Жанр: Мемуары
Блокадная книга
...емненное
окно вызывало взрыв негодования и подозрений".
И вот пришлось Т. В. Рябининой восполнить по памяти свои записки военных лет -
уже в начале 50-х годов.
Возвращались позже к своим записям и некоторые другие блокадники. Например,
дневник Фаины Александровны Прусовой имеет дубликат: она сама в 1951 году
переписала свой дневник с разрозненных клочков бумаги в общую тетрадь. Копию
сделала "для Димы" (внука) со всей бабушкиной старательностью: с фотографиями,
вырезками из газет, фотокопиями блокадных рисунков сына Бориса и т.д.
В архиве Ольги Федоровны Берггольц осталась толстая папка с надписью "Выписки из
дневников". Там перепечатанные на машинке отрывки из блокадных дневников самых
разных людей - учителей, партийных и советских работников, врачей, шоферов.
Ольга Федоровна собирала подлинные документы тех лет для своей книги "Дневные
звезды" - донесения бытовых отрядов, сводки райкомов комсомола, вырезки из
газет, - делала выписки из дневников. Где сами дневники - неизвестно. Но
интересно, как много их было в ее распоряжении в первые послевоенные годы. Да и
к нам спустя тридцать лет дошло немало. Материал, отобранный Ольгой Федоровной,
действительно впечатляет, и мы позволим себе приводить эти выписки (с разрешения
Марии Федоровны, сестры Ольги Берггольц).
Выписка из дневника заведующей учебной частью 239-й средней школы К. В. П о л з
и к о в о й-Р у б е ц.
"11.XI.41 г. Бомбоубежища настолько вошли в быт, что без них многие себе не
представляли города. Старушка в очереди: "Разбомбили на Фонтанке господский дом,
там и теперь никто не жил и раньше квартир не бывало. Жили там одни господа,
графья. А папаша-то мой был у них старшим дворником. Дворницкая-то была хорошая,
светлая. И как сейчас помню: налево конюшни и каретный сарай, направо подвал. А
вот где было бомбоубежище, никак не могу припомнить, девчонкой ведь я тогда
была". Под общий хохот очереди старушка никак не могла сообразить, что в те
времена ни бомб, ни убежищ не было.
28.II.42 г. Хочется записать про самое красивое и страшное зрелище одного из
октябрьских вечеров. Я у Луров-Муров. Сирена воет, и Лур властно требует, чтобы
мы спустились в бомбоубежище. Мур исчезает в штабе, а Лур сидит со мной. Затем
он выходит на улицу, возвращается и говорит - "сбросил зажигательные в районе
Нардома". Через час отбой, и мы выходим на набережную. Здесь так светло, что
можно читать газетный шрифт. Американские горы точно иллюминированы ярким белым,
точно электрическим, светом, местами освещение так ярко, что видны рельсы, по
которым когда-то спускались вагонетки. Горы эти высятся на фоне огромного темнокрасного
моря огня. Пламя ширится. Темное облако дыма нависло над этим
гигантским костром. Иногда видна струя брандспойта, но, кажется, она не имеет
действия. Нева вся сверкает, отражая то кроваво-красный огонь, то ослепительно
яркий, белый. Крепость и Томоновская биржа прекрасны, так прекрасны, как не были
никогда ни в одну иллюминацию. Все три моста видны до мельчайших деталей.
Зрелище незабываемое по страшной красоте, именно страшной, от слова "страх".
Что-то есть, что напоминает брюлловскую "Гибель Помпеи"..."
Вернемся, однако, на "малый радиус" Г. А. Князева. 19 сентября он записывает:
"Не понимаю, что происходит. 15-го у меня было впечатление, что неприятеля ждали
на улицах города. Поехал ночевать в Архив, чтобы вместе с ним разделить его
участь. 16-го ободрился. Все говорили, что неприятель отогнан, наша авиация
усилена, кольцо окружения размыкается извне... 18-го иллюзии был положен конец
часовым ожесточенным обстрелом города!..
