Жанр: Мемуары
Блокадная книга
...оторый выписывал документы,
успокаивал как мог, объясняя, что хотели как лучше, и торопливо выдавал
документы. Он дал мне доверенность, которую я сделала на ту женщину. Сразу же
поехала к ней. Дала ей весь хлеб, что у меня был, и немного денег. Она в этот же
день уехала. А я с нетерпением стала ждать их возвращения.
Однажды я только что вернулась из бомбоубежища после отбоя тревоги измученная,
усталая, сразу легла и заснула. Вдруг проснулась от страшного артобстрела. Я
вскочила, спала я тогда не раздеваясь, в платье и чулках. Схватила Ниночку,
рюкзак, в котором было приготовлено самое необходимое для ребенка, документы и
деньги. Выбежала из комнаты в коридор. Окна стекла - у меня давно уже были
разбиты. А в тот момент от взрывной волны и сотрясения слетела дверь с петель. Я
выбежала на крыльцо и увидела, что снаряды летят прямо по нашей улице и так
низко, примерно не выше электрических столбов. Я не знала, что мне делать,
бежать в бомбоубежище я опасалась, так как они там летают, бомбят. Я так
перепугалась, что руки и ноги у меня дрожали и ослабли и дочка стала выпадать из
рук. Я села на крыльцо. Колени у меня ходили ходуном. Ко мне подбежала соседка и
взяла ребенка. "Что ты здесь сидишь, успокойся, пойдем в бомбоубежище, -
говорила она. - Смотри, они падают и разрываются чуть дальше, вон где-то у
карбюраторного завода".
Вдруг мы услышали страшнейший взрыв, и пошел черный дым. Это снаряд упал где-то
недалеко, где стояли цистерны с бензином. Но бензин все же успели вывезти, а
пустые, огромные, чуть ли не с наш дом баки остались, так вот туда и попал
снаряд. Запахло гарью, горела земля, пропитанная керосином и бензином, потоки
дыма и огня распространялись все дальше и дальше. И мы испугались, как бы пожар
не достиг нашего дома. А ближайшие дома сгорели. Небо было багрово-черным с
красно-желтыми сполохами.
Я вернулась домой. Один сосед, старый дядька, повесил мне дверь, и я стала
варить дочурке жиденькую манную кашку на керосинке. Я решила, как только мне
привезут Толяшку, немедленно куда-нибудь выехать".
Прошло две недели. Все это время Лидия Георгиевна жила в страшном напряжении в
ожидании сына.
"Наконец, смотрю как-то раз в окно и вижу, стоит та женщина с двумя мальчиками.
В одном я, конечно, узнала своего, скорей выбежала, схватила его, стала целовать
и благодарить ту женщину. Она стала рассказывать, что дорога была очень трудной.
Они ехали немного на поезде, когда бомбили - выбегали из вагонов. Много шли
пешком, ехали на попутных грузовых машинах, на подводах и лошадях... Я
поблагодарила ее. На следующий день я опять поехала в райсовет - за посадочными
документами. Куда ехать, я не знала. Да мне было все равно, лишь бы выехать из
Ленинграда. Мне хотелось в Саратов, где жила моя мама, но это через Москву, а
туда поезда не ходили. Время было конец августа. Но поездка моя сорвалась,
потому что я вновь потеряла Толика. Когда я подъехала к райсовету, у его дверей
было очень много народу - больше женщин, но были и мужчины. Все они хотели
выехать и пришли тоже за документами. Дверь была закрыта. Все волновались,
кричали, стучали в дверь. Я Толю отвела в сторонку, чтоб его не задавили. Вдруг
объявляют воздушную тревогу. Дверь открыли, меня туда втолкнули люди, которые
были позади меня. Я успела крикнуть: "Толик, беги скорей сюда!" - но потом я
огляделась и его не нашла. Я просила открыть дверь, но ее не открыли. Я стала
оформлять скорей документы, попросилась без очереди, объяснив, что у меня
остался на улице ребенок. Волновалась ужасно. Когда дали отбой воздушной
тревоги, я выбежала скорей на улицу, стала искать его, кричать: "Толя! Толя!" -
но его нигде не было. Я стала спрашивать всех, кто попадался: "Не видели ли
мальчика, одетого в белую панамочку и синее пальто, такого кареглазого, пяти
лет?" Мне все отвечали: "Нет, нет". Я кинулась в одну сторону, все продолжаю
спрашивать: "Не видели ли мальчика?" - потом в другую. Все отвечают: "Нет, нет".
