Жанр: Мемуары
Блокадная книга
...тот дом на Васильевском
острове всегда привлекает внимание.
Если идти по набережной Невы от университета по направлению к гранитным
сфинксам, что лежат над невской водой у бывшей Академии художеств, а ныне
Института имени Репина, то сразу за сфинксами виден трехэтажный дом с портиком,
поддерживаемым четырьмя дорическими колоннами. Дом старой постройки, милой,
скромной петербургской архитектуры, в 1806 - 1808 годах он был перестроен
знаменитым зодчим Захаровым. Все его стены увешаны чугунными мемориальными
досками. Ни один жилой дом в Ленинграде, да и в Москве, пожалуй, а может, и
вообще в мире не имеет столько мемориальных досок. Их здесь 27. Дом принадлежит
Академии наук. Жили здесь - преобразователь русской орфографии и составитель
русского словаря Яков Карлович Грот; византолог Федор Иванович Успенский;
исследователь древнерусской литературы Александр Сергеевич Орлов; физик,
изобретатель современной гальванотехники Борис Семенович Якоби; крупнейший
русский и советский минералог Александр Евгеньевич Ферсман; создатель теории
фигур небесных тел Александр Михайлович Ляпунов; первый русский электротехник
Василий Владимирович Петров; языковед Николай Яковлевич Марр; великий наш
геолог, геохимик, человек, который создал современную теорию биосферы, ноосферы
Владимир Иванович Вернадский; здесь жил и умер в 1936 году Иван Петрович Павлов.
Что ни имя, то целый раздел науки. За полтора с лишним века история отобрала эти
двадцать семь крупнейших имен, а сколько еще жило здесь замечательных русских и
советских ученых.
В доме этом, ставшем в каком-то смысле символом русской науки, проживал к началу
войны директор Архива Академии наук СССР Георгий Алексеевич Князев.
Мог жить он и в другом доме, там завершить свой жизненный круг, написать труды
по истории Академии наук, по архивному делу, но то, что он жил в этом доме всю
блокаду и здесь писал свой дневник "Полвека жизни среднерусского интеллигента",
обретает неожиданный смысл.
Часто кажется, что если бы вы жили в другом доме, с другим видом из окна, то вы
были бы немного другим человеком и ваша жизнь сложилась бы иначе. Может быть,
это не просто игра фантазии.
У Георгия Алексеевича Князева ноги были полупарализованы, ходить было трудно, из
дома на работу и обратно перемещался он в коляске, "самокате". Более дальние
поездки были редки. Архив Академии наук находился тут же на набережной, за
университетом, в здании Академии наук, метрах в восьмистах от дома. В сущности,
этот отрезок пути по набережной и составлял главный путь Г. А. Князева всю
блокаду, это был тот кусок, кусочек города, который он мог видеть, тот крохотный
радиус, на котором развертывалась для него война - блокада, обстрелы, бомбежки,
голод, эвакуация.
На первый взгляд, пространство очень ограниченное, но в эти же самые месяцы мы,
сидящие в окопах на Ленинградском фронте под Пулковом, под Пушкином, у Синявина,
что видели мы? Свой окоп, свой участок длиной в те же полкилометра, "своих"
фрицев, заминированное поле, пятачок, да позади землянку штаба батальона, два
своих дота и где-то вдали бездымный силуэт города. Свой крохотный радиус, где
проходила наша Великая Отечественная, где гибли, стреляли, наступали, где было
все.
Князев записывает:
"1941.VI.23. Второй день войны. Так и не узнал я о подробностях вскрытия
гробницы Тимура. Военные события заслонили сведения об археологических раскопках
в Самарканде.
Как все повторяется на свете. Тимур, или Тамерлан, в XIV веке завоевал Индию от
Инда до Ганга, Персию, Сирию, Турцию, южную Россию.
И вот теперь снова, но далеко превзошедший Великого Хромца - наглый Гитлер,
принесший столько страданий и своему народу и всем другим народам, как
порабощенным и униженным, так и борющимся с его дьявольским режимом.