1941. IX. 21. Девяносто второй день. Три месяца войны. Последняя 13-я неделя
для нас, ленинградцев, была самая тяжелая. Вспоминаю сейчас отдельные эпизоды и,
если бы не вел записи, не мог бы установить по памяти, когда и что было в
точности. Есть такие моменты, которые врезываются в память, как тавро каленым
железом, но, когда это было в ряду других событий, установить можно не сразу.
Вот эти моменты впечатлений. Пожар здания Сената, "прыжок" нашего дома вверх и
вниз при падении двух бомб, свист артиллерийских снарядов над Архивом, темный
бюст Ленина на фоне чуть освещенной стены в кабинете на службе во время ночевки
там... Сосредоточенно-молчаливый, но внутренней силы взгляд Шахматовой, когда
близко, близко от нее пролетел снаряд; вбегающие в подъезды моряки, чтобы
установить огневые точки, и многое другое. Все это впечатления последней недели.
Их много, и так странно располагаются они в мозгу - не в хронологическом, а в
какомто причудливом порядке.
Что же происходит? Никто ничего толком из нас не знает. Враг у ворот. Где-то
близко. Но где? Люди растерянно глядят друг на друга, но редко кто-нибудь задает
вопрос. В газете аншлаги: "Укрепить все подходы к Ленинграду. Каждую заставу,
площадь, улицу и переулок превратить в бастионы и крепости, сделать
неприступными для врага...", "Создадим укрепления, неприступные для врага...",
"Ленинградцы решают одну задачу - отстоять город, разгромить врага...",
"Преградить врагу все пути в город...", "На каждом шагу врага должна ждать
смерть, а его технику - уничтожение". Газета полна выдержками из сочинений
Ленина и других авторов о том, как вести гражданскую войну, строить баррикады...
Но разомкнуть кольцо можно только извне, а если этого не случится, тогда
останется только умереть, защищая родной город... Старые рабочие Обуховского
завода заверяют: "Выбор сейчас у нас только "Смерть или победа, свобода или
рабство! Ни шагу назад... Или победа или смерть!"
Проповедуется бесстрашие перед смертью, беспощадно бичуются трусость, малодушие.
"Смерти этим не избежать. Она все равно придет, но только смерть позорная,
сопровождаемая насмешками и издевательствами конвойных и палачей..." Это место
цитируют газеты из советов генерала Коммуны Клюзерэ...
Итак, апофеоз героической смерти - вот лозунг этих дней. Если не победим, то
умрем...
Отступать больше некуда!
Интересный передают разговор с профессором математики, специалистом по теории
вероятностей. У каждого ленинградца один трехмиллионный шанс быть убитым или
раненым. Совершенно ничтожная величина, которой спокойно можно пренебречь. Но в
то же время в Ленинграде был единственный слон, и именно этот единственный слон
убит при бомбежке города!.. Вот вам и теория вероятностей с пропорцией 1:3000000
и 1:1...
Газеты полны сообщениями о немецких зверствах. Если бы собрать их и
систематизировать, то страшнее повести не выдумаешь.
1941. IX. 22. Девяносто третий день. Дорогой мой дальний друг, нужно ли знать
тебе, что я сейчас иногда читаю?.. Если я потеряю М. Ф., увижу разрушенным и
разгромленным мой город, уничтоженным вверенный мне Архив, то зачем мне жить?..
Но как уйти из жизни, если я не буду убит? Оказывается, что через удавление
легче всего, некрасивый конец, но верный. Вот сейчас я взял энциклопедический
словарь и читаю: "Петля, затягиваемая при повешении тяжестью тела, ложится
обыкновенно выше щитовидного хряща и, давя спереди назад и с боков, одновременно
с закрытием дыхательной трубки сдавливает большие шейные сосуды и блуждающий
нерв. Благодаря этому мгновенно или через несколько секунд наступает полная
потеря сознания от остановки мозгового кровообращения..." Это в будущем, а
покуда я не теряю ни присутствия духа, ни бодрости. Полностью выполняю свой
гражданский долг на своем ответственном посту".
