Жанр: Лирика
Письма незнакомке
... себя тем, что жили не по средствам и
нисколько не заботились о важных вещах, которые были выше их
portee76.
Верный признак человека сильного и здравомыслящего — это
способность во всем найти известные границы, quos ultra citrave
nequit consistere rectum77. Границы эти обозначены очень тонкой
чертой, разглядеть которую может только человек внимательный и
умный, она чересчур тонка для обычного глаза. В том, что
касается манер, линия эта именуется воспитанностью:
переступающий ее становится нестерпимо церемонным, недостигший
— непозволительно рассеянным, небрежным. В области морали
черта эта лежит между ханжеским пуританством и преступной
распущенностью; в области религии — между суеверием и
нечестивостью; одним словом, она отделяет каждую добродетель от
родственных ей слабости или порока. По-моему, ты достаточно
умен, чтобы черту эту обнаружить; держи ее всегда перед глазами
и учись идти по ней; положись на м-ра Харта, и он будет
поддерживать тебя в равновесии до тех пор, пока ты не научишься
сохранять его один. Между прочим, люди, которые могут идти не
сбиваясь по этой черте, встречаются гораздо реже, чем канатные
плясуны, поэтому-то и заслуги их ценятся так высоко.
Твой друг, граф Пертенг, который постоянно осведомляется о
тебе, написал графу Сальмуру, ректору Туринской академии: он
просит подготовить тебе комнату сразу же после Вознесения и
дает тебе самую лучшую рекомендацию, причем надеюсь, что у него
не будет причин ни сожалеть о ней, ни ее стыдиться. Сына же
графа Сальмура, который сейчас находится в Гааге, я прекрасно
знаю, и поэтому я буду регулярно получать точные сведения обо
всем, что ты делаешь в Турине.
Надеюсь, что за время своего пребывания в Берлине ты
тщательно изучишь, как управляются владения короля Пруссии,
какие там существуют гражданские власти, каковы устройство
армии и духовная иерархия, и обратишь особенное внимание на
армию, которая в этой стране находится на более высоком уровне,
чем где бы то ни было в Европе. Ты будешь присутствовать там на
парадах, увидишь военные маневры и узнаешь, сколько там взводов
и рот в кавалерийских, пехотных и драгунских полках, сколько
там офицеров и унтер-офицеров в отдельных ротах и эскадронах и
как называются там различные чины; выучи все немецкие слова,
относящиеся к военному делу: пусть сам ты и не собираешься
стать военным, но в обществе так часто заходит разговор о войне
и обо всем, что с нею связано, что, не зная этих слов, ты
неминуемо будешь попадать в очень неловкое положение. Кроме
того, все это нередко становится предметом переговоров и тем
самым может иметь прямое отношение к твоей будущей профессии.
Тебе следует также узнать, какие преобразования внес за
последнее время король Пруссии 2 в области юриспруденции: они
позволили ему сократить число судебных дел и ускорить их
разбор; это великая заслуга, она достойна великого государя! А
так как государь этот, разумеется, — самый выдающийся в
Европе, каждая область его правления заслуживает того, чтобы
ты, елико возможно, тщательно ее изучил и уделил ей самое
пристальное внимание. Надо признать, что, решив приобщиться к
политике, ты правильно поступил, начав с Берлина, а потом
поехав в Турин, где тебе предстоит увидеть второго после
прусского короля выдающегося монарха; таким образом, если ты
способен поразмыслить над вопросами политики, эти два государя
дадут тебе достаточно для этого материала.
Мне хотелось бы, чтобы ты постарался познакомиться с месье
де Мопертюи, человеком настолько примечательным и своей
ученостью, и другими достоинствами, что было бы и досадно, и
стыдно провести хотя бы день в одном городе с ним и не повидать
его. Если у тебя не будет никакого другого случая познакомиться
с ним, я. пришлю тебе отсюда к нему письмо. Месье Каньони в
Берлине, к которому, как мне известно, у тебя есть
рекомендация, — очень талантливый человек, превосходно
осведомленный обо всем, что делается в Европе: знакомство с
ним, если ты заслужишь его и сумеешь извлечь из него все, что
надо, может оказаться для тебя очень полезным.
