Калужского гражданского губернатора. "Все
свершилось! - сообщал губернатор. - Москва не наша, она горит! Я... из Подольска, от
Светлейшего имею уверение, что он, прикрывая Калужскую дорогу, будет действовать на
Смоленскую. Ты не шути, любезный Денис Васильевич, твоя обязанность велика!
Прикрывай Юхнов и тем спасешь середину нашей губернии, но не залетай далеко, а
держись Медыни и Мосальска, мне бы хотелось, чтобы ты действовал таким образом,
чтобы не навлечь на себя неприятеля".
Однако Денис Васильевич действовал со своим летучим отрядом сообразно
обстоятельствам: заставляя грозного врага отступать с занимаемых позиций, а порой
круто менять намеченные планы. [211]
Пленение корпуса Ожеро
Друзья, залетные гусары!
Шумит военная гроза!
Готовьте меткие удары;
Посмотрим смерти мы в глаза!
Федор Глинка
Двухтысячный корпус генерала Ожеро расположился меж Ельней и Смоленском, в селе
Ляхово. И Давыдов решил провести дерзкую боевую операцию: объединить партизанские
отряды под командованием Сеславина и Фигнера и действовать сообща.
Денис Васильевич позвал Сеславина и Фигнера на совет в себе Дубовищи, подробно
изложил им свой план захвата корпуса неприятеля. Обсудив в деталях предстоящее
сражение, Сеславин и Фигнер поддержали своего соратника. Все пришли к
единодушному выводу: объединенные партии представляют теперь грозную силу для
неприятеля. Но людей под ружьем все же мало, немногим более тысячи двухсот человек.
Для страховки операции решено было позвать отряд Орлова-Денисова.
В ту же ночь корпус Ожеро был окружен.
Едва забрезжил рассвет, как началось сражение. Жаркие схватки сменялись одна другой.
Давыдов действовал на Смоленской дороге. Партизаны преграждали отступление Ожеро
к селу Долгомостью: там стояла резервная колонна французов.
Неприятель вел отчаянную стрельбу.
В разгар боя ротмистр Чеченский обратился к Давыдову:
- Что прикажете делать, Денис Васильевич? Враг не сдается!
- Жги! - приказал командир.
Казаки с горящими факелами поскакали к ближним избам и на глазах у неприятеля
подожгли их. Ляхово занялось огнем. Однако стрельба продолжалась...
Вестовой генерала Орлова-Денисова сообщил, что двухтысячная [212] колонна французов
вышла из Долгомостья и намеревается нанести удар в тыл партизанам. И тут на выручку
пришли пушкари. Появилась артиллерийская упряжка. Партизаны сноровисто развернули
пушку, вложили в дуло картечный заряд.
- Огонь! - подал команду офицер.
Прогремел выстрел. За ним второй, третий... Французы попятились назад. Да не тут-то
было. Сбоку их встретили пули пеших казаков Сеславина, подоспевших, как говорится, в
самый раз.
- Огонь! - кричал артиллерист в разгар боя. - Огонь! Знай наших!
Пушка ожила, окуталась дымом. Картечь то и дело поднимала снежные вихри в стане
дрогнувшего врага.
Меж тем со стороны большака к селу шло подкрепление - отряд некогда несокрупшмой
старой наполеоновской гвардии. В высоких медвежьих шапках, в полушубках, опоясанных
белыми ремнями, с красными султанами, французы кумачом полыхали средь
белоснежного поля.
Смелой и неожиданной для французов явилась атака ах-тырских гусар под командой
Давыдова. Гусары на рысях вклинились с тыла, смяли и рассеяли пехоту неприятеля.
Французы отступили и скрылись в лесу.
Смеркалось. Ляхово пылало. Звучал набат. Небо почернело от дыма. Французы метались
из стороны в сторону, пытаясь вырваться из окружения.
Корпус Ожеро понес большие потери. Здраво оценив обстановку, генерал приказал:
"Выкинуть белый флаг!"