У Юры Рябинкина возникает в эти дни проблема не менее жгучая, в которой мы, к
сожалению, до конца так и не можем разобраться, он и в дневнике не решается
признаться. Проблема, где опять же соединилось и детское и подростковое,
подлинное и суетное. Но в этом-то является характер этого мальчика, вовсе не
образцовоположительного. мальчика со своими страстями, фантазиями, завихрениями,
порой и требовательного, переменчивого, мнительного, самолюбивого. Многое
ломалось, перестраивалось в этом неустановившемся характере. Он развивался
быстро. Если внимательно вчитываться в некоторые записи, видно, что развитие
происходило не за счет событий, они сами по себе ума не прибавляли, но прежде
всего потому, что Юра думал над тем, что творилось кругом, и над тем, что
происходило в нем самом, следил за собой, требовал от себя. Примечательна в этом
смысле мелкая, казалось бы, история игры в карты. Юра играет с мальчишеским
увлечением, когда вдруг замечает, как растет в нем азарт, он приглядывается к
новому опасному чувству, обнаруживает в себе игрока. И останавливается. Карты,
война, блокада, деньги - все соседствует с горькой достоверностью. Подростки
болтались в школе, не зная, куда себя деть. Занятия не начинались, это были
критические дни сражения под Ленинградом - 15, 16, 17, 18 сентября 1941 года.
Пал город Пушкин, немецкие части подошли к Пулковской горе, судьбу города решали
какие-то часы, решали отдельные роты, батальоны, батареи... Одному из нас в те
дни пришлось проделать весь путь отступления: сдачу Пушкина, отход под бомбежкой
- мимо Шушар, мимо Пулкова - к Ленинграду, к Средней Рогатке... Тогда казалось,
что враг вот-вот ворвется в город и начнутся уличные бои.
"15 сентября. Сегодня утром решил: в спецшколу не являться. Причину здесь не
пишу. Я не знаю, чего стоило мне это решение. У меня сейчас слезы на глазах
стоят, но я все тянул с этим. Сейчас это кончено. Впрочем, не знаю. Ведь это
какой удар маме! И вместе с тем я знаю, что решение правильное.
Когда я сказал об этом решении маме, она стала доискиваться причин. Я решил
отмалчиваться. Но это не удалось. Тогда выдумал уловки: дескать, школа не
понравилась. У нее уже тут как тут нелепые подозрения: дескать, не боюсь ли я,
что на фронт отправят, да в этом духе.
...Я очень хорошо вижу, что мне грозит. Слишком хорошо. Но я очень хорошо вижу,
что я сделаю этим маме. И я не могу решить: пожертвовать ли собой ради нее или
остаться при своем решении. Выхода два, но из них нужно выбрать один.
Тяжело, мучительно расставаться со своей мечтой... Что поделаешь? Будем к этому
цинически относиться, авось будет какой толк.
На "авось" больше полагаться никогда в жизни не буду. Раз я положился на
"авось". Этот дневник я пишу для себя, здесь можно говорить все - однажды я
подхватил вшей. А учился я тогда в школе. И позвали наш класс на проверку к
врачу - есть ли у кого вши. И я, дурак, пошел. Понадеялся - "авось" не заметят
моих. Ну и нашли. Стыда-то сколько было. А все из-за чего? Да из-за моего
глупого решения - на "авось". Надо было тогда как-то увернуться от осмотра,
улизнуть.
Чем мне теперь заниматься? Что делать? Идти на завод? В пожарную команду при
школе? Оставаться так?
Оказывается, у меня уже три решения. Думаю, я буду изучать курс 9 класса сам.
Напрягусь и изучу. Сдам экзамены после войны и перейду в 10-й класс. Так-то
лучше. А впрочем, не знаю. Не пережить из нас никому этой войны. Сейчас еще
только бутончики, цветочки еще не видели. А если применят немцы ОВ да
бактерии?..
Ну да все равно. Жили до нас миллиарды людей, будут жить после... Надо же быть
кому-нибудь из них неудачливыми в жизни. Сейчас еще только час дня.