Не забудь взять себе в Берлине самого лучшего учителя
танцев — не столько для того, чтобы он научил тебя хорошо
танцевать,, сколько для того, чтобы научиться у него изяществу
движений вообще, уменью изящно сидеть, стоять и ходить. Грации,
грации; не забывай о грациях! Прощай.
XLIII
Лондон, 7 февраля ст. ст. 1749 г.
Милый мой мальчик,
Ты теперь достиг того возраста, когда люди приобретают
способность к размышлению, и я надеюсь, что в отличие от многих
своих сверстников ты используешь ее для своего же блага и
будешь доискиваться до правды и стремиться приобрести серьезные
знания. Должен тебе признаться (я ведь готов посвятить тебя в
мои тайны), что и сам я не так уж давно отважился мыслить
самостоятельно. До шестнадцати или семнадцати лет я вообще не
способен был мыслить, а потом в течение долгих лет просто не
использовал эту способность. Я вбирал в себя суждения,
почерпнутые из книг или слышанные от людей, с которыми общался,
не проверяя, истинны они или нет, не слишком боялся впасть в
заблуждение, и никак не мог найти время и дать себе труд
доискаться до истины. Так вот, частью от лени, частью от
беспутной жизни, а частью от mauvaise honte78, мешающего
отвергнуть модные взгляды, я, как я впоследствии понял, вместо
того чтобы в действиях своих руководиться разумом, стал слепо
следовать предрассудкам и спокойно уживался с заблуждениями,
вместо того чтобы искать правды. С тех пор же, как я дал себе
труд жить своим умом и нашел в себе мужество признать это, ты
не можешь даже представить себе, как изменились все мои
понятия, в каком новом свете представилось то, что я раньше
видел сквозь призму предвзятости или чужого авторитета.
Впрочем, может быть, я и до сих пор в плеку у многих
заблуждений, к которым за долгие годы настолько привык, что они
превратились во взгляды, ибо очень трудно отличить рано
приобретенные и давно укоренившиеся в тебе привычки от мыслей,
порожденных разумом и раздумьем.
Первым моим заблуждением (я не буду говорить о суевериях,
свойственных женщинам и детям, как-то вера в домовых, в
привидения, сны, в просыпанную соль и т. п.) было суеверное
преклонение перед классической древностью, которым я проникся
под влиянием прочитанных книг и учителей, меня к ней
приобщавших. У меня сложилось убеждение, что за последние
полторы тысячи лет в мире не было ни истинного благородства, ни
здравого смысла, что то и другое совершенно исчезло, после того
как перестали существовать древние Греция и Рим. У Гомера и
Вергилия не могло быть никаких недостатков, потому что то были
древние; у Милтона и Тассо не могло быть никаких достоинств,
потому что они жили в новое время. И я был близок к тому, чтобы
сказать в отношении древних то, что Цицерон очень глупо и
недостойно для философа говорит о Платоне: "Cum quo errare
malim quern cum aliis recte sentire"79.
Теперь же мне не надо делать никаких необыкновенных усилий
духа, для того чтобы обнаружить, что и три тысячи лет назад
природа была такою же, как сейчас; что люди и тогда, и теперь
были только людьми, что обычаи и моды часто меняются,
человеческая же натура — одна и та же. И теперь я уже больше
не могу думать, что люди были лучше, мужественнее и мудрее
полторы или три тысячи лет назад, так же как не могу думать,
что тогда были лучше животные или растения. Решусь также
утверждать вопреки поклонникам древних, что гомеровский герой
Ахилл — скотина и негодяй и поэтому ему совершенно не подходит
быть героем эпической поэмы. Родина так мало для него значила,
что он не хотел защищать ее, и оттого лишь, что поссорился с
Агамемноном из-за шлюхи; а потом, побуждаемый только личною
жаждой мести, он принялся убивать людей, я бы сказал — подло,
— ибо он знал, что сам остается неуязвим. Однако при всей
своей неуязвимости он носил крепчайший панцирь. Боюсь, что
здесь имеет место какая-то грубая ошибка, потому что ему
достаточно было бы привязать к пятке, которая была его слабым
местом, самую обыкновенную подкову. С другой стороны,
присоединяясь к ревнителям писателей современных, я вместе с
Драйденом2 утверждаю, что Дьявол — это подлинный герой
милтоновской поэмы, ибо замысел, который у него возникает и
который он преследует и в конце концов осуществляет, и является XLIV
Лондон, 28 февраля ст. ст. 1749 г.
