Жанр: Мемуары
Блокадная книга
...сегодня не дымит. М. Ф. вычистила от сажи
трубы.
Что еще нужно? Одно: хоть какая-нибудь уверенность в завтрашнем дне или даже
ближе - в сегодняшнем вечере. Нельзя же так жить, на самом деле, - настоящим
моментом, мгновением, без всякого будущего (я, конечно, говорю о личном
будущем).
1942.III.18. Двести семидесятый день войны. Сегодня неожиданно во втором часу
дня наш Васильевский остров подвергся жестокому обстрелу.
Я возвращался из Архива по набережной со своими думами... Вдруг воздух над Невой
стал рваться, как шелк. И сразу где-то загрохотало. Впереди меня прохожие уже
лежали на снегу. Все это было ошеломляюще неожиданно... Еще утром, открывая
парадную и проходя в нее, покуда М. Ф. приготовляла самокат под порталом нашего
академического дома, я думал - какая благодать, тишина, не ухают пушки!..
И вдруг... Один свистящий снаряд через головы, другой, третий... И трах-тах-тах!
Разрывы где-то близко. Кто не лежал, бежали, пригибаясь к земле, вдоль домов.
Оставаться на открытом месте было слишком рискованно, и я заехал под ворота б.
Кадетского корпуса со стороны набережной. Конвойный пропустил меня. Там я и
простоял минут 30 - 40, покуда длился обстрел. Но я, еще не дожидаясь полного
спокойствия, выехал на набережную. Академик Крачковский стоял под подъездом б.
Меншиковского дворца. Бледный, нервно-напряженный, молчаливый и гордый... Опять
усилился обстрел. Он сделал несколько шагов со мною молча, сосредоточенно и
опять остановился, но уже теперь за углом дома.
В это время М. Ф. сидела в столовой в подвале под Зоологическим музеем. Я был
относительно спокоен за нее... Но, оказалось, напрасно. Один из снарядов упал
как раз между больницей Отта и академической столовой. Оглушительным ударом
взрывной волны выбил в ней все стекла... А у одного из окон сидела М. Ф., и, по
счастью, шрапнельные пули или куски снаряда и осколки стекла пролетели над ее
головой, не поранив, только страшный взрывной удар оглушил правое ухо. Кругом
поднялась суматоха... Первая мысль М. Ф.: а что со мной? Ведь я еду по
набережной, под самым обстрелом... Но, к счастью, не выскочила, осталась
выжидать и получить все же обед, который во время суматохи перестали давать...
1942.III.31. Двести восемьдесят третий день войны. С какой любовью, нежностью
глядел я сегодня на свои художественные собрания, на выписки из истории
культуры, на начатые или только задуманные литературные произведения... Не
хватило, не хватило нескольких лет, ну годика три, что ли!..
М. Ф. подошла ко мне и, улыбнувшись, спросила: все пишешь? Напомнила мне чей-то
рассказ, как один счастливый человек в восторге водил пером по бумаге,
воодушевленный удачей, что он все написал, что хотел и как хотел... А когда
посмотрели, что он пишет, оказалось - ничего: одни линии из крючков и петелек,
не походивших ни на одну букву, или просто прочеркнутые линии. "Счастливец" же
блаженствовал, что он все успел написать... Мы расхохотались.
- Ты следи за мной, - сказал я М. Ф.
И мы опять рассмеялись. Редко теперь смеются люди!
- Проживем? - спрашивает М. Ф.
- Продержимся апрель, май, а в июне... В июне, июле уедем.
- А если не удастся уехать?
Молчим оба".
А вот еще один рассказ о книгах читаем мы в дневнике Г. А. Князева. Научная
сотрудница Пулковской обсерватории рассказала ему о В и к т о р е Р у д о л ь
ф о в и ч е Б е р г е.