Сегодня еще раз был у мамы. Вернулся вместе с мамой домой. На ночь пошли к
кочегару. Сегодня вечером пришло два письма от Тины. Пишет, что ее эвакопункт
меняет свое местоположение и свертывается в неизвестном направлении.
Мама говорила, что по Ленинграду из орудий бил десант, который теперь выбили
наши моряки. Не особенно этому верю. Говорят, что Пулково переходит из рук в
руки и сейчас там немцы. Лигово тоже взято. По газетным данным, взят г.
Кременчуг, - следовательно, немцы форсировали р. Днепр. Дела ой как плохи у нас.
Из порта в обком приходили люди, рассказывали, что порт сильно пострадал от
налетов германской авиации.
Теперь над Ленинградом куда ни глянь - всюду летают "ястребки". Столько их, что
за день не перечесть.
Тревога всегда запаздывает у нас. Сперва услышишь стрельбу зениток, а уж затем
через минуту-полторы загудит сирена.
Слишком давно не был в кино. Разумеется, надо посмотреть "Кинорепортаж с фронта"
и какой-нибудь художественный фильм. От горя начал опять писать. Интересна
подробность: чем больше я занят делом, тем меньше пишу в дневнике.
16 сентября. Сегодня я совершил ужасную вещь - потерял 30!! рублей. 30!!
рублей. Мама дала мне их на подсолнечное масло (у нее не было более мелких
денег), а я их потерял... Теперь весь день я был этим огорчен. Денег и без того
осталось - кот наплакал, а я еще теряю по стольку рублей.
И погода тоже подкачала. Идет дождь, пасмурно. Однако за день было уже три
тревоги. Сейчас - половина пятого. Был у мамы в фонде. Там спешка - уничтожают
все бумаги. Все, какие есть. Мама еще к тому же навела на меня панику - велела
просмотреть и приготовить противогазы.
Сейчас половина пятого. Близко от нашего дома опять слышны сильные звуки разрыва
артиллерийских снарядов. По словам В. Никитина, немцы в 15 км от Ленинграда. Я
думаю ближе.
Вечером к маме приходила Бушуева из Сосновой поляны. Рассказывала про всякие там
ужасы. Володарская занята немцами. Есть новости и хорошие: например, под
Ленинградом и в Ленинграде сосредоточено около 200 000 войска, из Америки и
Англии прибыло около 1000 самолетов. Сейчас над городом все время летают
"ястребки". Говорят, что оголены другие фронты, а войска брошены к Ленинграду,
войска идут даже из Сибири. Ленинград в германском окружении, а немцев мы хотим
сами окружить. Есть новости и плохие. Лигово взято (12 км от города), все дороги
до Лигова усеяны немецкими танками, войсками. Немцы кинули на Ленинград большое
количество своих частей. В.[2] ранен. Но все неофициально.
17 сентября. Сегодня вечером произошло важное событие. В нашу квартиру
вселяется управляющий стройтрестом. Некий И. с женой из Московского района.
Сегодня перетаскали к нам его вещи. Завтра сам явится, по всей вероятности. Маме
пообещали пользование их бомбоубежищем и столовой. Не знаю, как это выйдет.
В Информбюро (сообщении) сказано, что немцы готовят интенсивный налет на г.
Ленинград.
18 сентября . Сегодня был у Финкельштейна. Договорились с ним о дежурстве в
школе. Завтра с 8 вечера до 8 утра. Вышел приказ о военной подготовке мужчин
начиная с 16 лет. В первую очередь идут, однако, 17 и 18-летние. Вечером вышел
новый приказ. В нем говорилось, по Ленинграду начались уличные бои, что все от
16 лет (мужчины) и от 18 лет (женщины) должны идти на баррикады. Ну и дела! [3]
Немцы опять обстреливали город из орудий. Был обстрелян Невский, мосты,
Фрунзенский район.
Баррикадами не продержаться. Устарели. Современная война требует авиации,
танков, орудий, а баррикады? Тьфу!..