Разом смолкла артиллерия. Забили барабаны. Отделившись от стрелковой линии, к Ожеро
парламентером для переговоров поскакал на белом коне командир партизанского отряда
Александр Фигнер. Он заявил решительно:
- Сдавайтесь, генерал! Вас держат в кольце пятнадцать тысяч солдат. При малейшем
сопротивлении корпус ваш будет сметен!
В отчаянии Ожеро без колебаний принял все условия парламентера.
Сражение у Ляхова окончилось победой. В плен сдалось две [213] тысячи рядовых и
шестьдесят офицеров во главе с генералом. Далее отряд Давыдова вел поиск между
Ельнинской и Мстиславской дорогами, подвигаясь к Смоленску. В пути Денису
Васильевичу довелось еще раз повстречаться с Фигнером.
- Наслышан я, любезный Денис Васильевич, что вчера ночью пленил ты порядочное
число французов? - войдя в избу, обратился к Давыдову Фигнер.
- Было дело, - кивнул в ответ Давыдов. - Ас чем ты-то пожаловал, Александр
Самойлович?
- С просьбой к тебе. Дозволь, Денис Васильевич, растерзать плененных тобою недругов
моим еще ненатравленным казакам.
Тяжко вздохнув, Давыдов опустил голову. Его до глубины души поразила столь
неожиданная просьба - растерзать беззащитных людей... Он пристально глянул на своего
боевого соратника: правильные черты лица и добродушное выражение глаз Фигнера,
казалось, совершенно не вязались с его словами. Денис Васильевич вспомнил, что
недавно слышал от кого-то, будто Фигнер жестоко пытал и расстреливал пленных
поляков.
- Смилуйся, Александр Самойлович, не выводи меня из заблуждения, - возразил ему
Давыдов. - Оставь мне право думать, что героизм и великодушие есть душа твоих боевых
дарований. Без них, по моему суждению, подвиги мертвы. Я желал бы, чтобы у нас было
поболее добросердечных солдат, а тем паче офицеров.
- Неужто ты не расстреливаешь? - нахмурился Фигнер.
- Да, я расстреливаю. Недавно приказал я порешить изменника Родины, который
умудрился даже служить в армии Бонапарта.
- И ты никогда не расстреливал пленных?
- Боже меня сохрани! Никогда и нигде не уподоблялся я извергам. Вели сей же час
спросить либо тайком разузнать о сем варварстве моих казаков.
- Ну так невелика беда. Походим вместе, - предложил Фигнер. - Смею надеяться, ты
быстро расстанешься с предрассудками. [214] - Ежели честь солдатская и сострадание к
несчастью поверженных в бою суть предрассудки, - резко парировал Давыдов, - то я с
ними умру. Я предпочитаю их твоему рассудку. Запомни раз и навсегда, Александр
Самойлович, я глубоко презираю убийство по расчету либо по склонности к разрушению
и жестокости.
Соратники замолчали.
Закурив трубку, Денис Васильевич попрощался с Фигнером и вышел из избы, якобы для
отдачи приказов. Он велел партизанам немедля удвоить стражу при узниках, а уряднику
Крючкову поручил лично нести за ними особый надзор. Засим Давыдов поспешил
отправить пленных французских офицеров для дачи показаний в главную квартиру.
В своих воспоминаниях Денис Васильевич писал, что Сес-лавина он ставил несравненно
выше Фигнера и как воина, и как человека. Наряду с безграничной храбростью Фигнера
Сеславин воплощал в себе "строжайшую нравственность и изящное благородство чувств и
мыслей".
Ключи от старого Кремля
Напрасно ждал Наполеон,
Последним счастьем упоенный,
Москвы коленопреклоненной
С ключами старого Кремля:
Нет, не пошла Москва моя
К нему с повинной головою.
А. С. Пушкин
Доблестные и сокрушительные действия партизан радовали Кутузова. Восхищаясь
размахом "малой войны", фельдмаршал отдал приказ: "Направить Давыдову 500 казаков с
Дона".
С надеждой и гордостью глядел Денис Васильевич на бравых донцов, подоспевших в
самый раз. Теперь под его началом образовалась значительная команда - более
восьмисот [215] человек. С нею можно было дать достойный отпор гарнизону карателей
из Вязьмы. Более трех недель каратели безуспешно преследовали партизан.