"Он, между прочим, ездил в Пулково на грузовике в октябре раздобывать из
подвалов оставленные там книги и между ними ценнейшие инкунабулы. Делалось это
под самым носом неприятеля, в полутора километрах от него. Во время пути
пришлось все-таки спасаться, бросившись из автомобиля в канаву. Но, к счастью,
снаряды рвались по другую сторону дороги. Подвалы, в которых хранилась ценнейшая
библиотека Пулковской обсерватории, были сводчатые и настолько крепкие, что они
считались совершенно не поддающимися какому-либо разрушению. В одном помещении
был даже двойной изолированный подвал для службы времени. И все это было
разрушено!.. Книги перемешались. Берг, добравшийся все-таки до Пулкова с риском
для жизни на военных грузовиках, в темноте откладывал наиболее ценные, известные
ему книги, которые и были оттуда вывезены. По спасению другой части библиотеки
работал сотрудник Циммерман...
Когда над нами в Архиве Академии бушевала гроза, я беседовал с Шафрановским,
старшим библиотекарем библиотеки АН. Дым от пожарища, наблюдаемый нами из окна,
оказался левее, чем библиотека. "Надеюсь, что не дом, где я живу, горит", -
сказал он задумчиво. "А дома кто-нибудь у вас есть?" "Дочь, пятнадцатилетняя
девочка". - "А еще кто?" - "Никого больше... Ведь когда я вернулся с военной
службы, я не нашел дома жены и матери. Они умерли в начале этого года...
Встретила меня одна дочка. Сейчас и живем с ней, но она ведь еще девочка, и
бытовые условия вследствие этого очень тяжелы..." Я не удержался: "Так как же вы
не сказали мне этого, когда были у меня?" - "Зачем же? Не у одного меня такое
горе..." Над нами гремел "гром", раздавались дальние и близкие разрывы бомб. Я
предложил пойти в одну из наших комнат в башне. Он улыбнулся и просто сказал:
"Зачем?.." Мы стали продолжать деловую беседу о дальнейшем плане обследования
академических хранилищ..."
М а р и я В а с и л ь е в н а М о ш к о в а, работник Публичной библиотеки, в
блокаду тоже спасала книги. Вместе с другими сотрудниками тащила на себе, на
санках, в мешках остатки разбомбленных книжных собраний. Они ходили по известным
библиофилам, ученым - по тем адресам, которые знали или о которых сообщали
родные, близкие, карабкались по этажам, собирали книги и везли в книгохранилище
Публички. Потом уже им выделили машину, а в самые тяжкие месяцы эти медленно
двигающиеся от слабости женщины волочили через город тяжелые связки книг.
Блокадники вспоминают о том, как печатались и выходили книги, вспоминают о
спектаклях Музкомедии, о выставках, об исполнении Седьмой симфонии Д.
Шостаковича в филармонии. О последнем рассказывает музыкант Н и л Н и к о л а е
в и ч Б е л я е в:
"Это был совсем особый случай с этой симфонией. Шостакович был свидетелем
колоссальных народных бедствий, всех лишений и страданий народа. И не только он,
но и исполнители оркестра, и дирижер, и слушатели, находящиеся в зале, все были
участниками и свидетелями трагедии. И все это воспринималось совершенно
необычно, как говорится, с живым сердцем. Понимаете? Потом уже мне приходилось
слушать эту симфонию в отличном исполнении, с хорошим составом оркестра, с
прекрасным дирижером, но такого впечатления от этой музыки, такого личного
восприятия уже никогда не было - тогдашнего, свойственного только тому дню, тому
времени, когда знаешь, что в оркестре сидят мои полуголодные товарищи и Карл
Ильич Элиасберг тоже не ахти какой сытый человек. Причем с этими товарищами мы
провели всю сложнейшую зиму, а немного позже, со следующего года, когда мы
немножко встали на ноги, все мы были зачислены в рабочие батальоны. И до конца
войны мы состояли в тех подразделениях, защищали как могли Ленинград. В
частности, я и известный виолончелист Сафонов были сначала пожарниками, потом мы
были в отделении связи".