В Ленинград привезены первые раненые. Новая линия Маннергейма за Выборгом
прорвана нашими частями в нескольких местах, по словам Черникова. Также
уничтожен германский воздушный десант в несколько тысяч человек.
Закончился второй день великой отечественной войны [1].
Устал за день. В голове шумит кровь, и словно гул пропеллеров все время звучит в
ушах".
Этот лишь ожидаемый гул пропеллеров долго будет преследовать Г. А. Князева -
пока не произойдет первый большой налет на Ленинград в первых числах сентября. И
тогда этот нервный гул пропадет, заменившись настоящим ревом самолетов и
взрывами, к которым тоже вскоре люди привыкнут.
"1941.VI.25. Четвертый день... Сегодня утром, когда все окна проклеили белыми
полосками, пришла одна женщина и сказала, что в их учреждении получен приказ
заклеивать не белыми, а черными полосами... Все же все окна в домах испещрены
белыми полосками бумаги.
У карты изучаем положение на фронте. Напряженные страшные бои. Наиболее нас
волнует вопрос, удастся ли немцам перерезать Кировскую (Мурманскую) железную
дорогу. Особенно напряженные бои идут в районе Кандалакши.
На службе вел переговоры с представителями специальных архивохранилищ. Решили в
ряде случаев не переносить наиболее ценные материалы в сырые и затопляемые
подвалы..."
Что у вас под окном, по дороге на работу: березы? река? дома? У Георгия
Алексеевича Князева - сфинксы. Как бы специально - потому что он историк. И еще
потому, что собирает, записывает факты, говорящие о прогрессе или регрессе рода
человеческого. Всегда перед глазами они - древние сфинксы.
Лежат розовато-каменные, под цвет гранитных набережных, с человеческими лицами и
звериными лапами, обращенные друг к другу, а старая вязь сообщает о том, что
сфинкс из древних Фив в Египте перевезен в град святого Петра в 1832 году. Так
кстати здесь они - свидетели немалой уже истории бесконечных, как пишет Князев,
"взлетов и падений человечества по пути прогресса".
Записки Князева с ранних лет посвящены были - давно и постоянно - одному
вопросу: куда идет человек, человечество? Теперь это записки ленинградца,
который еще не знает, какая судьба ждет город и его жителей в ближайшие месяцы,
но который в первые же дни войны понял: "Нам много придется пережить - это
ясно".
"...стоявшие около сфинксов два бронзовых светильника разобраны и увезены.
Сфинксы еще стоят... Сегодня я смотрел на них с глубоким волнением... Но стихов
сочинять не мог.
Но вот все-таки пишу эти записки. Зачем? Не могу не писать. Но не гонюсь за
необъятным.
"На моем малом радиусе" - вот содержание моих записей. Для кого же пишу? Для
тебя, мой дальний друг, член будущего коммунистического общества, которому будет
чужда и органически отвратительна война, как противна нам, противоестественна
антропофагия - людоедство... А ведь люди, наши предки, с удовольствием пожирали
друг друга!.. Я верю, и здесь я неисправимый мечтатель, что настанет такое
время, когда войны не будет на земле.
Вот почему я все же пишу свои записки. И меня не пугает мысль, что они, может
быть, погибнут, сгорят в какой-нибудь страшный момент возможной бомбардировки
нашего города. Как не пугает и то, что могу погибнуть и я.
И, если дойдут до тебя, мой дальний друг, может быть в отрывках, обгоревшие эти
страницы, ты переживешь вместе со мной, чем жил и волновался твой несчастный
предшественник, которому пришлось жить в "доисторическую" эпоху, но на заре
истинной человеческой истории. В официальных бумагах, сохранившихся до тебя, ты
найдешь материалы для научной истории, в моих записках ты ощутишь биение пульса
жизни одного маленького человека, пережившего на своем малом радиусе большую,
необъятную сложно-трагическую и противоречивую жизнь...
На дворе, в садике, собрание живущих в доме. Там и моя жена. Сейчас она придет и
расскажет, что там делалось.