Где он сейчас, боже? Что мне делать, куда бежать? В такой сутолоке, далеко от
нашего дома, он же потеряется. Вроде адрес наш он знает, так ведь мог забыть,
перепутать!
А по Международному проспекту едут танки по направлению к Средней Рогатке и идут
строем солдаты. Многие одеты по-военному, а многие в штатском. Они идут на
передовую. За ними, вернее, с ними идут по бокам провожающие, конечно, больше
женщины. Некоторые плачут. А впереди - духовой оркестр.
Я подумала - не побежал ли мой сынишка за ними? Я кинулась за ними, кричу все
время: "Толя, Толя!" Дочка на руках у меня плачет. Наверное, хотела есть и вся
мокрая. Догнав строй, я шла рядом, смотрю по сторонам и продолжаю звать: "Толя,
Толя!" Люди и солдаты думают, что я зову кого-нибудь из них. Некоторые
оглядываются. Я устала, волосы растрепались. Берет, что был на голове,
потерялся. Вижу, что сына нет, я села на какое-то крыльцо и заплакала. Думаю: ну
вот все, значит, мне завтра не уехать, значит, мне суждено остаться в
Ленинграде. Ко мне подошла одна женщина и спросила, что я плачу. Я ей объяснила,
что потеряла мальчика, а завтра надо с утра уезжать. Она мне посоветовала
обратиться в милицию, она должна помочь. Когда я туда пришла и стала говорить,
милиционер не мог ничего понять, так как я говорила сквозь рыдания. Он дал мне
стакан воды, чтобы я успокоилась. Когда я в конце концов успокоилась и
объяснила, милиционер стал звонить в другие отделения, повторяя, что потерялся
мальчик, звать Толя, привести в такое-то отделение. Я прождала его до 9 часов
вечера. Дочка плакала, я ее никак не могла успокоить. Мне предложили идти домой,
так как без пропусков после 9 часов не разрешалось ходить. Я поехала домой.
Всю ночь, конечно, не могла заснуть. Ни о каком отъезде я, конечно, уже не
думала. На следующее утро я поехала в милицию. Толика я сразу увидела, он сидел
на окне. На щеках размазанные слезы. Мы оба обрадовались, он заплакал,
милиционер рассказал, что он все старался сесть на трамвай, ехать домой,
говорил, что мама его ждет. Сел, куда-то поехал, но где выходить не знал. Сел,
конечно, не на тот трамвай. Потом стал плакать. Его какая-то женщина отвела к
постовому милиционеру, а тот, лишь когда сдал пост, отвел его в отделение, но в
другое, там он и ночевал. И только утром привели его в это отделение.
Было 10 ч. 30 минут, а ехать надо было в 8 часов утра. Мы уже опоздали. Снова
хлопотать сегодня или завтра я не могла. Этот случай с потерей сына решил,
почему я не выехала из Ленинграда".
Случай этот определил дальнейшую судьбу Лидии Охапкиной и ее детей. Если бы сын
не потерялся, если бы не было в тот момент тревоги, если бы из милиции его
привели сразу, когда мать еще ждала его, то она с детьми уехала бы на следующее
утро, не осталась бы в Ленинграде и дальше все сложилось бы иначе. Мысленно она
часто возвращалась к этому случаю, от которого вела отсчет поворота своей судьбы
"Малый радиус" Георгия Алексеевича Князева
Но вернемся на "малый радиус" Князева - на набережную Невы, по которой он ездит
на своем "самокате" с ручными рычагами от дома к Архиву, - все те же восемьсот
метров.