Милый мой мальчик,
Мне было очень приятно читать твой рассказ о приеме,
который тебе устроили в Берлине, но еще приятнее мне было
прочесть письмо м-ра Харта, где он пишет о том, как достойно ты
себя вел там: он пишет, что в обществе коронованных особ ты был
достаточно почтителен и достаточно скромен и вместе с тем не
испытывал ни малейшего стеснения и держался так, как будто
перед тобой были равные тебе. Уменье так вот сочетать уважение
с непринужденностью — и есть та истинная воспитанность,
которую может дать человеку либо недюжинный ум, либо
многолетний опыт жизни в свете, а коль скоро такого опыта у
тебя нет, мне приятно приписывать твой успех уму.
Ближайшие несколько месяцев ты будешь обтачивать свои углы
при трех важнейших дворах Европы — берлинском, дрезденском и
венском, и я надеюсь, что в Турин ты приедешь уже достаточно
лощеным и годным для окончательной шлифовки. Турин — самое
лучшее для этого место, — я не знаю другого двора, где можно
было бы встретить столь хорошо воспитанных и приятных людей.
Помни, что воспитанность, уменье себя держать, обходительность
и даже в какой-то степени уменье одеться сделались сейчас
серьезным делом и заслуживают того, чтобы ты уделял им
известное внимание.
Если ты правильно распределишь время, то дня твоего тебе
хватит на все. Потратив половину его на занятия и на
упражнения, ты достигнешь совершенства духовного и телесного,
остальная же часть его, проведенная в хорошем обществе, даст
тебе возможность приобрести хорошие манеры и выработать
характер. Чего бы я только ни дал для того, чтобы по утрам ты
читал Демосфена,' и притом критически, и научился понимать его
лучше всех; чтобы дни твои ты проводил лучше, чем кто-либо из
находящихся при дворе, и чтобы по вечерам ты был самым веселым
собеседником и умел развлечь дам. Если только захочешь, ты
всего этого можешь добиться: у тебя есть для этого средства,
есть и возможности. Используй же их, бога ради, пока они в
твоем распоряжении, и сделайся тем образцом совершенства, каким
мне хочется тебя видеть. Успех твой зависит от этих двух лет.
Посылаю тебе вложенное в этот конверт рекомендательное
письмо к месье Капелло, передай его в Венецию сразу же, как
приедешь, и кланяйся от меня ему и его супруге, ты ведь видел
их здесь обоих. Я уверен, что он встретит тебя очень приветливо
и будет тебе очень полезен, так как вслед за тем он тоже едет в
Рим, куда назначен посланником. Между прочим, где бы ты ни
находился, советую тебе, елико возможно, чаще видеться с
венецианскими посланниками: они всегда лучше осведомлены о
дворах, при которых состоят, чем остальные дипломаты:
необходимость регулярно и подробно отчитываться перед своим
правительством вынуждает их быть очень усердными и пытливыми.
Оставайся в Венеции на все время карнавала; я, правда, с
нетерпением жду твоей поездки в Турин, но мне хотелось бы,
чтобы ты как следует посмотрел все что можно в таком
удивительном городе, как Венеция, да еще в такое исключительно
благоприятное для этого время, как дни карнавала. Непременно
побывай также на всех государственных собраниях, куда
допускаются иностранцы, как-то — заседаниях сената и т. п., а
равно также собери все сведения о весьма своеобразном и сложном
государственном устройстве этой республики. Есть книги, где все
это описано: лучшая из них принадлежит перу Амело де ла Уссэ; я
бы советовал тебе прочесть ее перед тем, как ты туда поедешь,
— она не только даст тебе общее представление о том, как эта
республика управляется, но также и натолкнет тебя на все
вопросы, касающиеся этого города, которые тебе надо будет
задать на месте, чтобы получить обо всем устные разъяснения, а
они-то всегда самые надежные. Там много замечательной старины,
произведении живописи и скульптуры, созданных лучшими
мастерами; памятники эти заслуживают того, чтобы ты обратил на
них внимание.
По моим подсчетам, письмо это придет как раз тогда, когда
ты приедешь в Вену; я пошлю туда, должно быть, еще одно.