10 ч. 30 мин. Последние известия по радио. Турция заявила о своем нейтралитете.
Громадный взрыв народного воодушевления прокатывается по стране в связи с
начавшейся великой отечественной войной.
Должны же восстать народы Европы!
1941.VI.26. Пятый день. Ночь проспали спокойно. Тревоги не было. Значит, в
ушах шумело. Интересно, что эта иллюзия слуха не у меня одного, а и у других
наблюдателей.
На службе нормальный рабочий день. Провел экскурсию со студентами и читал им
лекцию с большим подъемом.
Вечером читали правила поведения и мер при воздушной тревоге. М. Ф. ходила в
медицинский пункт. Я разбирал запасы медикаментов на случай ожогов или ранений".
Века и даже тысячелетия, обжитые умом и фантазией образованного историка
Князева, не мешают ему оставаться "среднерусским интеллигентом своего времени".
Потом мы убедимся (и записи это засвидетельствуют), что недели, месяцы жизни в
условиях блокадного Ленинграда окажутся равными многим десятилетиям в жизни
человека. Он передумает, перечувствует, поймет столько, что вся его предыдущая
жизнь покажется под- готовительным классом.
"1941.VI.28. Суббота. Седьмой день. Нервный, нервный день. На службе излишнюю
нервность внесла И. Л. [2] Она под влиянием объявленного угрожаемого положения и
известия об эвакуации детей составила, по-видимому, мрачное заключение о
положении на фронте в связи с протечкой танковых частей в расположение наших
войск на минском и других направлениях. Это настроение сразу передалось другим,
особенно тем, что пришли усталыми с ночного и бесцельного дежурства в главном
здании Академии наук. Я принял все меры к поднятию настроения. Указал И. Л., что
она накануне нарушила мой приказ, сняв с дежурства в Архиве вечером Свикуль и
направив ее в главное здание. По выражению дежуривших там сотрудников, они
"сберегали стулья в кабинете президента", в то время как Архив оставался без
охраны. Утром все сотрудники носили песок на чердак".
Записи, да еще подневные, сделанные в те месяцы и дни, отличаются от того, что
вспоминается спустя тридцать лет. Отличаются прежде всего тем, что в дневнике
человек не знал, что будет. Он здесь со своими надеждами, которые не оправдались
и потому забыты, с предположениями, которые оказались иллюзиями... Так, Князев
убежден, что народы Европы восстанут, что начальство все предусмотрело...
Сегодня блокада вспоминается как одна из трагических страниц п о б е д о н о с н
о й войны. Многие подробности той жизни память утратила или же по-своему
заострила, но, отбирая факты и переживания, укрупняя и заостряя их, она теряет
коекакие краски, душевные движения, а бывает, избавляется от прошлых слабостей,
страхов.
По рассказам ленинградцев - по тому, что и как они помнят, - хорошо заметна
такая особенность блокадной памяти: человек пребывает там (в блокаде) и здесь (в
нашем времени) одновременно. Жестокая, ничего не прячущая память как бы стирает
границы времени. (Поэтому, кстати, рассказы-воспоминания блокадников так
естественно и просто монтируются с документами и дневниками.)
Е в г е н и я А л е к с а н д р о в н а Р а в д е л ь, женщина точного и
наблюдательного ума, очень емко сформулировала для нас то самое двойное (или
сдвоенное) видение - характерную особенность блокадной памяти:
"Когда я отсюда смотрю туда, то у меня такое ощущение, что я стою все время у
открытых могил, но когда я переношусь туда вся, тогда я хорошо помню, что было и
любопытство ко всему, что нас ждет, какое-то восторженное ощущение, что
откроется невероятное..."
Или читаем в дневниковых записках Т. В. Рябининой, в которых такое же удивление
перед неожиданностями, сложностью человеческих переживаний и поведения:
"Тогда-то мы узнали, что выхода из города нет, что мы окружены плотным кольцом.