Писатель Г е н н а д и й Г о р рассказывал:
"Накануне войны я купил книгу Зиммеля о философии личности Гёте, написанную
абстрактно, одну из самых трудных книг, какая мне попадалась. Пытался ее
прочесть, ничего не понял. А в блокаду при свете плошки уяснил ее и получил
огромное духовное удовольствие. Позже, когда совсем было плохо, духовная жизнь,
конечно, замерла. Люди стали жить уже моментом. Прошлое как бы исчезло. Осталось
только настоящее, это облегчало жизнь. Жили как бы частями - обогреться, попить,
съесть, дождаться обеда..."
Зоркий наблюдатель, Геннадий Гор тонко замечал смещения в духовной структуре
человека того времени. Например, как изменились расстояния:
"- Все стало далеко. Улицы расширились, даже зрительно, все обрело большую
протяженность. Наверное, из-за слабости, а еще из-за пустынности улиц.
- В чем, по-вашему, проявлялась духовность ленинградцев того времени?
- Не паниковали, не психовали. Было мало истерики, криков. Я вообще против слова
"героизм" в этих условиях. Была выдержка, было достоинство, даже в смерти. Был
оптимизм, не надежда личная, а оптимизм общества. Вообще в Ленинграде народность
соединилась с интеллигентностью..."
Происходили вещи и впрямь удивительные. Даже день рождения Пушкина отмечался! В
1943 году! Совершенно случайно выплыл этот эпизод в разговоре с В е р о й П е
т р о в н о й Б е з о б р а з о в о й.
Она и в войну жила на Мойке, рядом с музеем-квартирой А. С. Пушкина. Музей,
конечно, был закрыт, но вот кто-то, кто - она не помнит, стал обходить дом и
приглашать людей прийти на праздник.
"- Нас пригласили предварительно такими билетиками прийти. Нас было человек
восемь жильцов.
- Наверно, было трудно собрать людей из города и просто пригласили тех, кто
здесь жил?
- Да, тех, кто здесь жил. Пришли и сказали: вот придите, будет завтра день
рождения Пушкина. Это сорок третий год, шестое июня. Кто там был? Был Всеволод
Вишневский, который очень хорошо сказал речь, что мы победим и что этот голод
уйдет от нас и все будет по-старому, все будет хорошо. Были еще Николай Тихонов
и Вера Инбер. Если я не ошибаюсь, она прочла нам стихотворение "Памяти Пушкина"
[1]. Мы все стояли. На бюсте Пушкина был свитый венок. Мы все почтили его дату.
- Вы были в самом музее?
- Да, да. Было торжественно, знаете. Всеволод Вишневский с таким энтузиазмом
говорил: вы поверьте, мы победим!
- Вам, восьми человекам?
- Нам, восьми человекам. А что говорил Николай Тихонов, я не помню.
- Как тут все выглядело тогда?
- Как выглядело? Все окна были забиты фанерой. Во двор, где стоит памятник
Пушкину, упала бомба: там была громадная яма. А у нас тогда только прыгнула
посуда, мы все остались вроде на местах.
- Памятник не стоял еще тогда?
- Нет. Памятник поставили много позже, после победы. А конюшни уцелели. Один
гражданин позже спрашивал меня: "А это что за здание?" Я говорю: "Это конюшни
Бирона - фаворита Анны Иоанновны". Он говорит: "Вот как интересно: это стоит, а
мой гараж упал". А в основном дом-то пушкинский уцелел почти весь. А вы видите -
напротив упало. Большущая бомба - в Мойку. И не разорвалась".
Происходили истории иного порядка, но столь же характерные, удивительные,
свидетельствующие о творческих возможностях человека. Борис Исаакович Шелищ
служил техником-лейтенантом в полку аэростатов заграждения. Он рассказывает:
"У нас не было топлива. Чтобы выбрать аэростаты, то есть опустить их из воздуха
для перезарядки, надо было включать автомобильные моторы, а бензина не было.
Ведь сотни аэростатов висели над городом, они не давали фашистским самолетам
снижаться, мешали пикировать, вести прицельное бомбометание. Попробовали мы
вручную выбирать (мужчины еще были в сентябре 1941 года), но десять человек
расчета не смогли их выбирать. Таким образом, боевые операции данного вида
оружия прекращались: со временем водород тяжелеет, аэростат снижается, вместо
трех-четырех тысяч метров висит низко и преграды для самолета не представляет.
