Жанр: Мемуары
Блокадная книга
...каких ответов, ничего. Пожалуйста, сообщите, в чем дело? Где
моя семья и что с ней? Ну, я не знала. Потом думаю - подожди - я отвечу на
командира части (ему-то нельзя, не могла ему ничего писать). Я написала
командиру части, что здесь произошла большая трагедия. Если вы сумеете, то,
пожалуйста, сами скажите ему очень аккуратно.
- Это было после войны?
- Нет, в конце войны. А дети? У нас при поликлинике была группа такая - РОК
назывался. Так вот, занялись и этих ребят туда взяли.
Главное, когда разговаривали про это, я говорю: "Как вы могли, как вы могли есть
детей? И еще детей посадили кормить?!" Мальчик говорит: "Нет, Мария Ивановна, мы
не ели. Это они только жрут. (Понимаете ли? Мальчишка лет 16 уже такой). Это
они, а мы не ели. - И про девочку: - Она тоже не ела". Ну, вот".
Такого лучше не знать: не слышать, не записывать, не читать. Но тогда мы не
узнаем всю правду о массовом голоде, который сковывал тело и душу нашего народа
не единожды. И не только в войну, не только в кольце фашистской блокады.
Сегодня мы узнаем про еще более масштабную и страшную блокаду - целого края, юга
России и Украины, организованную нашими кремлевскими людоедами в годы
коллективизации. Теперь прикиньте: около 10 миллионов уморенных голодом
крестьян! Насколько же массовый это был голод. И что за этим стоит!..
Ленинградское дело
В Соляном городке у Фонтанки в мае 1946 года был торжественно открыт Музей
обороны Ленинграда. Создавать его начали еще во время блокады, сперва сделали
выставку, потом ее превратили в постоянный музей. Анфилады залов бывшей в 1870
году Всероссийской промышленной выставки заполнили замечательные экспонаты:
прославленные самолеты Ленинградского фронта, подлинные дневники блокадников,
трофеи, диорамы, военные карты, картины блокадных художников, скульптуры, макеты
городских укреплений, блокадных квартир, хлебозаводов... Тридцать семь тысяч
экспонатов, или, как говорят, единиц хранения, позволили развернуть впечатляющую
экспозицию. Это был первый музей истории Великой Отечественной войны.
Разумеется, Музей обороны преподносил блокаду, соответственно требованиям
времени, прежде всего как героическую эпопею, как подвиг ленинградцев, жителей
города и воинов Ленфронта, руководимых партией Ленина - Сталина. 900 дней
мужества и стойкости города и, конечно, помощь, оказанная ему страной. Страдания
и муки матерей, мужей, детей, ужас голодных смертей в замороженных квартирах,
машины, гибнущие на "Дороге жизни", - все это было отодвинуто, по возможности
заслонено усилиями по спасению детей, эвакуацией, работой отрядов комсомольцев,
войск МПВО. И уж, конечно, ни слова о мародерстве, о людоедстве и прочих
"негативных явлениях".
Упрекать в этом создателей музея нельзя.
Когда началось знаменитое "Ленинградское дело", музей подвергся форменному
разгрому. Можно сказать, что первый гнев был сорван на музее, первые удары
обрушились на него.
В вину создателям Музея обороны поставили "выпячиванье ленинградских
руководителей". Вычислили, что портрет секретаря Ленинградского обкома Попкова
равен по величине портрету Сталина. Что портретов Сталина мало, а портретов
руководителей Ленинграда в годы блокады, того же Попкова, Кузнецова, Капустина и
других, - много. Роль ЦК партии в "спасении" Ленинграда показана недостаточно. В
музее "нашли" оружие. Не важно, что у выставленных в экспозиции автоматов,
пистолетов стволы были просверлены, оружие "несомненно для диверсии"!
"Апофеозом розыскных мероприятий стало обнаружение и изъятие пороха. Ничего
удивительного в том, что он попал в музей, нет - экспонаты привозили порой с
фронта "горяченькими". Порох, конечно, следовало передать специалистам или
сжечь, но какой-то умник, поленясь, зарыл его в оружейной мастерской" (Виктор
Демидов, Владислав Кутузов. "Последний удар", документальная повесть).
Руководство музея было арестовано. Они проходили по "Ленинградскому делу".
Оно началось в 1948 году. Сначала были обвинены в заговоре против партии "верхи"
- член Политбюро Н. Вознесенский, секретарь ЦК А. Кузнецов, Председатель Совета
Министров РСФСР М. Родионов и далее руководители Ленинграда, партийные и
советские. С каждым месяцем следствие расширяло круг причастных, арестовывались
все новые и новые люди, секретари райкомов, председатели райисполкомов,
работники горисполкома, затем стали брать директоров крупных заводов, трестов.