"1941.VII.19. Двадцать восьмой день. Когда я сидел в саду во время тревоги,
предо мной в непривычном ракурсе силуэтились на фоне ясного июльского неба мои
неизменные спутники сфинксы. Солнце отсвечивало от их буро-рыжих лоснящихся
спин... Сколько у меня с ними связано мыслей, образов в связи с прошедшим и
будущим... Я мгновенен, они почти что вечны. Даже если около них упадет фугасная
бомба, вряд ли погибнут оба сфинкса, один-то из них, вероятно, останется. И
записки мои и стихи мои за многие годы также тесно связаны с невскими сфинксами,
с моими думами, с моей тревогой, с "предчувствием", или "прогнозом", того, что
случилось. Конкретно я не мог представить себе, конечно, всех событий, но черную
ночь великой гуманистической культуры я предвидел. Впереди, вдалеке - и рассвет,
опять солнце. Но сейчас страшная кровавая черная ночь культуры... Сердце
обливается кровью, когда подумаешь, что то, что с таким трудом и героизмом
строил советский народ в течение 23 лет, разрушается полностью. Страшная
ненависть охватывает при мысли о завоевателях, мечтающих подчинить себе, как
рабов, всех завоеванных. Рабами завоевателей мы не будем!.. У нас есть священная
цель - самозащита от разбойников. Что несут в мир завоеватели? Господство касты
"избранных", управителей, устраивавших новый порядок...
Я сидел в саду, и эта перспектива туманила мой мозг. Я смотрел на сфинксов...
"Вы все видели, но такого страшного человеческого несчастья вам еще не удавалось
видеть. Весь мир горит! И на пепелище старого мира страшные морды овладевших
совершенной техникой шакалов! Вы, сфинксы, создавались в рабовладельческом
Египте. Но это было три с половиной тысячи лет назад... Неужели вы снова будете
молчаливо стоять среди когда-то свободных людей, ставших рабами?"
Так было приятно слышать гармоничные звуки отбоя. Все вышли из земельных насыпей
и принялись за свое дело или пошли своей дорогой...
1941.VII.20. Двадцать девятый день. Нужна организация, самая строгая
дисциплина. А у нас этого мало! Не умели мы еще организованно и слаженно
работать. Учимся только в военных условиях. Я где только могу стараюсь ввести
это настроение бодрости, настойчивости. Но ведь я песчинка в необъятном людском
море.
Настольная лампа завешена с трех сторон, чтобы свет падал только на стол и не
освещал углов комнаты. Пишу эти строчки и думаю: а кто знает, может быть, через
несколько дней или через несколько часов от всех этих писаний ничего, кроме
пепла, не останется. И все-таки пишу. Стараюсь передать то, чего другие не
запишут, даже мелочи, даже такие штрихи, как то, что жена академика Алексеева
сидит в свое дежурство у ворот в шляпке и лайковых перчатках. Сегодня в
Румянцевском сквере за столиками я видел приходящих туда играть в домино рабочих
и служащих. Все те же лица, как и три и пять лет тому назад. Играют, как будто
бы ничего не случилось; во время тревоги лезут в траншею. По улицам идут
прохожие, шумят трамваи, снуют мальчишки. Особенно они облепляют сейчас моих
любимцев - сфинксов. Забираются на спину, на голову, тычут палками в глаза, в
уши окаменевшего, когда-то гордого повелителя. Около сфинксов - кучи
привезенного песка. Его сгребают женщины, девушки, подростки. Насыпают в
автомобили. Город живет напряженной деловой жизнью. Никакой нервности,
удрученности не заметно. Движение транспорта только резко сократилось. Зато
отдельные военные машины проносятся с невероятной скоростью и не очень заботясь
о правилах движения. На ручном самокате я поэтому предпочитаю ездить по тротуару
со скоростью, не превышающей человеческого шага.
Разговорились с комендантом нашего дома. "Скучно, сказал он, - что воюют на
нашей территории... Много разорений. Почему без боя сдали укрепления старой
государственной границы?.." Я ответить ничего не мог. Мы очень мало осведомлены.