Следующее же я буду адресовать в Венецию, единственное место,
где оно может тебя застать перед Турином, но ты можешь писать
мне дорогой отовсюду, где есть почта, и я буду ждать твоих
писем.
Еще несколько писем я пошлю тебе в Венецию, в Вену или же
на имя твоего венецианского банкира; поэтому, как только ты
приедешь в Венецию, пошли за ними: я позабочусь о том, чтобы,
посещая разные города, ты не пробегал их бегом, как большинство
твоих соотечественников, которые не умеют воспользоваться
предоставленной им возможностью, чтобы увидеть и узнать самое
примечательное, а именно — людей и нравы.
Да благословит тебя бог и да исполнятся с его помощью мои
желания, вернее — да сбудутся мои надежды! Прощай.
XLV
Без даты.
Милый мой мальчик,
Посылаю это письмо на имя твоего венецианского банкира,
это верный способ, чтобы ты вовремя его получил; впрочем, оно,
кажется, придет в Венецию еще до твоего приезда, так как все
твои остановки в пути будут очень короткими. На почту отсюда
особенно рассчитывать уже не приходится: близится время
восточных ветров, и в Вену писать я больше не стану. Надеюсь,
что и ты, и м-р Харт получили те два письма, которые я туда
послал, вместе с рекомендательным письмом в Венецию на имя
месье Капелло, которое было вложено в мое письмо тебе. Хочу
также думать, что почта по твою сторону Ламанша виновата в том,
что за все время твоего пребывания в Берлине я получил всего
только одно письмо от тебя и одно от м-ра Харта, а я ведь
надеялся получить от тебя очень подробные сведения и ждал твоих
писем.
Стараюсь убедить себя, что ты хорошо используешь свое
пребывание в Венеции, что ты увидишь все, что необходимо видеть
в этом необычайном городе, и отыщешь людей, которые смогут
рассказать тебе не только о театрах марионеток, какие есть в
этом городе, но и о государственном устройстве Венеции, и на
этот предмет посылаю тебе рекомендательные письма от сэра
Джеймса Грея, советника посольства в Венеции, который сейчас
находится в Англии. Письма эти, равно как и мое письмо к месье
Капелло, введут тебя в лучшие венецианские дома, если ты,
разумеется, захочешь в них войти.
Но самый важный пункт твоего путешествия и самый важный
для тебя город — это Турин: там я предлагаю тебе задержаться
надолго, углубиться в науки, продолжать заниматься упражнениями
и совершенствовать манеры. Должен тебе сказать, что я думаю не
без тревоги о том, каковы могут быть последствия твоего
пребывания там: они будут либо очень хорошими, либо — очень
худыми. Ты попадешь в совершенно новую для тебя обстановку.
Везде, где ты до сих пор бывал, ты главным образом общался с
людьми более умными и благоразумными, чем ты сам, и тебе не
приходилось слышать дурные советы или видеть дурные примеры. Но
в стенах Туринской академии ты, возможно, столкнешься и с теми,
и с другими, ты встретишь там самых разных юношей, твоих
сверстников, и весьма" вероятно, что иные из них будут ленивы и
распущенны, другие же порочны и распутны. Пока мне не
представится случай убедиться в противном, я хочу думать, что
ты найдешь в себе достаточно проницательности, чтобы отличить
хороших людей от плохих и достаточно ума и нравственных
качеств, чтобы встречаться с первыми, а вторых избегать. Но как
бы то ни было, ради большей безопасности и исключительно ради
твоего собственного блага должен поставить тебя в известность,
что я дал м-ру Харту твердые распоряжения немедленно же увезти
тебя оттуда в указанное ему место, едва только он обнаружит,
что ты начал пить, играть в карты, бездельничать или перестал
его слушаться; поэтому независимо от того, известит ли меня м-р
Харт обо всем подробно или нет, я буду иметь возможность судить
о твоем поведении по времени, которое ты проведешь в Турине.
Если ты скоро уедешь оттуда, я буду знать, почему это
произошло, — и, могу тебя заверить, ты скоро почувствуешь на
себе, что я действительно все знаю. Если же м-р Харт допустит,
чтобы ты остался там на весь определенный мною срок, у меня не
будет никаких сомнений, что ты правильно употребил свое время,
а другого мне ничего от тебя не надо. Я хочу, чтобы ты прожил в
Турине самое большее год, и если ты употребишь этот год с
пользой, ты сумеешь добиться многого. Если ты прозанимаешься
еще год с м-ром Хартом и будешь столь же прилежен, как все
последние месяцы, ты завершишь свое классическое образование.