Сейчас, наверное, немцы применят ОВ. В Ленинграде столько народу и армии, что
если немцам применить в эту войну ОВ, то только сейчас. Два дела сделают:
Ленинград возьмут и столько армии положат. А у немцев, наверное, есть такие ОВ,
что нам еще не известны, и наши противогазы ничего против них не сделают. Ведь
война-то началась как? Сколько войск у немцев было сосредоточено на границе... А
мы и в нос не чуяли, что война близка. Так же с ОВ будет.
Ну ладно, облегчил свою душу сими строками - и будет".
Юра Рябинкин мечется, винит все и всех, он лишен успокоительной силы дела,
ответственности. Ему некуда девать себя, не на что направить энергию.
Особенность Ленинградского фронта не давала в те дни многим подросткам,
школьникам возможности чем-то помочь армии. Он чувствует опасность, хотя не
знает подробностей и масштабов надвигающейся беды.
"22 сентября... Новости с фронта крайне плохие. Пал Киев. Это значит, что
треть немецкого плана выполнена. Неужели немцев не отшвырнут от Ленинграда?
Всюду говорят, что Ленинград окружен немцами, а немцы окружены сибирской армией
под командованием Кулика. Ребята в школе шутят: "Кулик немцев жмет, немцы нас
жмут. В конце концов Кулик так на немцев нажмет, что они "в панике" ворвутся в
Ленинград".
Десять винтовок на весь батальон,
В каждой винтовке - последний патрон...
Говорят, что эта песня действительна (...). Не знаю, так ли это. Больше слухам
теперь не верю.
23 и 24 сентября. Дежурили в школе. Особых происшествий не было. Научился в
коня, в девятку играть. Особо интенсивных налетов германской авиации на
Ленинград не было. Правда, вчера было 13 тревог, но не бомбили.
Уменьшен паек на мясо и еще на что-то.
В спецшколу на медосмотр не ходил. Не знаю, пойду ли вообще. Как знать?
25 сентября. Сегодня я окончательно решил, что мне делать. В спецшколу не иду.
Получаю паспорт. Остаюсь в школьной команде. Прошу маму эвакуироваться, чтобы
иметь возможность учиться. Пока езжу на окопы. Через год меня берут в армию.
Убьют - не убьют. После войны иду в кораблестроительный институт или на
исторический факультет. Попутно буду зарабатывать на физической работе сколько
могу. Итак, долой политику колебаний! Сегодня иду в школу к 8-ми. Если мама
придет раньше, скажу ей мое решение. Все остальные исходы я продумал и отказался
от них. Кроме того: решил тратить на еду себе начиная с завтрашнего дня 2 рубля
или 1,5.
Мое решение - сильный удар для меня, но оно спасет и от другого, еще более
сильного удара. А если смерть, увечье - то все равно. Но это-то именно и будет,
наверное, мне. Если увечье - покончу с собой, а смерть - двум им не бывать.
Хорошо, очень хорошо, что у мамы еще есть Ира.
Итак, из опасения поставить честь на карту я поставил на карту жизнь. Пышная
фраза, но верная.
26 сентября. Появились новые факторы на мое решение. Откуда мама взяла, не
знаю, но она говорит, что с 1 октября всех с 16 лет возьмут в рабочие отряды.
Когда я сказал ей, что в спецшколу не пойду, произошла целая сцена. Просила,
просила, чтобы я шел...
Ладно, все одно... В спецшколу иду, чтобы успокоить маму (на 1 день), а она,
бедняжка, и не ведает, что за успокоение будет. В сводках ничего особого. Слухам
не верю. Вчера опять была артстрельба по городу".
Может быть, Юра не хотел идти в спецшколу из-за медосмотра? Боялся, что признают
негодным? Стыдился своего слабого здоровья? Слабого зрения? Он скрывал свое
нездоровье от всех. Подобное почти болезненное тщеславие или самолюбие вполне в
характере этого подростка.
"1 и 2 октября. За последние дни как-то сильно проявились в моем характере
упрямство и гордость. Думаю, что от беспрестанных волнений. Сдана Полтава,
больше ничего особого не знаю. Окончилась конференция США, Англии и СССР для
оказания помощи СССР против Германии.
