Жанр: Лирика
Письма незнакомке
...но было простить, сейчас оно уже
непростительно.
Словом, помни, что без этих качеств все. что ты знаешь и
что ты можешь делать, не сослужит тебе большой службы. Прощай.
LVII
Лондон, 5 февраля ст. ст. 1750 г.
Милый друг,
Очень немногие умеют распорядиться с толком своим
состоянием; еще меньше тех. кто умеет распределить свое время,
а из этих двух вещей последнее — самое важное. Я всей душой
хочу, чтобы ты мог справиться и с той, и с другой задачей, а ты
теперь уже в гаком возрасте, когда пора начать думать серьезно
об этих важных вещах. Люди молодые привыкли считать, что у них
много времени впереди и что, даже если они будут растрачивать
его как им вздумается, оно всегда останется у них в избытке:
точно так же, владея большим состоянием, люди легко поддаются
соблазну расточительности — и разоряются. Роковые ошибки, в
которых люди всегда раскаиваются, но всегда слишком поздно!
Старый м-р Лаундз, знаменитый секретарь государственного
казначейства в царствования короля Вильгельма, королевы Анны и
короля Георга I, любил говорить: "Береги пенсы, а фунты сами о
себе позаботятся". Этому афоризму — а он не только
проповедовал его, но и следовал ему в жизни — два его внука
обязаны большими состояниями, которые он каждому из них
оставил.
Все это не менее справедливо и в отношении времени, и я
настоятельнейшим образом рекомендую тебе беречь каждые четверть
часа, каждую минуту дня, все, что люди считают слишком коротким
и поэтому не заслуживающим внимания. Ведь если к концу года
подытожить все эти минуты, они составят немало часов.
Предположим, например, что тебе надо быть в определенном месте,
как ты с кем-то условился, к двенадцати часам дня. Ты выходишь
из дому в одиннадцать, собираясь по дороге сделать еще два-три
визита. Людей этих не оказывается дома — тогда, вместо того
чтобы проболтаться это время где-нибудь в кофейне и притом
скорее всего одному, вернись домой, заблаговременно напиши для
следующей почты письмо или раскрой какую-нибудь хорошую книгу.
Разумеется, нет смысла браться в такое время за Декарта,
Мальбранша, Локка или Ньютона, ибо вникнуть в их творения ты
все равно не успеешь, но пусть это будет какая-нибудь разумная
и вместе с тем занимательная книга, которую можно читать по
кусочкам, например Гораций, Буало, Уоллер, Лабрюйер и т. п.
Этим ты сбережешь немало времени и во всяком случае не худо эти
минуты употребишь. Есть много людей, теряющих огромное
количество времени за чтением: они читают книги легкомысленные
и пустые, вроде, например, нелепых героических романов прошлого
и нынешнего столетия, где бесцветно и скучно выведены никогда
не существовавшие в действительности герои и напыщенным языком
описаны чувства, которых никто никогда не испытывал: азиатские
сумасбродства и нелепости "Тысячи и одной ночи" или "Индийских
сказок"; или новые легковесные brochures108 со сказками,
наводняющие теперь Францию, "Reflexions sur le coeur et
l'esprit", "Metaphysique de l'amour", "Analyse des beaux
sentiments"109, или, наконец, разную пустую бессодержательную
писанину, которая питает и укрепляет душу не больше, чем сбитые
сливки — тело. Ты должен читать заведомо лучшее из того, что
написано на всех языках, — знаменитых поэтов, ораторов или
философов. Если ты последуешь этому совету, ты, говоря деловым
языком, используешь на 50 процентов то время, которое другие
используют не больше чем на 3 — 4 процента, а впрочем, может
быть, оно у них и вообще пропадает даром.
Многие люди теряют очень много времени из-за лени;
развались в кресле и позевывая, они убеждают себя, что сейчас у
них нет времени что-либо начать и что они все сделают в другой
раз. Это самая пагубная привычка и величайшее препятствие на
пути к знаниям и ко всякому делу. В твои годы у тебя нет
никакого права на леность и никаких оснований ей поддаваться.