Встал вопрос - как быть? Мне пришло в голову выбирать аэростаты лифтовой
лебедкой. Раздобыл я такую лебедку, привез, но к этому дню не стало
электрической энергии. И тогда я вспомнил "Таинственный остров" Жюля Верна. С
детства запомнилась мне глава "Топливо будущего". Достал эту книгу. Перечитал.
Там было прямо написано: что заменит уголь, когда его не станет? Вода. Как вода?
А так вода, разложенная на составные части, водород плюс кислород. Я думаю - не
пришло ли это время? Ведь мы что делали - выдавливали оболочку аэростата,
выпускали так называемый грязный водород, а это все равно что выливать на землю
бочку бензина. Думаю: сейчас, когда у меня есть под руками грязный водород, это
же топливо. То самое, про которое Жюль Верн писал...
Я договорился с командиром. Сделал просто: шланг от аэростатной оболочки сунул
во всасывающую трубу двигателя. Чувствую, двигатель работает. Даю обороты, он
обороты принимает. И вдруг ЧП! Выхлоп! Обратная вспышка, взрыв, газгольдер
сгорел. У меня контузия. Руки опустились. Но бензина-то нет! И тут я понял, что
надо сделать затвор. Разрывать цепь автоматически. Для этого ничего лучше воды
быть не может. Взял я огнетушитель и сделал в нем гидрозатвор. Двигатель сосет
водород через воду. Обратная же вспышка через воду не доходит. Дали разрешение
испытать. Приехали генералы. Посмотрели. Все хорошо. Приказали за 10 дней
перевести все аэростатные лебедки на новый вид топлива. Собрали по городу
огнетушители. Шестьсот штук понадобилось. Достали шланги. Короче говоря - все
аэростаты выбирать стали на новом топливе, на водороде. Лучше работали, чем на
бензине. Я вам скажу, почему лучше. Потому что в холод двигатели на бензине
плохо заводятся. Надо их прогревать. На водороде же и при морозе с пол-оборота
заводятся".
Двигатели на водородном топливе демонстрировали на выставке Ленфронта, потом Б.
Шелища отправили с ним в Москву. Он совершенствовал свою конструкцию, отвечал на
вопросы специалистов.
"Если б был бензин, я бы не довел свою идею до конца. И вообще, я скажу вам, мне
многое в голову не пришло бы, если бы не блокада. А тут приходило. Знаете, я
тогда перечитал про эпопею челюскинцев. Как они высадились на лед, как жили в
таких условиях. Может, извлечь что можно... Мы ведь тоже были как на льду. Не
помню, чтобы в нормальных, мирных условиях я работал с такой энергией и так
соображал бы. А вообще я думал, что никогда уже не смогу быть сытым".
А по радио, может быть, в это самое время звучали такие странные и такие
понятные блокадникам слова:
В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
где смерть, как тень, тащилась по пятам,
такими мы счастливыми бывали,
такой свободой бурною дышали,
что внуки позавидовали б нам...
У Князева радио, мы помним, все время испорчено, молчит. Как эти слова из
"Февральского дневника" Ольги Берггольц воспринимал бы он? Насколько они
выражали все то, что испытывал и о чем писал в дневнике Князев, - эту голодную
возбужденность, которую пережили и помнят многие (состояние, которое у других
затем переходило - а Князев все не поддавался! - в апатию, безразличие ко
всему), это упоение всем, что способна еще подарить жизнь (даже в блокаду)
человеку, истово преданному культуре, а сейчас начинающему с новой силой любить
и ценить Ленинград, поэзию, понимать людей, которым выпала тяжелейшая судьба,
отстояв, спасти гуманистическое прошлое и будущее человечества?..