Дежурить в школе продолжаю. В нашу команду недавно поступил Левка Шванг. В ночь
с 1 на 2 была сильная бомбежка. Я с Финкельштейном и Никитиным в это время был
на чердаке школы.
Мне - шестнадцать лет, а здоровье у меня, как у шестидесятилетнего старика. Эх,
поскорее бы смерть пришла. Как бы так получилось, чтобы мама не была этим сильно
удручена.
Черт знает какие только мысли лезут в голову. Когда-нибудь, перечитывая этот
дневник, я или кто иной улыбнется презрительно (и то хорошо, если не хуже),
читая все эти строки, а мне сейчас все равно.
Одна мечта у меня была с самого раннего детства: стать моряком. И вот эта мечта
превращается в труху. Так для чего же я жил? Если не буду в В.-М. спецшколе,
пойду в ополчение или еще куда, чтобы хоть не бесполезно умирать. Умру, так
родину защищая.
Думал написать мало, ан оказалось много. Ну ладно.
Хоть английский помню, и то хлеб.
Сейчас еще мама не вернулась с работы с Иркой. На часах четверть шестого.
Займусь шахматами и чтением, а может быть, завалюсь спать. Там посмотрю, что
выйдет.
А мама уже мне раз сказала очень интересные слова: "Юра, ты узнай, как можно,
если записаться в спецшколу, эвакуироваться". Очень интересные слова.
Никитин меня вчера вечером спрашивает: "Юрка, не пойдем ли в В.-М. спецшколу?"
Да, мечта, а с мечтой расстаться - себя похоронить. Как быть?.. Кем быть?.. Где
быть?.."
------------------------
[1] Рассказы о ракетчиках были характерными для тех дней слухами, порой сильно
преувеличенными, что и понятно в тех условыиях. Не раз, когда мы пытались
выяснить подробности, оказывалось, что случай не подтверждается.
[2] Видимо, Юра имеет в виду К.Е.Ворошилова.
[3] Ни такого приказа, ни уличных боев в Ленинграде, разумеется, не было.
Сотый день войны
В сотый день войны, 29 сентября 1941 года, Г. А. Князев как бы окидывает заново
взглядом свой плацдарм. Его перу часто не хватает живописных подробностей,
подлинных диалогов тех лет, той живой плоти, которая украшает дневники людей
художественно одаренных или хотя бы имеющих журналистскую сноровку. Этого у
Князева мало, он не слышит в разговорах окружающих людей характерных выражений,
словечек военного времени, на которое быстро и чутко отозвалась народная речь.
Его, историка, интересовали прежде всего факты, детали, в которых отражались ход
войны, умонастроение, поведение людей. Можно конечно, вспомнить писательский дар
таких русских историков, как Ключевский и Соловьев. Блестящие стилисты, они в
своих работах предстают и как талантливые художники. Требовать подобного от
каждого историка было бы несправедливо. Но тем более поучительно, что дневные,
подробные записи, которые вел совсем не писатель, записи, вроде бы лишенные
литературной ценности, тем не менее обладают значительной, порой уникальной
ценностью - исторической. Оказывается, что честные записи любого думающего,
образованного человека о пережитом, обо всем, что он видел, слышал, знал,
интересны и в своем роде единственны. Такие записи не обесцениваются другими
свидетельствами современников.
Итак, сотый день войны.
"1941. IX. 29. Понедельник. Падают под ударами резкого сентябрьского ветра
листья с деревьев. Всюду ветер намел на асфальте волны песка. Хмурится порой
небо, но прорывается ярким потоком лучей солнце и озаряет ярким светом наш
замечательный город. В эти дни страшных для него испытаний он стал дороже, ближе
даже тем, кто привык к нему и был равнодушен. Каждый дом, улица, площадь,
переулок - все такое родное, близкое и в такой непосредственной опасности!
Каждый день пожары, разрушение зданий, гибель людей... А люди ходят по улице
работают на заводах, в учреждениях. Приходят на службу и тихо сообщают: "А у нас
все стекла повылетели: соседний дом разрушила фугасная бомба. Ночевать придется
у знакомых". И никто не знает, чем кончится начавшийся, ну вот хотя бы
сегодняшний день, яркий сентябрьский день...