Но не было паники, и не было желания вырваться. Что касается меня, то я кроме
того была полна глупого детского любопытства. Я хотела все видеть и все
испытать. Желание мое судьба потом вполне удовлетворила. Я видела и испытала
достаточно".
Да, дневниковый материал отличается и должен отличаться от тех записей блокадных
воспоминаний - тридцать лет спустя, которые в основном составили первую часть
"Блокадной книги".
Но какое это отличие, в чем оно? Приводя во второй части дневники военных лет,
мы как бы подвергаем проверке и перепроверке ту, первую часть.
Выдержит ли правда воспоминаний испытание дневниковым документом?
Сомнения были, нам их высказывали: все-таки минуло тридцать лет! Насколько можно
доверять таким воспоминаниям?
Но своеобразную проверку эти воспоминания уже прошли. Она зафиксирована в
откликах-письмах бывших блокадников, тех, с которыми мы не смогли встретиться,
поговорить. И почти во всех письмах: да, и у меня так было, у нас тоже именно
так было!.. И тут же - свои случаи, подробности, подтверждения.
Дневники не опровергают, не отрицают правду воспоминаний блокадника. Память эта
особенная, время на нее, конечно, действует, как действует оно и на горные
породы: мягкие выветриваются, осыпаются, зато твердые выступают на поверхность,
обнажаются. Самое сильное делается заметнее. Но теперь, читая дневники, мы
спускаемся к материковым породам, в ничем не нарушенную подлинность той жизни...
Юра Рябинкин - он представился в своем дневнике краткой автобиографией:
"А в т о б и о г р а ф и я
Я родился в 1925 году 2 сентября в г. Ленинграде. Живу я с матерью, с сестренкой
и теткой.
Мать моя работает в Обл. комитете союза пром. строит, центра, завед.
библиотечным фондом, член ВКП(б) с 1927 года. Тетка - врач, в настоящее время на
фронте. Сестренке - 8 лет. Отец бросил семью в апреле 1933 года, женился и уехал
в Карелию; впоследствии, говорят, в 1937 году, он был сослан в г. Уфу.
До 7-летнего возраста я рос у тети за городом.
В 1933 году поступил в школу и сейчас закончил 8 классов, перешел в 9-й класс.
В 1938/39 году учился еще в морском кружке Куйбышевского района, прошел летнюю
практику в Стрельне и получил значок "Юный моряк". Кроме этого, попутно со
школой занимаюсь 3-й год во Дворце пионеров в историческом кружке. Проводил
доклады на темы: Багратион, Суворов и т. д. По учебе имею "хорошую" оценку. Ю.
Рябинкин" .
Итак, ему еще нет шестнадцати, живет он в центре, на улице 3-го июля (тогда
бывшая, ныне опять Садовая улица). Он, как и все, описывает день начала войны со
множеством деталей. День этот запомнился всем. Не только то, что происходило
после известия о войне, но и предшествующие часы память тоже прихватила,
высветила с мельчайшими подробностями.
"22 июня 1941 г . Всю ночь мне не давало спать какое-то жужжанье за окном.
Когда наконец к утру оно немного затихло, поднялась заря. Сейчас в Ленинграде
стоят лунные, светлые, короткие ночи. Но, когда я взглянул в окно, я увидел, что
по небу ходят несколько прожекторов. Все-таки я заснул. Проснулся я в
одиннадцатом часу дня, вернее, утра. Наскоро оделся, умылся, поел и пошел в сад
Дворца пионеров. В это лето я решил получить квалификацию по шахматам. Какникак,
а я выигрываю часто даже у третьей категории.
Выйдя на улицу, я заметил что-то особенное. У ворот нашего дома я увидел
дворника с противогазом и красной повязкой на руке. У всех подворотен было то же
самое. Милиционеры были с противогазами, и даже на всех перекрестках говорило
радио. Что-то такое подсказывало мне, что по городу введено угрожающее
положение.
Придя во Дворец, я застал только двоих шахматистов. Вероятно, было очень рано.
Действительно, немного позднее пришло еще несколько человек.