Из дневника Г. А. Князева:
"Разговорились с В. А. Петровым, сотрудником ИИМК [2]. Он говорил мне: "В конце
января, когда я потерял жену и дочь, когда квартира была разбомблена, книги (у
меня специальная библиотека до 6000 томов) лежали, выкинутые взрывной волной из
шкафов, на полу, мебель, одежда, платье, белье погибли, и я стоял в морозной
разрушенной комнате в оцепенении, с начинающимся воспалением легких, - я сам не
знаю, откуда найдя силы в себе, приказал себе: жить и кончить свои начатые
труды. И погибающий, с похеренной жизнью я вдруг начинаю оживать. И живу. Все
поборол, все превозмог. Сейчас я одинок, у меня никого нет. И у меня ничего нет.
Только то, в чем остался в январе, - вот в этом пальто, шапке, пиджаке и белье.
И ничего больше. Правда, когда я перешел жить в библиотеку, покуда она
окончательно не замерзла, у меня там оказался запас чистых воротничков".
Сейчас он пишет, заканчивает свои труды.
"Смеяться, - говорит он, - я действительно разучился, но не плакал и не
плачу"..."
------------------------
[1] Вероятно В. П. Безобразова имеет в виду стихотворение В.Инбер "Пушкин жив",
написанное 5 июня 1943 года.
[2] Институт истории материальной культуры.
Мою ты землю не пошатнешь
Дни войны, они для ленинградцев были к тому же днями блокады, а еще днями
обстрела, днями бомбежек. Двести девяностый, трехсотый, триста десятый,
двадцатый, тридцатый... Неукоснительно вел им счет Г. А. Князев. И учительница
К. В. Ползикова-Рубец. И партийный работник Гришкевич. И еще десятки людей, чьи
дневники дошли до нас. Весна, а затем лето 1942 года принесли заметное
облегчение горожанам. Появилось прежде всего тепло - солнце. Исчез лютый враг
мороз. Можно было согреться, не думать о дровах, можно было немножко помыться.
Снимали с окон одеяла, ковры, матрацы - все, чем затыкали, завешивали их,
защищаясь от холода, - открывали забитые фанерой форточки. Солнечный свет
врывался в страшные, закопченные блокадные квартиры. Паркет был выворочен,
мебель изрублена, все было загажено, но свет, солнце - оно было как ласка для
исстрадавшихся людей. Долгая зимняя гнетуще-копотная тьма кончилась для тех, кто
выжил. Люди подходили к зеркалу, вглядывались в свои неузнаваемые отражения,
ужасались, и этот ужас, страх, отвращение были тоже живительным чувством
пробуждения. Об этом написано у всех.
И сразу же навалилась настойчивая, требовательная забота на всех горожан без
исключения, без снисхождения к слабости, к дистрофии: надо было чистить город,
вынести трупы из опустелых квартир, убрать завалы нечистот, улицы убрать, дворы,
лестницы.
Уже в ноябре 1942 года, вспоминая о весенних работах, К. В. Ползикова-Рубец
изумлена: как мы смогли? как сумели? От удивления она пишет в третьем лице, как
бы со стороны:
"Невероятным было то, что они очистили эти кучи нечистот, которыми был покрыт
Ленинград (я тоже участвовала в этом). Покрыли его ковром огородов, трудясь с
восхода солнца до работы на заводах и учреждениях, трудясь после окончания
работы. И это без водопровода, без канализации, без прачечных, почти без бань,
на полуголодном пайке и под свист вражеских снарядов. Эти ленинградцы охраняли
свои огороды, дежурили по ночам. И это у них воровали из-под носа или попросту
грабили эти овощи, взращенные с таким трудом, тоже ленинградцы..."
А н а т о л и й С е р г е е в и ч Б о л д ы р е в продолжал свой рассказ об
эвакуации из Ленинграда уже в весенних условиях:
"Подготовка к навигации 1942 года была не менее сложная задача, чем организация
ледовой дороги. В распоряжении ленинградцев были жалкие остатки флота. Не было
барж, причалов, буксирных судов, все было разбито. Надо было делать 600тонные
металлические баржи. Все работники горкома партии занимались организацией этого
дела. На заводах готовили секции, перевозили по железной дороге до бухты. За
Ладогой в заповедном лесу заготовляли лес для деревянных барж, совсем как в
петровские времена. На временно сооруженной верфи построили 33 баржи...