Я так и не знаю, близко ли, далеко ли немцы. Есть серьезная угроза Ленинграду
или нет?
В замечательный летний день так многолюден Ленинград. Вечером на набережной
много гуляющих. Под Ленинградом горит торф, и над городом стоит дымок. Просто не
верится, что у нас война: все спокойны, хотя бы внешне. Около сфинксов целое
гулянье взрослых и малых. Тут же, несмотря на вечер, мальчишки купаются. Мы
покуда не видели ни раненых, ни беженцев. Куда же направлен поток жителей
Западной Украины и Западной Белоруссии, Литвы, Латвии?..
Глядел на мать с ребенком - дворничиху. Такая мирная идиллия, но она с
противогазом. Она играет с ребенком, а сама посматривает на небо - не летят ли?
И сколько таких матерей лишились детей, крова, жизни!
Я не снимаю со стола ехидно усмехающегося черта. Как он нагло смотрит на меня и
будто цедит: "Ну что, гуманный гуманист, дождался под старость "документов
прогресса"?.. Наивный дурацкий мечтатель! Не мир, а война - закон всего
живущего..."
И мне делается душно невыносимо. Не мучай, черт, и без того измученный мой мозг.
Не меньше нацистской заразы я боюсь и шовинистического угара. Война для нас
священна как защита от налетевших стервятников, но не как война ради господства
одного народа над другим. Тут встает вопрос о действительной вине германского
народа, принесшего столько страданий человечеству. Что сделал бы Гитлер, если бы
его не поддержала значительная часть германского народа? Мучительный вопрос..."
Это пишет "пассивный защитник Ленинграда" - человек, который все-таки не
стреляет по врагу. И по которому (пока еще) не стреляют. Лишь "гул пропеллеров"
- реальный или только от нервного напряжения - висит над ним.
Но вот перед нами записки человека стреляющего, находящегося под огнем -
артиллериста С е р г е я Г е р а с и м о в и ч а М и л я е в а, бывшего
сотрудника Государственной Публичной библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Через
два года он погибнет под Витебском, а пока своей батареей помогает удерживать
Ленинград. У него свой "малый радиус обзора", но это уже и радиус обстрела - он
солдат. И тоже ленинградец, тоже интеллигент, и мучат его почти те же вопросы,
что и Князева:
"Закончил чтение "Красного и черного", перечитывал с большим удовольствием. А
сейчас читать нечего. Конечно, скучно. Ведь сидишь в обороне. Т. к. делать
нечего, то выпишем весьма известное, важнейшее место из "Развития социализма от
утопии к науке". Энгельс: "...и это будет скачком человечества из царства
необходимости в царство свободы". Поскольку мне жить еще немного (даже если
останусь после этой войны), то умру я все же в переходный период и поэтому
большая часть времени уйдет опять-таки на индивидуальную борьбу за
существование, выражаясь языком Энгельса. Как много прекрасных дней потеряно в
этой борьбе!"
Ленинградец-артиллерист Миляев прочел отрывок из популярного в те дни
произведения и тут же записывает:
"Мне показалось по отрывку, что автор провозглашает тезис "классовой крови" (и
отпрыски врага останутся врагами). Чем это лучше тезиса об "арийской крови"?".
Не в том суть, правильно или неправильно прочел вещь Сергей Герасимович Миляев.
Важно другое - живущая и в нем, и в Князеве настороженность к любому, самому
малому сползанию на позиции шовинизма, которым и без того был отравлен мир.
Вот такими были они, защитники Ленинграда, в начале войны. Сказывалась и
ленинградская интеллигентность, и настойчивое интернациональное воспитание
народа в предвоенные годы.
Дневники Г. А. Князева свидетельствуют: нелегко было снова и снова удерживать в
себе высокое чувство братства. Справедливая ненависть к безжалостному врагу,
принесшему столько горя, становилась порой невыносимо острой. Но - исчезали
наивные формулы, схемы, и все-таки оставалось и даже укреплялось сознание, что
жесточайшая борьба, все жертвы и страдания потому и оправданны, что они не ради
господства одного народа над другим, а во имя будущего без войн, жестокостей,
ради жизни, достойной человека.