Расставляя шахматы на доске, я услышал что-то новое, обернувшись, я заметил
кучку ребят, столпившихся вокруг одного небольшого парнишки. Я прислушался и...
замер...
- ...Вчера в 4 часа ночи германские бомбардировщики совершили налет на Киев,
Житомир, Севастополь и еще кудато, - с жаром говорил паренек. - Молотов по радио
выступал. Теперь у нас война с Германией!
Я просто, знаете, сел от изумления. Вот это новость! А я даже и не подозревал
такой вещи. Германия! Германия вступила с нами в войну! Вот почему у всех
противогазы.
У меня голова пошла кувырком. Ничего не соображает. Я сыграл три партии. Чудак,
все три выиграл и поплелся домой.
На улице остановился у громкоговорителя и прослушал речь Молотова.Когда я
вернулся домой, дома была только мама. Она уже знала о происшедшем.
Пообедав, я пошел ходить по улицам. Всюду чувствовалось какое-то напряжение, им
была наполнена вся душная, пыльная атмосфера города. Подходя обратно к своему
дому, я встал в очередь за газетой. Газеты еще не было, но очередь была
огромной. По очереди ходили любопытные разговоры, проносились шутки на
международные темы, скептические замечания.
- А что будет, если Германия с Англией мир заключит и вместе с ней да на нас?
- Теперь все будем бомбить, не как в Финляндии, и жилые кварталы, пусть
пролетариат заговорит, поймет, на что идет.
- Слышали, под Ольгином самолет немецкий сбили!
- Вон куда залетел!
- Да, приготовляйся к бомбежке. Как налетит на Ленинград сотни три...
- Без этого не обойдешься. Все своим чередом.
Постояв около двух часов, я решил было уйти, как вдруг объявили, что хотя газет
не будет, но будет какой-то официальный бюллетень, но, когда он будет,
неизвестно. Постояв еще полчаса, я все-таки пошел домой. За газетой пошла наша
домработница Нина.
День кончается. На часах - половина двенадцатого. Началась решительная серьезная
борьба, столкнулись два антагонистических строя: социализм и фашизм! От будущего
этой великой исторической борьбы зависит благо всего человечества".
Отрывки из дневника Юры были напечатаны в 1970 году в ленинградской газете
"Смена". Копию дневника нам дала Алла Белякова, бывший редактор этой газеты.
Спасла и сохранила дневник медсестра Р. И. Трифонова.
Все, кто соприкасался с дневником Рябинкина, безошибочно ощущали силу и
талантливость этого документа. Хотя начало его довольно обычное. Так же как и Г.
А. Князев, Юра выполняет свой долг, старается чем-то помочь взрослым, городу.
Война, блокада еще не ставят перед ним серьезных проблем, ему еще не надо
бороться...
К этой обычности стоит присмотреться. При всем мальчишестве Юриных записей и
несмотря на то, что это первые дни войны, в дневнике нет страха, есть деловое
спокойное отношение, есть работа, которой Юра немного любуется. Но заметно, и
далее это будет все явственнее, как быстро он взрослеет.
"26 июня. Сегодня, как встал, пошел во Дворец. Оттуда вместе с ребятами пошел
на строительство у Казанского собора. Работал я с одиннадцати утра и до девяти
вечера с обеденным перерывом. Перерыв час. На обеих руках - мозоли, занозы.
Таскал доски, копал землю, пилил, рубил - все приходилось делать. Под конец рука
разболелась так, что пилить не мог. В обеденный перерыв дома начал читать
Тургенева "Новь". Вечером дома. Мама возвратилась со своего дежурства рано - ее
сменили. Ну, писать много не могу - нет времени, надо идти во Дворец.
28 июня. Сегодня работал опять во Дворце пионеров на строительстве
бомбоубежища. Работа была адовая. Мы стали сегодня каменщиками. Я отбил все свои
руки молотком - все они теперь в царапинах. Но сменили нас рано - в 3 часа.
Поработали мы, следовательно, 4 с половиной часа, но как!!!