Ремонтировали оставшийся флот. Страшная работа, потому что непрерывно бомбили
все подходы к верфям, к причалам, к пирсам. Люди гибли десятками. Но благодаря
упорству ленинградцев, непрерывным подкреплением программу удалось выполнить...
Всего в навигацию сорок второго года (туда и обратно) было перевезено более
миллиона тонн различных грузов".
А на малом радиусе Г. А. Князева тоже пригрело, зазеленело, расцветало:
"1942.V.18. Триста тридцать первый день войны. Дивный день сегодня. Вдоль
набережной разрыхляют грядку для цветов, ту самую, о которой я с такой
безнадежной грустью писал осенью. Я не думал, что доживу до того времени, когда
на этой грядке снова зацветут цветы. Как взволновала меня длинная полоска
черной, подготовленной для посадки цветов земли.
В Румянцевском сквере василеостровцы устроили огород. Разбили сад на участочки.
К сожалению, много места занимают траншеи.
На солнце жарко. Сидеть бы и греться, наслаждаться жизнью! Мне сейчас очень
хочется жить, мыслить, творить...
Сегодня, после 6-месячного перерыва, снова работал в своей комнате, за своим
письменным столом - и не верилось этому..."
К июлю стало ясно, что Князевым надо уезжать. Но Георгий Алексеевич всячески
отодвигает от себя эту мысль:
"1942.VII.6. Триста восьмидесятый день войны. Город полон слухов. Они всех
волнуют. Все ожидают наступления немцев на Ленинград, полного его окружения и
всех ужасов новой, насмерть удушающей ленинградцев блокады.
По улицам везут на детских колясках поклажу и идут женщины с детьми. Это
выселяются в принудительном порядке. Врач, живущий на нашем дворе, отправил в
Башкирию свою жену с двумя ребятишками. Весь потный, красно-багровый, катил на
мальпосте тюк с вещами, а мать с ребенком на руках и с другим около ее подола
шла неровным, усталым шагом.
В учреждениях составляются списки эвакуирующихся. К нам в Архив ученые несут
свои рукописи.
Собрался с силами и насколько могу спокойно гляжу в глаза будущему...
Мне сообщили о полученной телеграмме жены нашего кочегара Урманчеева, матери
троих детей, уборщицы Фани, что она доехала домой, но из троих ребят довезла
только одного: двое умерли в дороге.
...Мой родной любимый город, где не только улицы, площади, дома, но и каждый
камешек мне знаком! И что с ним сталось!
"Вот Невский... вот Морская" - писал я в дни первой блокады во время гражданской
войны, пораженный разрухой города и пустотой. Лишь стаи псов иногда можно было
видеть тогда на улицах, куда-то стремительно мчавшихся даже по Невскому, когда
он затихал от транзитных пешеходов к вечеру. Теперь нет ни одной собаки на
улицах...
И вот снова Невский, Морская... Страшный срез бомбой целого угла с крыши до
основания на б. Малой Морской, теперь улице Гоголя... Ytторгующие магазины с
забитыми витринами, нежилые этажи или целые дома, пострадавшие от
артиллерийского обстрела. Город снова в разрухе. Я второй раз переживаю то же
самое. И сегодня, как 20 с лишним лет, я был в оцепенении, почти отчаянии... И
успокаивал себя - ведь оправился город от той разрухи, оправится и теперь! Будет
жить и процветать мой родной город. Дни страшной войны пройдут, а город
останется... Мы умрем, а город останется. Город Петра и Ленина, двух гениев
русского народа, никогда не погибнет. Петр приобщил через Петербург Россию к
Европе, Ленин привлек Европу и весь мир к Советской России.
Через десять лет после своего стихотворения о разрушенном Ленинграде мне
пришлось написать другое: "И стыдно мне..." Да, мне стало стыдно потом за
маловерие. Ленинград тогда воскрес. Воскреснет он и теперь, когда кончится эта
война... Но эти мысли я записываю сейчас дома, а там, на Невском, на Морской, на
бульваре Профсоюзов, я, признаюсь, по-другому думал, неуемная тоска вдруг
овладела мной, и много надо было разума и воли, чтобы совладать с ней..."