Другое дело я, — будучи emeritus110, — я вправе себе это
позволить. Ты же только еще вступаешь в свет и должен быть
деятельным, усердным, неутомимым. Если только ты собираешься
когда-нибудь достойным образом кем-то распоряжаться, тебе
надлежит для этого сначала усердно потрудиться. Никогда не
откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.
Быстрота — это душа дела, а для того чтобы все спорилось
быстро, у тебя должна быть определенная система. Выработай себе
систему для всего, чем тебе приходится заниматься, и
неукоснительно ее держись, если только какие-либо
непредвиденные обстоятельства не станут тебе помехой. Отведи
определенный день в неделю и час для подсчета расходов и держи
все свои счета в одном месте и в полном порядке: этим ты
сбережешь много времени, и тебя нелегко будет обмануть. Письма
свои и прочие бумаги снабди кратким изложением их содержания и
свяжи в пачки, сделав на каждой пачке соответствующую надпись,
с тем чтобы ты в любую минуту мог найти все, что тебе
понадобится. Выработай себе также определенную систему чтений,
выкроив для этого утренние часы. Читай книги в строгой
последовательности, а не разбросанно и случайно, как то
привыкли многие: по страничке то одного, то другого писателя,
то по одному, то по другому вопросу.
Заведи себе небольшую и удобную тетрадь и делай в ней
записи о прочитанном, но только для памяти, а не для того чтобы
с педантической точностью приводить цитаты. Никогда не читай
исторических книг без карт и хронологических справочников или
таблиц; держи и то, и Другое всегда под рукой и пользуйся ими
постоянно; помни, что без них история превращается в
беспорядочное нагромождение фактов.
Рекомендую тебе еще одно правило, которое немало помогло
мне даже в самую беспутную пору моей жизни: вставай рано и
всегда в один и тот же час, как бы поздно ты ни ложился спать
накануне. Этим ты сбережешь по меньшей мере час или два для
чтения или размышлений, до того как начнется повседневная
утренняя суета, и это будет полезно также и для твоего
здоровья, ибо хотя бы раз в три дня заставит тебя ложиться
спать рано.
Весьма вероятно, что, как и другие молодые люди, ты
ответишь мне, что весь этот порядок и правила очень надоедливы
и годятся разве что для людей скучных, а для пылкого юноши с
его возвышенными стремлениями будут только помехой. Неправда.
Напротив, могу тебя уверить, что, следуя этому распорядку, ты
освободишь себе больше времени для удовольствий и у тебя будет
больше к ним охоты; к тому же все это настолько естественно,
что, если ты поживешь так какой-нибудь месяц, тебе потом будет
трудно жить иначе.
Всякое дело возбуждает аппетит и придает вкус
удовольствиям, так же как упражнения придают вкус пище. А
никаким делом нельзя заниматься без определенной системы --
именно она-то и вызывает в нас тот подъем духа, который бывает
нужен, чтобы насладиться каким-нибудь spectacle111, балом или
ассамблеей. Человек, с пользою употребивший свой день, гораздо
полнее насладится вечером всеми этими удовольствиями, нежели
человек, растративший свой день попусту; я возьму даже на себя
смелость сказать, что человек, посвятивший себя наукам или
какому-либо делу, окажется более чутким к женской красоте, чем
заправский гуляка. Все поведение человека праздного отмечено
печатью равнодушия, и удовольствия его столь же вялы, сколь
беспомощны все его начинания.