По дороге к городу Красному Давыдов повстречал части русской армии под
командованием своего боевого друга генерала Раевского. Раевский поздравил его с
блестящей победой над французами у Ляхова и пленением Ожеро.
Узнав об успехе совместных действий партизан и о разгроме корпуса Ожеро, Кутузов
собственноручно написал на донесении: "Победа сия тем более знаменита, что в первый
раз, в продолжении нынешней кампании, неприятельский корпус положил пред нами
оружие".
Главнокомандующий русской армией пожелал лицезреть пламенного партизана и вызвал
его в Ставку. Надлежало спешить, и Давыдов прямо в походном кафтане поскакал на коне
в главный штаб.
Кутузов остановился в просторной крестьянской избе в окрестностях Красного. Увидев в
дверях бородатого партизана, фельдмаршал подозвал его к себе, долго молча
рассматривал, а затем сказал:
- Я еще лично не знаком с тобою, но прежде знакомства хочу от души поблагодарить
тебя за молодецкую твою службу. - При этом Кутузов крепко обнял Давыдова и
прибавил: - Удачные опыты твои рассеяли мои былые опасения и доказали пользу
партизанской войны. Столь много вреда она нанесла и нанесет еще неприятелю.
- Извините, ваша светлость, что осмелился предстать пред вами в мужицком кафтане.
Услышав эти слова, Михаил Илларионович отечески замахал руками:
- Полно, полно, Давыдов! Я понимаю, что так надобно в народной войне. Действуй, как
ты действуешь - головою и сердцем. Мне нужды нет, что голова твоя покрыта шапкой, а
не кивером, да и сердце твое бьется под армяком, а не под мундиром. Всему свое время.
Скоро и ты будешь в башмаках на придворных балах!
И Денис Васильевич, польщенный радушным приемом главнокомандующего, принялся
горячо рассказывать ему о деяниях партизан: [216]
- Соратники мои не наносят прямые удары главным силам неприятельской армии, а
берут под прицел ее отдельные гарнизоны. Поражая врага в слабейшие места, они
обрекают его войска на голод, на нехватку оружия и фуража, затрудняют продвижение.
Тем самым они подрывают изнутри наполеоновскую армию.
- В чем же видится тебе суть партизанского поприща?
- Поприще наше, ваша светлость, требует пламенной страсти к смелым предприятиям.
Но одной предприимчивости недостаточно, - вдохновившись, добавил Давыдов. -
Гибкий ум и настойчивость в достижении цели - вот что необходимо партизану. Кроме
того, должен он уметь сочетать в себе неустрашимость и бодрость юноши с опытностью
старца. Словом, партизан - тот же лихой гусар или казак, волею судьбы оказавшийся в
тылу неприятеля, но наотрез отказавшийся от легкомысленного молодечества.
- Чем же потчуешь ты своих молодцев?
- А чем Бог пошлет. Ежели есть под рукой ржаной хлеб с солью да водица из ручья, и то
благодать. Про горячую пищу нередко приходится забывать, ибо для нее необходим огонь.
А его-то и нельзя порой разводить. Не то неприятель заподозрит близость партии...
- Где ж ночуете?
- О теплом ночлеге тоже не помышляем. По большей части партизан ночует в седле.
Покров для него - небесный свод, а земля - постель.
- Как, по твоему разумению, для какого рода воинской службы в особенности хороши
партизаны?
- По-моему, Михаил Илларионович, нет им равных в несении сторожевой и разведочной
службы. Ведь партизаны действуют более искусством, нежели силою... Лучшая позиция
есть непрестанное движение. Наряду со всем этим неусыпная чуткость и осторожность
часовых и разъездных, охраняющих партию... Разбить, пленить и уйти незамеченными -
такова тактика партизан.
- А какова роль добровольных партизан?