Писалось это в первые недели войны, когда ненависть к немцам возрастала, когда
мы, солдаты, как бы освобождались с горечью и боью от довоенных иллюзий, от
надежд на немедленную интернациональную помощь, на классовую сознательность
немецкого рабочего класса. Позже, много позже мы заново учились отделять немцев
от фашистов.
"1941.VIII.10. Пятидесятый день. Так все меняется. Еще год тому назад хоронили
Англию, ее морское и мировое могущество. Теперь Англия - не гроб, плавающий по
морским волнам. Англия при помощи США удерживает свое господство на морях. И
Англия не враг, а союзник. Мы боремся вместе с Англией против общего врага -
гитлеровской Германии. И каким анахронизмом является эта картинка с гробомкораблем
теперь!
Сколько поворотов пережито за последние годы в мировой политике, непредвиденных,
неожиданных поворотов. Нам, простым людям, хотя и историкам, трудно разобраться
во всем этом. Поэтому я не пытаюсь много анализировать. Я только констатирую
факты. В прошлом году мы и представить себе не могли, что случилось в текущем.
Что же принесет нам будущий год? Коммунизм ведь чужд либерально-консервативной
буржуазной демократии Англии, как и нацистской Германии... Сколько тут заложено
противоречий.
1941. VIII. 11. Пятьдесят первый день. Наш кочегар Урманчеев пошел в армию.
Осталось трое ребятишек и молодая, но мало смышленая жена... Только он ушел,
пережив тяжелую сцену расставания, сдав на наше попечение детей и жену, как мы
узнали, что объявлена обязательная эвакуация детей до 14 лет и их матерей.
Бомбежка Ленинграда неминуема, и тот, кто распространяет мнение, что немцы не
будут бомбить Ленинград, злостный провокатор или глупый болтун. Дети и матери
должны уехать из Ленинграда в обязательном порядке. Установлены две очереди: 15го
для неслужащих матерей, 23-го - для работающих. Эвакуация, предполагается на
баржах. Матери в отчаянии. Что они будут делать, чем жить в тех местах, куда их
эвакуируют!
К моей коллекции "документов прогресса". Иллюстрация из "Огонька", 1941, VI, 11.
Памятник английскому поэту Мильтону, разрушенный бомбой гитлеровских бандитов.
Это в Англии. Что разрушено в городах Западной Украины, Западной Белоруссии,
Литвы, мы снимков покуда не имеем. По-видимому, коллекция составилась бы очень
обстоятельная.
С каждым днем растет все сильнее ненависть к насильникам, разоряющим наши земли,
дома, национальные ценности. Но не пропала еще и пощада врагу. Вот один из
документов. Иллюстрация. Пленному немецкому летчику Эрнсту Реетцу оказывают
первую помощь доктор Е. И. Невирович и сестра В. П. Васильева.
1941. VIII. 14. Пятьдесят четвертый день. Сегодня мучительно хлопотливый день.
Что-то недоброе случилось на фронте. В полдень стало известно, что пал Смоленск.
Известие это камнем опустилось на сердце. Немцы где-то за Ильменем-озером. Город
полон всевозможных слухов. Особенно в нервном состоянии женщины. До последних
дней они крепились. Сейчас не выдержали нервы. Тому, чему я так радовался -
спокойствию, выдержке, - пришел конец. Одной женщине, не желающей подвергать
своего ребенка всем испытаниям, в районном Совете ответили: "Не хотите выехать
организованно, потом пешком пойдете". Что же это? Подготовка к эвакуации всего
населения, к сдаче Ленинграда? Сегодня даже стойкие люди струхнули.
Пытался читать сейчас начатую историю человечества, но не мог превозмочь
усталости. Не пришлось отдохнуть сегодня: такой уж день выдался. Собираю в себе
все силы, чтобы преодолеть все трудности. Судьба делает меня свидетелем, точнее,
современником величайших и потрясающих событий. Смоленск также пал в августе в
1812 году. Бородинский бой был 26 августа. В сентябре Наполеон вошел в Москву.