Перекинулись на ленинградцев, которых после войны направили в Новгород,
Мурманск, Горький, Рязань, Симферополь. "Бывшие ленинградцы" - это, как правило,
блокадники, те, кто жил и работал в блокадном городе. Ленинградская блокада
формально считалась подвигом народа, фактически же все руководители города,
люди, которые пытались наладить оборону, снабжение, затем эвакуацию, кто
организовывал работу предприятий, восстановление разрушенных районов,
электростанций, - подверглись репрессиям. Складывалось впечатление, что по всей
стране выискивают ленинградцев-блокадников, присоединяют их к "делу". Известно,
что "Ленинградское дело" организовали Берия и Маленков. Они преподнесли Сталину
"заговор ленинградцев", они разжигали и раздували величину и опасность этого
заговора. В чем состояла его суть, какие факты были преступными, ничего этого
общественность не узнала, речь все время велась о туманных стремлениях
"противопоставить партии", "создать антипартийную группу", но чего хотела
антипартийная группа - внятно не объяснялось, в чем была антипартийность -
неизвестно.
В резолюции, принятой по докладу Г. Маленкова на ленинградском активе и
отредактированной им, говорилось так:
"Поддерживая настроения самообольщения успехами периода войны и блокады, бюро
Обкома и Горкома ВКП(б) не призывало настойчиво коммунистов к решению новых
задач, поставленных партией и товарищем Сталиным".
В постановлении по делу арестованного главного редактора фронтовой газеты "На
страже Родины" М. Гордона говорилось, что он превращал газету в рупор
антипартийной группы Кузнецова - Попкова. "...Кузнецов приписывал себе
несуществующие заслуги в обороне Ленинграда, но скрывал роль страны, партии,
ставки ВГК, роль товарища Сталина, а Гордон кузнецовскую шайку выдавал за
спасителей Ленинграда..."
"Ленинградское дело" наконец-то раскрыло тайну спасения Ленинграда, объяснило
всем: решающую роль в этом спасении играл товарищ Сталин. Одно за другим
выдвигали обвинения: собирались превратить Ленинград в опору для борьбы с ЦК
партии.
Далее уже каждому арестованному приписывалась "подрывная работа", "нарушение
государственных планов", "противопоставление Центральному Комитету".
В феврале - марте 1949 года Политбюро поснимало со всех постов Н. А.
Вознесенского - председателя Госплана СССР, А. А. Кузнецова - секретаря ЦК, М.
И. Родионова - Председателя Совета Министров РСФСР, П. С. Попкова - секретаря
Ленинградского обкома ВКП(б).
Сразу же после этого в Ленинград приехал Маленков, провел пленум, на котором
сообщил об антипартийных действиях главных "заговорщиков". Пленум, конечно,
единодушно поддержал решение ЦК, не понимая, что обрекает себя на репрессии,
потому что немедленно была включена машина и началось отстранение от работы, а
затем и исключение из партии партийных руководителей, за ними - советских,
профсоюзных, комсомольских, военных. На их место ставили "варягов", вызванных из
других областей. В это же время готовились аресты и физические расправы. В июле
арестовали Я. Ф. Капустина - бывшего секретаря горкома, в августе добрались до
Вознесенского, Кузнецова и других. Их называли "кузнецовской шайкой",
"изменниками Родины", опять пошел в ход словарь 1937 года. Остальных работников,
рангом помельче, можно было привлекать "за связь с Кузнецовым, Попковым,
Лазутиным, Капустиным", за пособничество, за то, что не разоблачали их
враждебной деятельности. Эта методика была хорошо отработана.
Громили комсомольских вожаков, добрались до пионерских. Арестовывали редакторов
газет, руководителей вузов.
Следствие над "главарями" велось при непосредственном участии Абакумова,
тогдашнего министра Госбезопасности. Занимался надзором сам Берия. Что же
явилось истинной причиной "Ленинградского дела"? На вид оно казалось совершенно
бессмысленным. Уничтожали людей, искренне преданных советской власти, хорошо
зарекомендовавших себя в тяжелые годы войны, и особенно в блокаду, а кроме того,
безусловно верных Сталину, никогда не помышлявших о какой-либо оппозиции ему.