Вечер. Вот уже два раза поднимались к нам из квартиры Карпинских предупредить о
тревогах. Во второй раз сообщили, что где-то было слышно падение сброшенной
бомбы. Я так устал за день, что не стал сп скаться вниз. М. Ф. читает Загоскина.
Самое подходящее чтение во время тревог! Я читаю всемирную историю, пишу вот эти
строки. Но не скрою, что - когда начинается чуть заметное дрожание пола под
ногами от вибрации воздуха при пролете поблизости самолетов - невольно
настораживаешься, болезненно ощущаешь эти чуть заметные толчки. Напрягаешь слух,
не стреляют ли зенитки с морских судов на Неве. Нет, стекла не дребезжат в
окнах, значит, покуда вражеские самолеты не летают еще в том квадрате, где мы
живем. Но все-таки мы наготове, я сижу в фуражке, в калошах, рядом пальто. На
всякий случай!.. И сидим мы не в столовой, а в передней, где нет окон, а только
двери. Над нами чердак, мы живем в верхнем, в третьем, а если считать подвал, то
в четвертом этаже. Поэтому невольно иногда посматриваешь на потолок!
Днем все эти воздушные тревоги, артиллерийские обстрелы проходят менее заметно.
На службе ни я, ни кто не уходит со своих рабочих мест. Я даже не мог прогнать
своих сотрудников, которые не были дежурными в тот злополучный день, когда
Ленинград обстреливался из дальнобойных орудий и горела уже ярким пламенем часть
здания Сената. А вот вечером или ночью и бомбежку и обстрел переживать
приходится более нервно-напряженно. Вчера, насмотревшись на зарево пожаров, я не
решился раздеться на ночь и спал одетым, просыпаясь мгновенно от какого-нибудь
даже малейшего содрогания дома.
Так переживают эти дни и ночи в Ленинграде, по-видимому, очень многие. Сегодня
на службе И. Л. говорила мне, что после ударов вчерашних бомб она с трудом взяла
себя в руки, чтобы не прислушиваться к тишине и спать. Множество людей ночует в
бомбоубежищах или бегает туда во время каждой тревоги. Это уже своего рода
психоз. Некоторые держатся стойко и упорно; фаталисты, верующие и просто
равнодушные ко всему люди, или очень спокойные по природе своей, или, наоборот,
очень усталые. Вчера во время тревоги, когда мы на набережной стояли в подъезде
дома против Исаакиевского собора, одна молодая девушка не хотела уходить с
улицы, несмотря на настойчивые требования милиционера. "Мне все равно, что жить,
что умирать, - злобно говорила она. - Надоело все, опротивело". В это время в
транспортном автомобиле провозили гроб, вокруг которого сидели провожавшие с
венками. "Вот счастливый человек", - сказала девушка. Я не удержался и задал
вопрос: почему она в таком унынии, в таком подавленном настроении? "Двоих уже
потеряла, а вот третьего никак не могу доискаться: раненый привезен в Ленинград,
а куда поместили - не знаю", - скороговоркой ответила она. Я не стал ее больше
расспрашивать, да и тревога уже кончилась. Все выскакивали из подъездов и
стремительно направлялись к стоявшим на путях трамваям.
У других больше воли, чем у этой девушки, но чувствуется страшная усталость,
крайняя нервная напряженность... "Сколько же это времени продлится? - спрашивала
меня сокращенная у нас Петрова, молодая мать. - И что дальше будет? Зашла в
столовую, одну, другую, наконец в одной получила билетик в очередь, какой-то
семисотый номер, к вечеру, говорят, может быть, удастся пообедать... Хорошо еще
ребенок не голодает. Вот от мужа получила пятьсот рублей, но деньги лежат, и
купить на них ничего не могу. Как же дальше-то жить? Говорят, Кронштадт
разбомбили", - добавила она. Все это говорила она спокойно не волнуясь. А вот на
А. О. взглянуть страшно. Лицо совершенно без кровинки, истощенное. Сегодня она
узн
...Закладка в соц.сетях