Как-то развернутся теперь события? И откуда у немцев столько сил, столько
дьявольской напористости!"
О тех, кто был рядом
В дневниках Г. А. Князева, естественно, много записей о людях, которые жили,
работали рядом с ним на его "малом радиусе", о жене Марии Федоровне, о
сотрудниках Архива, о жильцах дома, работниках Академии наук, университета,
Зоологического музея и т. д. Записи эти подробные, подневные, кое-где предвзятые
(страсти и оценки предвоенных лет не могли не влиять на Князева), но постепенно
перед лицом смертельной опасности, нависшей над родиной, переживая как человек и
историк всемирную драму, Георгий Алексеевич Князев избавляется от различных
старых и новых заблуждений.
Делясь со своим дневником мыслями о тех, "с кем не победишь" и "с кем победишь",
описывая десятки реальных человеческих типов и судеб, Г. А. Князев постепенно
создает сложный образ блокадника, как он его наблюдал на своем "малом радиусе".
Среди многих - образ прекрасной, самоотверженной женщины Марии Федоровны
Князевой. Георгий Алексеевич и Мария Федоровна встретились в молодости, были,
что называется, на равных - и он и она готовились к научной работе, - но
постепенно, оба такие независимые, с характером, как бы слились в одно существо.
Незаурядная духовная энергия маленькой женщины-зырянки сконцентрировалась на
любимом, скованном болезнью, но одержимом работой человеке. Сознание, что она
похоронила себя как работник науки, как ученый, если и возникало, то
преодолевалось другим чувством, пониманием: Георгий Алексеевич с ее помощью
делает за двоих, без нее он не мог бы столько делать.
"М. Ф. говорила мне: "Я люблю жизнь, природу. С детства люблю..." Она твердо и
героически переживает страдные дни. Как и я, ко всему готова. Дивная,
замечательная женщина! Неужели нас судьба разделит, заставит быть свидетелями
несчастья или смерти другого? Уж если умирать, то вместе бы..."
В те дни ходило немало разных слухов о знакомых людях. Нелегко было отделить
вымысел от правды. Г. А. Князев старается соблюдать максимальную честность в
своих записях. Поправляет сам себя, опровергает, если выясняется что-либо новое.
"Я не записываю массы вздорных слухов. Мне не хотелось, чтобы в моих записях
сообщалось под видом факта что-либо вымышленное".
Поэтому он, например, опровергает сплетню об известном литературоведе, о бегстве
его из Ленинграда, да еще на моторной лодке! Нет, человек этот в Ленинграде,
Князев видел его и записывает это, выяснив, что он куда-то выезжал и "это подало
повод к гнусной и порочащей его сплетне".
Меняет он свое мнение о сотруднице Архива И. Л., о которой прежде отзывался
нелестно:
"И, глядя на нее в эти суровые дни, я ей многое прощаю. Она искренне страдает и
участвует в общей работе коллектива. Несет большую нагрузку обязанностей и по
службе и по общественной линии. Сейчас ею руководит бескорыстное чувство, а не
карьеризм, как мне показалось в начале войны, когда она пошла в добровольческое
ополчение. Справедливость требует и ее отметить в нашем активе. С такою
победишь!"
Еще много раз в своих записях он будет возвращаться к облику этих и других
людей, оценивая их более объективно, разносторонне по мере того, как
ужесточающиеся обстоятельства принудят глубже заглядывать в самого себя, лучше
видеть, вернее, понимать человека. А пока у очень многих мысли зачастую
диктуются не самоуглублением, размышлением, а первыми эмоциями.
"С. А. Щ., этнограф, заходила к нам в Архив сдавать свои научные материалы.
Разговорились.
- Чувствую отвращение к жизни. В середине XX века - и вдруг такие массовые
убийства, разрушения.