Зачем же понадобилось фальсифицировать это дело? Кому понадобилось? В 1949 -
1950 годы страна была как бы на подъеме, успешно восстанавливала разрушенное
войной... Был ли какой-нибудь тайный смысл в затеянных репрессиях?
После смерти Сталина документы, связанные с "Ленинградским делом", были изъяты и
ликвидированы Маленковым и Берией, так что мы можем теперь лишь строить
предположения, опираясь на косвенные данные.
Считается наиболее вероятным сговор Берия - Маленкова против Николая Алексеевича
Вознесенского, которого Сталин назвал своим преемником. Вознесенский был
наиболее образованным среди членов Политбюро, считался хорошим экономистом.
Опасность для Берии представлял А. А. Кузнецов, ему поручено было курировать
органы безопасности. Оба бывшие ленинградцы, и, естественно, возник замысел
соединить их по принципу землячества, убить, как говорится, одним выстрелом двух
зайцев - Вознесенского и Кузнецова. Для этого надо добавить других ленинградцев
и создать именно ленинградское дело, используя застарелую подозрительность
Сталина к городу на Неве. Бывшая столица всегда была источником неприятностей
для партийных властей - то кронштадтский мятеж, то оппозиция Зиновьева, то
убийство Кирова. И Шостакович, и Зощенко с Ахматовой, и Мандельштам -
ленинградского происхождения. Разгром следовал за разгромом, и все равно
вольнолюбивый питерский дух было никак не вытравить.
Не следует думать, что Сталину "подсунули" заговор. В свое время он достаточно
много организовал подобных процессов, теперь этим занимались его ученики.
Есть и другие версии. Возможно, пугала послевоенная самоуверенность
руководителей, узнавших свою силу, свои возможности. Выдвинулись новые
начальники. Надо было одернуть их, освежить страх, цыкнуть, да так, чтобы и
другим стало неповадно.
Племянник Николая Алексеевича Вознесенского Лев Александрович Вознесенский
рассказывал, с каким ожесточением "вылавливали" и арестовывали всех
родственников Н. А. Вознесенского. Репрессирован был и Лев Александрович, совсем
молоденьким, только за родство. Реабилитировали в 1954 году, сразу после
расстрела Берии. Следователь сообщил ему некоторые подробности о гибели его
отца, Александра Алексеевича Вознесенского, брата "главного преступника",
бывшего ректора Ленинградского университета. Следователь сказал Льву
Александровичу:
- Если б я тебе рассказал, что делали с твоим отцом, какие нечеловеческие пытки
происходили, ты бы сошел с ума.
Он пощадил сына, но и того, что рассказал, было достаточно, чтобы Лев
Александрович месяц не мог спать.
Александру Алексеевичу Вознесенскому, например, ставили в вину, что он поднимал
престиж Ленинградского университета в противовес Московскому. Добивались
показаний на брата, всячески загоняли в "Ленинградское дело". Однажды на допросе
или на пытке он, придя в сознание, увидел, что в глубине комнаты сидят в
креслах, наблюдая работу пыточных мастеров, Берия, Маленков и Булганин.
Последнего он узнал по маршальскому мундиру и, не выдержав, обратился к товарищу
маршалу с просьбой передать товарищу Сталину, что он невиновен... На что
Булганин подошел к нему, изматерил и со словами: "Волк тебе товарищ!" - сбил его
с ног и стал топтать маршальскими сапогами.
Мучили, пытали сестру Вознесенских, секретаря одного из райкомов партии, опять
же требуя показаний на братьев. Следствие разворачивалось по налаженному,
неоднократно отработанному сценарию. Нового не было ничего, старинный мотив
убрать соперника, преемника действовал в тех же дворцовых покоях Кремля, как и
сотни лет назад.
Жуткие подробности, которые сохранил в памяти Лев Александрович, позволяют
думать, что и Берия, и Маленков, и Булганин проявляли не меньший интерес к
показаниям своих соратников, Н. А. Вознесенского и А. А. Кузнецова, и тоже
посещали допросы и пытки. Благо здание ЦК партии счастливо соседствовало со
вторым оплотом государства - КГБ.
Героизм ленинградских блокадников воспринимался сталинским окружением как
проявление вольнолюбивого духа, непокорность города, его излишнее, а то и
угрожающее самостояние. Недаром А. А. Кузнецов на предвыборном совещании в
январе 1946 года, увлекшись, проговорился:
- Да разве такой город можно не любить! Как не любить свой город, в который с
момента его основания не ступала нога врага! Краснознаменный, ордена Ленина
город, сотни тысяч участников героической обороны которого носят как знак
мужества и беззаветной стойкости медаль "За оборону Ленинграда", город, первым
остановивший врага, выстоявший 29 месяцев осады и разгромивший гитлеровские
полчища под своими стенами, город, слава которого затмила славу Трои!