- Наряду с присяжными партизанами - гусарами да казаками, как в моей партии, несть
числа добровольным! [217]
Скажем, предводитель уездного дворянства Семен Яковлевич Храповицкий, о коем я
упоминал прежде в письме своем на ваше имя. Сей почтенный старец развернул
неусыпную деятельность в Юхновском районе. Или, к примеру, в Богородском уезде
крестьянин Герасим Курин. Тот сплотил вокруг себя отряд в пять тысяч пеших и пятьсот
конных. Действуя скопом, богородцы нанесли ощутимый урон врагу. А старостиха
Василиса Кожина объединила в свою партию баб и подростков. Вооружив их косами да
вилами, она учинила внезапные облавы на мародеров. Словом, много в народе нашем
героев, кои передадут потомству свои добрые дела и имена.
- Да, не обеднела Русь-матушка на героев! Вечная память славным солдатам войны в
крестьянских кафтанах, кои сложили головы свои за Родину в годину тяжких испытаний!
По окончании беседы Михаил Илларионович похвалил стихи Давыдова и пригласил гостя
к обеденному столу.
За трапезой Денис Васильевич попросил у главнокомандующего представить своих
соратников к наградам.
- Бог меня забудет, если я вас забуду! - ответил ему на эту просьбу Михаил
Илларионович и велел подать записку об отличившихся.
Давыдов протянул Кутузову заранее приготовленную бумагу. В ней были упомянуты
поименно все доблестные партизаны.
Взволнованный от встречи с фельдмаршалом, Денис Васильевич возвратился в свой
отряд, где его ждал еще один сюрприз. Среди казаков он увидел брата Евдокима, который
освободился из плена, подлечил раны и служил теперь в кавалергардском полку.
Разлученные войной братья крепко обнялись и троекратно расцеловались. Евдоким
Васильевич воскликнул:
- Слава о твоих налетах, Денис, гремит по всей армии! Вот и теперь, разыскивая твою
партию, не раз слышал от мужиков весьма лестные отзывы о тебе.
Далее брат поведал Денису Васильевичу:
- Матушка и сестра Сашенька покинули Москву незадолго до прихода туда французов.
Они направились в Курскую [218] губернию, в имение покойного батюшки, деревню
Денисовку. Да, знаешь ли, что наш Левушка отличился при Бородине? Он мечтает пойти
по твоим стопам...
- Неужто по моим?
- А как же! У многих на устах доблесть твоя партизанская! Знаешь, Денис, недалеко от
деревни, где стояла в ту пору паша дивизия, - с грустью вспомнил Евдоким
Васильевич, - верст за шесть от нас, горела Москва. Сумевший бежать от страшного
пожара узник столицы рассказал мне, как на его глазах занялась огнем Пречистенка.
Пострадал и наш отчий дом. В целости остались лишь три строения...
- Погоди, вскорости за все рассчитаемся с недругом, за все ему сполна воздадим - и за
Москву-матушку, и за грабежи-погромы, и за отчий дом, - с твердой решимостью
молвил старший брат.
Внезапно Евдокима Васильевича окликнули. Время встречи окончилось.
Братья крепко обнялись на прощанье.
День ото дня партизанская война ширилась, нанося французам все больший урон.
Начальник главного штаба наполеоновской армии маршал Бертье, напуганный
внезапными и опустошительными налетами партизан, послал Кутузову жалобу, где
сетовал на то, что русские употребляют незаконные, "варварские" способы ведения
войны. На послание одного из ближайших сподвижников Бонапарта фельдмаршал
ответил неколебимо: "Народ наш разумеет сию войну нашествием татар и, следовательно,
считает всякое средство к избавлению себя от врагов не только не предосудительным, но
похвальным и священным... Трудно обуздать народ, оскорбленный всем тем, что перед
ним происходит, народ, который в продолжение 200 лет не видел войны в недрах своего
Отечества, народ, готовый за него погибнуть и не умеющий различать принятые обычаи
от тех, кои отвергаемы в обыкновенных войнах".
Меж тем пожар московский продолжал свирепствовать. [219] Вначале в столице
вспыхнули предместья, потом запылал город, наконец пламя добрались до Кремля.