Вместе с тем ты преуспеешь и в упражнениях, а бывая при этом
дворе, приобретешь такие хорошие манеры, что, очутившись потом
при каком-нибудь другом, всегда сможешь ими блеснуть. Таковы
будут счастливые результаты твоего годичного пребывания в
Турине, если ты будешь вести себя там так же, как в Лейпциге, и
отнесешься к своим занятиям с тем же прилежанием, если же ты
послушаешь чьего-то дурного совета или соблазнишься дурным
примером, помни, что ты погиб.
Это знаменательный для тебя год, и я считаю, что он явится
для тебя испытанием. Выдержи это испытание с честью, и ты
достигнешь совершенства, — и до конца моих дней я буду нежно
тебя любить. Если же ты поддашься заразе праздности и порока,
доброе имя твое, состояние, все мои надежды, а следовательно, и
мое расположение к тебе — все будет разрушено и ты этим себя
погубишь. Чем больше сейчас моя любовь, вызванная высоким
мнением о тебе, тем больше будет мое возмущение, если появятся
основания это мнение переменить. До сих пор ты имел все
доказательства моей любви, какие только могли быть, потому что
ты эту любовь заслужил, но когда окажется, что ты больше ее не
заслуживаешь, жди от меня неприязни и помни, — она проявится
во всем. Для того чтобы у тебя не осталось никаких сомнений
относительно этого важного вопроса, я теперь уже прямо скажу
тебе, чем я буду руководствоваться в моих суждениях о том, как
ты себя ведешь, — сведениями, которые будут поступать от м-ра
Харта. Он не будет несправедлив к тебе, скажу даже больше, он
не сможет быть ' к тебе несправедлив. Он может хотеть тебе
только добра, а ведь согласись, что он лучше разбирается в том,
что для тебя добро, — тебе же по молодости твоей разобраться в
этом отнюдь нелегко. Если он удовлетворится тобой,
удовлетворюсь и я, если же он будет тобой недоволен, то я буду
недоволен еще больше. Если он пожалуется на тебя, то это будет
значить, что ты виноват, и я не посчитаюсь ни с какими
доводами, которые ты будешь приводить в свое оправдание.
Теперь скажу тебе, чего я ожидаю от тебя в Турине и на чем
настаиваю. Во-первых, чтобы каждое утро ты регулярно занимался
с м-ром Хартом как древними языками, так и всеми остальными
предметами, чтобы занятия эти продолжались столько времени,
сколько найдет нужным м-р Харт, и проводились так, как он того
потребует. Во-вторых, чтобы ты каждый день упражнялся в
верховой езде, в танцах и фехтовании. В-третьих, чтобы ты в
совершенстве овладел итальянским языком. И, наконец, чтобы
вечера свои ты проводил в самом лучшем обществе. Я требую
также, чтобы ты неукоснительно соблюдал расписание Академии и
подчинялся всем ее правилам. Если ты будешь выполнять эти
требования на протяжении года, который проживешь в Турине, я
ничего больше не буду с тебя спрашивать и со своей стороны
предоставлю тебе все, что ты только от меня спросишь. По
истечении этого срока ты будешь полностью принадлежать себе --
я буду спокоен за тебя, ни на чем не буду настаивать: дружба
станет единственным связующим нас звеном. Прошу тебя, обдумай
все это хорошенько и реши, не будут ли твое усердие и та
степень сдержанности, которых я требую от тебя всего лишь на
год, с лихвою окуплены многочисленными преимуществами и той
полной свободой, которые ты потом получишь. Я уверен, что твой
собственный здравый смысл не позволит тебе ни минуты
раздумывать над тем, что выбрать. Да благословит тебя бог!
Прощай.
Так как я до сих пор еще не получил писем сэра Джеймса
Грея, которые рассчитывал получить, я вложу их в мое следующее
письмо, которое, по всей вероятности, прибудет в Венецию
одновременно с тобой.
XLVI
Лондон, 15 мая ст. ст. 1749 г.