По тем временам выступление его звучало крамолой, в нем признавалось, что
отстоять город помогало не мудрое руководство вождя, не героическая работа
Партии и ЦК, а нечто иное.
Природа сталинского тоталитаризма была пожизненно устремлена на борьбу,
необходимость борьбы перешла в потребность. Наркотически требовались новые и
новые разоблачения, уничтожение врагов, поиски новых. Борьба оправдывала
трудности, одурманивала головы и души миллионов людей. Борьба продолжалась и
после 1937 года, и после войны, кампания за кампанией, все более уродливые.
"Ленинградское дело" выделяется некоей своей утаенностью. Открытого процесса
создать не удалось. Первого октября 1950 года были расстреляны Н. А.
Вознесенский, А. А. Кузнецов, П. С. Попков, М. И. Родионов, Я. Ф. Капустин и П.
Г. Лазутин. Следующие смертные казни происходили в 1951 и 1952 годах.
Расстреляли М. А. Вознесенскую (сестру Вознесенских), Бадаева, И. С. Харитонова,
П. И. Левина, П. Н. Кубаткина... Полные списки казненных, репрессированных до
сих пор не опубликованы. Сколько их было сослано, погибло в лагерях, сколько
исключено из партии, выгнано с работы, никто не знает. Один из авторов в
пятидесятые годы работал в Ленэнерго. Там были "изъяты" по "Ленинградскому делу"
управляющий Б. Страупе, начальник кабельной сети города М. Грознов, начальники
других служб, они были арестованы, исчезли, и судьба их сотрудникам неизвестна.
Характерно, что эти люди проработали в Ленэнерго всю блокаду и делали буквально
невозможное, обеспечивая город электроэнергией.
То же самое творилось и в других отраслях хозяйства и городской жизни. Изымали
опытных руководителей, проверенных войной, блокадой, людей мужественных,
влюбленных в свой город. Несмотря на сталинскую систему подбора кадров,
ленинградцев отличала культура техническая и общая, питерское начало, как могло,
противостояло проявлениям тоталитарного режима.
Музей обороны был разгромлен и закрыт специальным указанием ЦК партии. Экспонаты
частично розданы другим музеям, все остальное уничтожено. Директор музея Л. Л.
Раков осужден на 10 лет. В августе 1951 года музейные помещения переданы
военному ведомству.
А вот про генерала Е. С. Лагуткина, в блокадные ночи отвечавшего за
ленинградское небо, начальника МПВО, забыли. Уже многих замучили, расстреляли и
вдруг спохватились - а этот почему на воле? Лагуткин рассказал нам, как ночью
постучали в дверь. Голос сторожа: "Гараж почему-то ваш открыт". Полковник
накинул шинель, вышел - на него и навалились. От боли в раненом плече (в
испанском небе подстрелили) чуть не потерял сознание. Обыскали, нет ли оружия, и
увезли. Там: "Ах ты, гадина, про тебя забыли!" И, раздев догола, заперли... в
шкаф. На целые сутки. Чтобы дошел полковник. Чтобы забыл, что полковник, что
летчик, что блокадник, храбрый человек, что-то мог, умел, значил...
Обескровленный, искалеченный (в который раз!) город не мог больше сопротивляться
страху. Страх возобновился в партии, и прежде всего в Ленинграде, в новом
руководстве. Яростное гонение на "ленинградский дух", на малейшую
самостоятельность Ленинграда создало синдром приниженности, ленинградский
комплекс неполноценности.
Ленинградские "вожди" один за другим, начиная от Андрианова, присланного после
Попкова навести порядок, и далее Ф. Козлов, И. Спиридонов, В. Толстиков, Г.