Из Дворца я пошел к маме. Мама в беспокойстве, все ходит унылая... Встала
возможность химической войны, сейчас начинает производиться эвакуация. Взял 5
рублей и сходил в столовую. Затем пришел домой. Приходила какая-то женщина,
которая записывала всех ребят до 13 лет. Ирку записала. Комендант приказал Нине
дежурить у ворот с половины десятого и до трех. Кстати, сообщил, что на случай
тревоги мы должны бежать к Хамадулину, в 1 этаж. Но там все равно небезопасно.
От фугасной бомбы не спастись, от воздушной волны тоже: волна снесет дом, а его
обломки похоронят нас в этом подвале; от химической бомбы не спастись тем более.
29 июня. Работал во Дворце на строительстве бомбоубежища. Перед этим был на
площади Ленина - грузил песок. Но работы там было все же мало. Ребята вылепили
из песка рожу Гитлера и стали бить ее лопатами. Я тоже присоединился к ним. Во
Дворце опять таскал кирпич и песок. Ушел из Дворца в шесть часов. Придя домой,
получил неожиданный сюрприз.
Еще в дверях ко мне подбежала Ира с криком: "Посмотри, что мне мама купила! А
тебе не купила! Не купила!" Я пошел в столовую. На диване лежала купленная Ире
матроска и кукла. На столе стояли новые Ирины сапоги.
Мама мне сунула какую-то записку в руки. Я машинально развернул ее. Это было
заявление в военкомат о добровольном вхождении мамы и меня в ряды Красной Армии.
Оказывается, у мамы было утром партсобрание и все партийцы решили войти в ряды
нашей Красной Армии. Никто не отказался. Сперва я почувствовал какую-то
гордость, затем некоторый страх, наконец, первое пересилило второе.
Вечером я и мама пошли к владелице одного из домов в Сиверской. Мама решила
отправить туда Нину и Иру, если мы уйдем на фронт. Кое о чем все же там
договорились.
В тот же вечер я - ого-го! - сходил в парикмахерскую. Наверное, месяца два не
стригся.
30 июня. Придя во Дворец, застал ребят, играющих в бильярд. Поиграл около
получаса; затем мы пошли на работу в бомбоубежище. Я опять таскал песок из сада.
Освободился к 7 часам. Пошел в фонд. Там другая новость - меня, наверное, в
армию не возьмут: мал, да еще плеврит; из-за того, что плохо себя чувствую, дает
себя знать плеврит, освободят, наверное, от работы во Дворце и пошлют в лагерь.
С Тиной [3] связь прервана. Она не может сюда приехать, так как прописана в
Шлиссельбурге, а к ней ехать опасно. В девять часов вечера сходил к Доде
Финкельштейну. Он нигде не работает - свободен. Братишку отправляют в Малую
Вишеру послезавтра. Рассказал ему о Дворце. Решил тоже идти туда работать. Я
ушел от него около одиннадцати часов".
И третий персонаж этой книги - Лидия Георгиевна Охапкина. Ей было тогда двадцать
восемь лет. 22 июня 1941 года она с утра собралась возвращаться на дачу, где
жила с детьми. Муж ее, Василий Иванович, был в командировке, и Лидию Георгиевну
пришли проводить ее племянник и родственник мужа Шура Самсонов.
"Все уже было собрано, я кормила дочку грудью, ей было пять месяцев. Вдруг по
радио прозвучало: "Внимание, внимание!" И стал выступать Молотов. Я сказала, что
на дачу мы не поедем. Надо дождаться мужа. Я совсем не испугалась, вспомнив
финскую войну, которая совсем не была страшной, во всяком случае для меня и для
Ленинграда. Олю, сестру мужа, и моего племянника послала в магазин за продуктами
к обеду. Накормив дочку, с ней на руках я и Шура вышли на улицу. Шура меня
успокаивал, говорил, что война долго не продлится, но, однако ему и Васе
придется идти воевать".
Уточним: заметки Лидии Охапкиной отличаются от Юриных и князевских, это не
дневник, а записки, и сделаны они несколько позже.