Отвращение к жизни, к культуре, опрокидывающей самое себя, - вот что начинает
овладевать мозгом мыслящих людей. Люди не сделались лучше; хуже, жестче,
коварнее, пакостнее стали... Так многие думают сейчас...
Подошел опять в соседней комнате к раскрытому окну. Звездная тихая теплая ночь.
Зарницы (или вспышки выстрелов) перестали мигать... Звезды, далекие,
бесстрастные, волнующие душу, рассыпались узором по темному небу. Неужели и в
ваших звездных мирах, где есть жизнь, происходит то же? Неужели война, массовое,
жестокое убийство себе подобных, братьев своих - закон вечный, неизменный?
Вот и ночь на исходе. Светает. Кончается мое дежурство. Тревоги не было. Немцы
опять не бомбили Ленинграда. Это вызывает большое удивление и массу толков,
иногда крайне примитивных. Вплоть до того, что гитлеровской дочери нужна
неразрушенная великолепная северная столица!
Что принесет сегодняшний день? Осталось два часа до сна перед уходом в Архив. На
сердце словно кто наступил, придавил его. Надрывается оно. Может быть, и
недалеки те часы, когда... Не буду ничего загадывать. Буду добр, деятелен,
работоспособен. До конца.
Передо мной три портрета: Лев Толстой, Тургенев, Чехов. А сбоку - Достоевский.
Мои учителя любви к человеку, к человечеству, великие гуманисты. Останусь верен
своим учителям!
В газетах много деклараций, соболезнований и т. п. со стороны Америки, Англии и
других стран. Надоело читать словесную помощь... До сих пор у немцев ведь так и
нет второго фронта!
1941.VIII.23. Шестьдесят третий день. В ночь на 22 августа, а потом на 23-е
ждали бомбежки Ленинграда. 22-го исполнилось два месяца войны и месяц со дня
первого налета на Москву. Это число сделали кабалистическим. Бомбежек же не
было. Никто не понимает причин, почему немцы не трогают Ленинграда. По этому
поводу продолжаются различные измышления".
Да, "в войну наврутся". Например, бродил слух, что Васильевский остров бомбить
не будут, поскольку Розенберг будто бы родился на Васильевском. Или что там
живет много немцев, еще петербургских, со времен Петра I. И вот уже некоторые,
доверчивые к слухам, переселяются к близким и знакомым на "безопасный" остров...
Г. А. Князев записывает:
"Вероятно, можно было бы из всех слухов делать и какиенибудь выводы для
изучающего психологию масс. Историк Чернов, например, написал целое исследование
о слухах, относящихся ко времени восстания декабристов. В слухах можно подметить
и сокровенные чаяния известных прослоек населения, и влияние врагов. Это своего
рода "метеорологическая сводка погоды" общественного настроения. Но это
специальная тема, и ею я вряд ли займусь в своих записках. Не так я много
вращаюсь среди людей и слышу новостей. Например, я совсем не бываю в очередях,
на рынках и т. д. А это главные очаги всяких слухов. Может быть, кстати сказать,
следовало бы попытаться в противовес стихийным слухам при помощи умелой
пропаганды заняться организацией создания здоровых, кующих волю и бодрость духа
слухов.
...Все мы живем сейчас надеждой, что прижатые к морю немцы будут взяты в плен
или уничтожены морской артиллерией Балтийского флота. Как-то даже успокоились.
Сегодня весь день прожили этой надеждой, что немцы будут отброшены от
Ленинграда. Живем и другой надеждой - что на юге армии Буденного удалось выйти
из окружения!"
Вот они тоже слухи. Хотя вроде бы положительные. Вроде тех, что и будоражили и
успокаивали ленинградцев, - про армию Кулика, которая вот-вот окружит немцев,
держащих в кольце Ленинград. Кто знает, сколько тысяч людей неразумно
заупрямились и не подчинились приказам об эвакуации, теша себя подобными
слухами, иллюзиями!
"1941.VIII.25. Шестьдесят пятый день. Совершенно недостаточна существующая
информа
...Закладка в соц.сетях