Романов, Г. Попов, истово искореняют "вольность", "питерскую революционность",
стараются превратить Ленинград в рядовой областной город. Ничем не выделяться,
не высовываться. Чисто холопское пресмыкание, верноподданность с желанием
выслужиться любой ценой приводили к тому, что понятие "блокадник" как бы ничего
не значило. Люди, которые отстояли город, выдержали все тяготы, не получали
никаких льгот. Они продолжали ютиться в коммунальных квартирах, им не помогали
ни лекарствами, ни санаториями. Впрочем, на все это блокадники стали жаловаться
в семидесятые годы, выходя на нищенскую пенсию. Пока же, в пятидесятых, они
самозабвенно из руин восстанавливали любимый город. Для восстановления нужны
были средства, техника. Ленинград продолжали держать в черном теле. Уже умер
Сталин, прошел XX съезд партии, все сменилось, ленинградский же "синдром"
продолжал действовать. "Великий город с областной судьбой" не смел вспоминать о
блокаде. Он застыл раз и навсегда в утвержденной сверху героической эпопее 900
дней, которые ленинградцы выстояли прежде всего "благодаря помощи всей страны"
вниманию, уделенному товарищем Сталиным. Этот образ блокады был утвержден
постановлениями и обвинительными заключениями трибуналов, следовательно,
обжалованию не подлежал. "Ленинградское дело" скрепило его кровью сотен своих
жертв. Пересмотра не дозволялось. Установил в своей книге Павлов -
уполномоченный ГКО по Ленинграду во время войны, - что количество умерших от
голода горожан составляет 600 тысяч, и все, никакие последующие изыскания,
аргументы историков не смогли поколебать этой цифры. Павлов утверждал: кто
доказывает, что погибли миллион сто тысяч жителей, кладет тень на
самоотверженную заботу партии и страны и лично его, Павлова, заботу как
представителя ГКО. Г. К. Жуков сумел пробить в своих воспоминаниях упоминание о
миллионе умерших ленинградцев. Но и это не поколебало официальные органы и таких
"знатоков" войны, как Суслов и Брежнев".
Страдания ленинградцев, трагизм блокады был запретной темой. В письмах Ольги
Берггольц есть упоминание о том, что еще в сороковых годах ее попросили не
выступать в Москве с рассказом о тысячах голодающих ленинградцев. Ее слова
"Никто не забыт, ничто не забыто", высеченные на Пискаревском кладбище, были
присвоены казенной идеологией, чтобы прикрыть холодное равнодушие. Никогда на
торжественных заседаниях не поминали погибших в блокаду. Никто из руководителей
партии не произнес доброго слова в их память. Сталин ни разу не воздал должного
павшим за родину, и его ученики, разумеется, также. Не позволялось оплакивать
неисчислимые потери, даже называть их. Замалчивание наших потерь относилось не
только к Ленинграду. В 1985 году вышла энциклопедия "Великая Отечественная
война". Слова "потери" там нет. Нет цифр погибших в войну, в плену. Слов "плен",
"пленные" нет. Редакторы энциклопедии - М. Козлов, Ю. Барабаш и прочие ревнители
истины - даже спустя сорок лет после победы робко обходят старые табу. Поскольку
цифра общих потерь в войну выглядела невыгодно в сравнении с потерями
противника. С числом убитых не считались на фронте, тем более в тылу.
Пренебрежение к ценности человеческой жизни было основной чертой сталинизма.
"Общая цифра военных потерь, - пишет Л. Лазарев, - раз от раза менялась весьма
существенно: вскоре после войны было объявлено - семь миллионов, в двадцатилетие
Победы - двадцать миллионов, наконец, в прошлом году - двадцать семь миллионов,
из них восемь миллионов семьсот тысяч военнослужащих" (Л. Лазарев. "Как бы ни
была горька...", 1991 г.).
Никто не забыт, ничто не забыто! Но забыты были - принудительный оптимизм
умышленно прятал от людей, от истории и количество погибших, и трагедию
величайшей в истории войны, народного страдания.
Вторая мировая война породила три города-символа: Хиросиму - как ужас атомной
бомбы, Сталинград - символ сопротивления и Ленинград - символ страдания
неповинных людей.
"Ленинградское дело" продолжило после войны эти страдания, этот счет убитых,
погибших. Теперь, в пятидесятых годах, бывшие блокадники погибали от голода в
лагерях, падали, сраженные своими пулями. И учет этих потерь был тоже
засекречен, доведен до ранга государственной тайны.
Блокада Ленинграда не кончалась после войны еще годы. Слово блокада мы не берем
в кавычки, город не обстреливали, не бомбили, голода не было, блокада была
незримая - политическая, опальный город был окружен подозрительностью, душилась
инициатива, ему не давали восстановить ни своего достоинства, ни заслуг, ни
осуществить своего значения в российской культуре.
...Мы завершили свою долгую работу со странным чувством, все с тем же
неотступным вопросом: зачем, ради чего оживили мы этих давно ушедших людей, их
давние муки и боль? Мы много раз отвечали себе на этот вопрос и до конца все же
не знали ответа, но в одном мы утвердились: это надо было сделать. Все это было,
и живущие люди должны об этом знать
Закладка в соц.сетях