"Начала я их как раз в день победы. Все веселятся, а на меня нахлынуло, и я села
писать. Специально для мужа, для сына писала - муж воевал за "кольцом", а сын
ничего не помнит. И я поклялась, что напишу только правду. Только правду! За
месяц все записала. А тогда, в блокаду, мне не до того было, совсем не до того
было, совсем не до того..." - вот история записок Л. Г. Охапкиной, как она ее
сама излагает.
"26 июня 1941 г. приехал муж. Из Ленинграда стали эвакуировать некоторое
оборудование заводов и людей. Достать билет на поезд уже трудно. Всех детей
детсадовского и школьного возрастов предполагают вывезти в другие города, так
как Ленинград будет подвергаться опасности".
Далее записи идут не по числам.
"Мы с мужем решили только сына отправить с детским садом... А я с дочкой
останусь, и мне легче в случае тревоги бегать в бомбоубежище. Он тоже
предполагает, что война продлится лето и к зиме кончится".
Жила Лида Охапкина в двухэтажном деревянном доме за Волковым кладбищем.
"28 июня мы отправили сына. Бедный ребенок, ему пять лет. Я приготовила для него
одежду, всю пометила, вышила нитками его имя и фамилию.
Одевая его в то утро, я подумала, когда мне придется еще его одевать. И вдруг
меня взяла тревога и беспокойство, когда я его увижу вообще, а вдруг он
потеряется. Я очень расстроилась и взволновалась и сказала об этом мужу,
оглянулась на него и смотрю, у него по щекам текут слезы.
...30 июня Вася уехал. Перед отъездом он сказал, что его отправляют на
спецвоенные работы (он был инженер), а не на фронт, где идут бои, чтобы я не
беспокоилась. Эта была правда и неправда. Его отправили куда-то под Смоленск, и
он попал в окружение немцев. Долго блуждали и скрывались в лесу, потом все же
вышли. Но об этом ни он, ни я еще не знали.
...Бомбежки продолжались 20 - 30 минут, а иногда они длились час и два. Я от
страха вся дрожала и бледнела. В ушах чтото звенело и как будто лопалось. Ноги
слабели, и я иногда была не в состоянии двигаться. А надо было брать на руки
дочурку и бежать в бомбоубежище".
Так начинается эпопея матери.
Полуголодная, а затем голодная женщина спасала своих детей. Спасала не раз, не
два, а сотни раз, проявляя выдумку, изворотливость, отчаянную смелость.
------------------------
[1] Заметьте, Г. А. Князев предугадал, как эта война войдет в нашу историю -
Великая Отечественная.
[2] Многие фамилии полностью не публикуем, поскольку оценки людей могли быть
случайными, продиктованными неясностью ситуации или минутным настроением.
[3] Тина - Валентина Ивановна, тетка Юры, сестра его матери.
"Никуда я из города не поеду"
Архив и дом. Оба эти пункта жизни Князева претерпевали изменения. Война
преображала, казалось бы, самые устойчивые, малоподвижные, неизменные оплоты. Г.
А. Князев неустанно наблюдает это, сравнивает, осмысляет. Можно подумать, что он
готовится к долгим записям и тысячелистному повествованию, - таков обстоятельный
зачин его дневника. И, как ни странно, именно такое повествование ему и удалось
довершить, а многие дневники, начатые наспех, коротенькие записи, где
рассчитывалось, что потом, дальше записано будет подробнее, были оборваны
разными обстоятельствами.
"1941. VII. 1. Десятый день войны. Акад. Павловский, передавая мне
находившуюся у него рукопись, сказал: "Сохраните, если возможно. Положение очень
серьезное".
Через некоторое время пришел зав. Архивом ИРЛИ [1]. Долго совещались по вопросу
о надлежащем сохранении здесь, в Ленинграде, ценных материалов - рукописей
Пушкина, Ломоносова, Лермонтова, Тургенева, Достоевского, Толстого и др.
...Закладка в соц.сетях