Очевидец опустошительного бедствия древнего города, французский подданный ЛуиАрманд
Домерг, свидетельствовал:
"...Небо исчезло за красноватым сводом, прорезываемым во всех направлениях
искрящимися головнями. Над нашими головами, под ногами - всюду, кругом - ужасно
ревущее пламя. Сила ветра, разряженность воздуха, происходящие от жара, производили
ужасный вихрь... Пожар приближался к Кремлю. В полдень огонь показался в дворцовых
конюшнях и в башне, прилегавшей к Арсеналу. Несколько искр упало на двор Арсенала...
Опасность велика. Бросились предупредить императора, который явился на место
происшествия. Ему представили одного поджигателя, схваченного под окнами на месте
преступления. Пылая гневом, Наполеон обратился к нему:
- Вы безумец! Что вы делаете?
- Мы исполняем священный долг, - ответил русский фанатик".
Тридцать пять дней Бонапарт пробыл в пылающей Москве, но так и не дождался
желанных ключей от города. День за днем он наблюдал резкое падение дисциплины в
армии: солдаты и офицеры занялись грабежом. Заподозрив, что попал в столице России в
западню, император решил: дальнейшее промедление грозит его войску гибелью. Посему
он немедля начал вести переговоры о мире с русским царем. Однако все его предложения
остались без ответа.
7 октября Бонапарт покинул Москву, зловеще процедив сквозь зубы:
- Я ухожу, но горе тем, кто станет на пути моем...
Разгневанный император приказал маршалу Мортье взорвать Кремль и с десятитысячным
гарнизоном двигаться вслед за армией в Калуге.
Темной ночью 10 октября в Белокаменной прогремело несколько оглушительных взрывов,
от которых содрогалась земля. Французские минеры подорвали Арсенал, часть
кремлевской стены, а также Петровскую, Водовзводную, Никольскую и Боровицкую
башни. [220]
В Грановитой палате и златоглавых соборах вспыхнули пожары. И тут-то по
поджигателям внезапно ударили донские казаки, ведомые генералом Иловайским.
Опасаясь плена, Мортье поспешил поскорее унести ноги из Первопрестольной, так и не
успев выполнить приказа грозного императора - подорвать все башни Кремля.
С риском для жизни казаки обезвредили заложенные под кремлевские стены мины. А
дождь, хлеставший всю ночь напролет, намочил тлеющие фитили, подведенные к
пороховым бочкам.
Французы в Москве, можно сказать, попали в блокаду к партизанам. Партизаны
перекрывали дороги в столицу и тем самым затрудняли подвоз туда боеприпасов,
продовольствия и фуража. Не раз им удавалось перехватить посыльных с полевой почтой
и ценными бумагами. День за днем партизаны громили отряды пополнения для великой
армии, двигавшиеся от западных границ России к столице.
Генерал от кавалерии Моран докладывал в Ставку императора, что в начале кампании он
не придавал серьезного значения действиям партизан. Скорее даже презирал их, но затем
резко изменил свое мнение. "Этим диким всадникам совершенно неизвестны наши
подразделения, правильное равнение, сомкнутость строя, которым мы придаем столько
значения, - сетовал Моран. - Они крепко держат лошадь ногами и упираются в
широкие стремена, которые служат им точкой опоры при действии оружием. Они умеют
мчаться с места карьером и на карьере круто останавливаться. Лошади кажутся одним
телом с ними. Они - бдительны, поворотливы, нетребовательны и исполнены воинского
честолюбия..."
Опираясь на Тарутинский лагерь, М. И. Кутузов стал широко вести "малую войну"
партизанскими способами. Отсюда главнокомандующий руководил партизанским
движением, усиливая его подвижными отрядами из конницы с артиллерией под
командованием армейских офицеров. "Поскольку ныне наступает осеннее время, -
говорил Кутузов, - через то движения большою армиею делаются совершенно
затруднительными, тем более с многочисленною артилле-риею. Потому и решился я,
избегая генерального боя, вести [221] "малую войну", ибо раздельные силы неприятеля и
оплошность его подают мне более спосо
...Закладка в соц.сетях