"Все время один предо мною вопрос, - записывает Князев, - имею ли я право
покидать Архив, или свой "корабль", как я его называю.
Мне хотелось, если уж суждено погибать, то вместе с ним. Выходит так, что я
оставляю Архив.
- Вам приказывают так поступить, - говорит мне т. Федосеев, - и вы обязаны
подчиниться.
Я попросил разрешения на обдумывание ответа до понедельника. Что мне ответить?
Мучительный вопрос. Я обратился к М. Ф. Она мне ответила письменно... Она
искренна и ясна. Значит, уезжать! Ходил по Архиву, словно кто мне по голове
обухом ударил. Имею я право покидать Архив, не являюсь ли я дезертиром?
...Родной мой город, и я принужден покинуть тебя. Сегодня мне надо было бы
собираться, а я с карандашом в руках исписываю страницу за страницей. Я не хочу
получить упрека, что я не выполнил своего долга - не записал того, что видел,
слышал, читал, пережил в дни осады моего замечательного города. Посильно я свой
долг исполняю. Везу с собой целый портфель записок о днях войны в Ленинграде...
942.VIII.11. Четыреста шестнадцатый день войны. Последний день в Ленинграде.
Прощался с городом. Прощался со сфинксами... Пустынно на набережной. Утром от
нашего дома до Академии навстречу мне попалось не больше трех человек - военный
и две женщины на плечах пронесли гроб... На службе обходил хранилища с глубоким
волнующим чувством. На время или навсегда их оставляю?.. Дома суматоха. Как
всегда, еще много не собрано. 4 часа. А в 7 часов придет автобус за вещами и за
нами!"
Этим заканчиваются подневные записки Георгия Алексеевича Князева "В осажденном
Ленинграде". Потом была трудная эвакуация обезножевшего и ослабевшего блокадника
и его преданной жены и снова возвращение в Ленинград - к своей работе в Архиве.
Князев завершил свой жизненный путь в том же доме с окнами на Неву и сфинксов,
на стенах которого 27 мемориальных досок с именами выдающихся петербуржцев,
петроградцев, ленинградцев.
Среди фотографий в семейных альбомах Марии Федоровны Князевой мы увидели
групповую: работники послевоенного Архива Академии наук СССР. Новые и прежние
(кто выжил) сотрудники Георгия Алексеевича. "Старых", переживших блокаду, не
выделишь по каким-то особенным признакам. Угадываешь, но не наверняка. А
казалось бы, должно сразу на лицах, в выражении глаз читаться: эти пережили, эти
узнали, эти - блокадники! Когда Александр Митрофанович Черников называл нам
фамилии, знакомые по записям Князева, многое никак не совпадало: этот, такой
уверенный, уравновешенный с виду, "все время плакал"? а эта красивая, полная
могла напоминать "взъерошенную голодную кошку"? а эта женщина, такая щупленькая,
и еще вот эта, на нее и внимания не обратил бы, - это они, сами полутрупы,
волокли на саночках через весь город этого благополучного с виду мужчину,
который тогда был "безнадежным дистрофиком"?
Они, бывшие блокадники, невидимками ходят по городу: мы их не узнаем (разве что
по возрасту и облику иногда догадываемся), а они нас видят...
Среди наших магнитофонных записей хранится и этот вот живой голос - один из
сотен:
"У меня домик есть под Новгородом, старый, купленный. Вот какая я богатая! Пока
я работала, купили домик старенький... Утром встаю. Никого никогда не осуждаю.
За рукав никто не тянет. Иду куда хочу. Куда сегодня пошла? Пошла из церкви на
Марсово поле, потом в церковь Спаса на крови, на канал Грибоедова. Постояла у
больницы, где погиб мальчик. Стояла у Казанского собора, где умерла моя сестра,
оставив ребенка. И пешком пошла по Невскому. И смотрела всем в глаза - не
встречу ли кого-нибудь? Нет. А только видела, что несут громадные
...Закладка в соц.сетях