Милый мой мальчик,
Надеюсь, что, когда ты получишь это письмо, ты после
суетливой и рассеянной жизни в Венеции в дни карнавала уже
приступишь в Турине к занятиям науками и всем необходимым
упражнениям. Я хочу, чтобы пребывание в Турине было полезно для
твоего воспитания и послужило к его украшению; смею думать, что
так оно и будет, но вместе с тем не скрою, что никогда еще за
все эти годы моя любовь к тебе не причиняла мне такой тревоги,
как сейчас. До тех пор, пока ты будешь подвергаться опасности,
я никак не могу избавиться от страха, а сейчас, находясь в
Турине, ты действительно подвергаешься опасности. М-р Харт
сделает все от него зависящее, чтобы вооружить тебя против нее,
но единственное, что может сделать тебя неуязвимым, — это твой
собственный здравый смысл и твоя решимость. Мне пишут, что
сейчас в Туринской академии много англичан, и боюсь, что именно
в этом и кроется для тебя самая большая опасность. Я не знаю,
кто эти люди, но я знаю, что чаще всего мои юные
соотечественники — это парни неотесанные, что они ведут себя
за границей непристойно и до крайности ограничены и тупы,
особенно когда сходятся вместе. Дурной пример — сам по себе
уже вещь достаточно опасная, но те, кто его подает, чаще всего
этим не ограничиваются: они начинают самым постыдным образом
уговаривать и зазывать тебя; если же им это не удается, то они
начинают тебя высмеивать, а для человека юного и неопытного
самое страшное — это насмешка, и противостоять ей всего
труднее. Будь поэтому настороже и бойся этих батарей, которые
все будут направлены против тебя. Не для того тебя посылают за
границу, чтобы ты сходился там с английскими парнями, помни,
что, общаясь с ними, ты не приобретешь никаких глубоких знаний,
не усовершенствуешься в языках и, могу тебя в этом уверить, --
не научишься хорошим манерам. Я не хочу, чтобы у тебя
завязывались даже знакомства с этими людьми, а тем более то,
что сами они имеют наглость называть дружбой и что в
действительности является всего-навсего сговором и объединением
против порядочности и хороших манер. Обычно в характере молодых
людей есть некая уступчивость, склоняющая их соглашаться на
все, что от них хотят, некий mauvaise honte, который заставляет
их стесняться в чем-либо отказать, и в то же время известное
тщеславие, которому льстит возможность нравиться в обществе,
где они бывают, и блистать в нем. В хорошем обществе все эти
обстоятельства приводят к самым лучшим последствиям, в дурном
— к самым худшим. Если бы все люди были наделены только своими
собственными пороками, то мало у кого их было бы столько,
сколько у этих. Что до меня, то я скорее готов был бы носить
платье с чужого плеча, чем пробавляться чужими пороками.
Надеюсь, что у тебя никогда никаких пороков не будет, но если
окажется, что без них никак не обойтись, то пусть по крайней
мере все это будут твои собственные, а не чужие. Пороки
заимствованные — самые неприятные из всех и самые
непростительные.
Есть различные разряды пороков, равно как и добродетелей,
и, надо отдать должное моим соотечественникам, им обычно
присущи пороки самого низкого пошиба. Их ухаживание за
женщинами — это постыдный разврат публичного дома, за которым
неизбежно следует возмездие: потеря здоровья и потеря доброго
имени. Трапезы их заканчиваются непробудным пьянством, диким
разгулом, они бьют стекла, ломают мебель и очень часто — как
они, впрочем, того и заслужили — ломают друг другу кости. Игра
для них не развлечение, а порочная страсть; поэтому они
предаются ей без всякой меры, разоряют своих товарищей или
из-за них разоряются сами. Так они ведут себя за границей, в
такой компании проводят там время, а потом приезжают домой,
нисколько не переменившись к лучшему, такими же глупыми и
неотесанными, какими мы привыкли их видеть каждый день, — а
видим мы их только в парке и на улицах, потому что в хорошем
обществе их никогда нельзя встретить: они недостаточно
воспитаны, чтобы в него вступить, и у них нет никаких заслуг
для того, чтобы их там приняли. Им свойственны повадки конюхов
и лакеев, да и одеваются они тоже подстать тем и другим: ты
ведь верно видел их у нас на улицах: ходят они в грязных синих
кафтанах,
...Закладка в соц.сетях