Надеюсь, что ты сумел заслужить свои удовольствия и
поэтому наслаждаешься ими теперь сполна. Между прочим, я знаю
немало людей, называющих себя жизнелюбцами, но не знающих --
что такое истинное наслаждение. Они, не задумавшись, заимствуют
его у других, а сами даже не ведают его вкуса. Мне случалось
нередко видеть, как они предавались неумеренным наслаждениям
только потому, что думали, что они им к лицу, в
действительности же у них эти наслаждения выглядели как платье
с чужого плеча. Умей выбирать все свои наслаждения сам, и они
окружат тебя блеском. Какие они у тебя? Расскажи мне о них
вкратце. Tenez-vous votre coin a table, et dans les bonnes
compagnies? у brillez-vous du cote de la politesse, de
l'enjouement, du badinage? Etes-vous galant? Filez-vous le
parfait amour? Est-il question de flechir par vos soins et par
vos attentions les rigueurs de quelque fiere princesse?112
Можешь спокойно мне довериться, ибо, хоть я и строгий
судья порокам и сумасбродствам, я — друг и защитник
наслаждений и всеми силами буду способствовать тому, чтобы ты
их изведал.
В наслаждениях, как и в делах, надо тоже соблюдать
известное достоинство. Полюбив, человек может потерять сердце,
и тем не менее достоинство его сохранится. Если же он при этом
потеряет нос, то погибнет и его доброе имя. За столом человек
может удовлетворить свой самый разборчивый вкус, не переступая
границ пристойного, но безудержная жадность превращает его в
обжору. Человек может пристойным образом играть в карты, но
если он будет играть в азартные игры, чтобы выиграть, он себя
опозорит. Живость и остроумие делают человека душою общества,
избитые же шутки и громкий смех делают из него шута. Говорят,
что у каждой добродетели есть родственный ей порок; так, у
каждого наслаждения всегда есть соседствующее с ним бесчестие.
Поэтому необходимо отчетливо провести разделяющую их черту и
лучше на целый ярд не дойти до нее и остановиться, нежели зайти
за нее хотя бы на дюйм.
Я всем сердцем хочу, чтобы, следуя моему совету, ты
испытал столько же наслаждения, сколько я, давая его тебе, а
сделать это будет нетрудно, ибо я не советую тебе ничего, что
было бы несовместимо с твоим наслаждением. Во всем, что я тебе
говорю, я забочусь только о твоих интересах и ни о чем другом.
Доверься же моему опыту; ты знаешь, что любви моей ты можешь
довериться вполне. Прощай.
Я не получил еще до сих пор ни одного письма — ни от
тебя, ни от м-ра Харта.
LVIII
Лондон, 8 февраля ст. ст. 1750 г.
Милый друг,
Надеюсь и верю, что ты теперь сделал уже такие успехи в
итальянском языке, что легко можешь читать книги по-итальянски;
разумеется, легкие. Но, право же, как на этом, так и на всяком
другом языке самые легкие книги — обычно самые лучшие; ибо
если язык какого-либо писателя темен и труден, то это означает,
что писатель этот не умеет и ясно мыслить. Так, на мой взгляд,
обстоит дело со знаменитым итальянским писателем, которого
восхищенные им соотечественники прозвали il divino113, — я
говорю о Данте. Хоть в былые времена я отлично знал
итальянский, я никогда не мог понять этого автора. Поэтому я и
перестал интересоваться им: я был убежден, что не стоит тратить
столько усилий на то, чтобы в нем разобраться.
Хороших итальянских писателей, по-моему, совсем немного. Я
говорю об авторах поэтических произведений, ибо в Италии есть
очень хорошие историки и превосходные переводчики. Два поэта,
которых тебе стоит прочесть — чуть было не сказал:
единственные два, — это Тассо и Ариосто. "Gierusalemme
Liberata"114 Тассо в общем-то несомненно прелестная поэма,
несмотря на то что в ней есть кое-какие низменные мысли, а
немало и просто неверных, и Буало правильно считает, что только
люди с дурным вкусом могут сравнивать le clinquant du Tasse a
l'or de Virgile115. Образ, которым украшено вступление к его
эпической поэме, низок и отвратителен — это образ капризного
больного ребенка, которого тошнит, который обманут тем, что в
лакомство ему подложили лекарство. Вот эти строки:
Cosi all'egro fanciul porgiamo aspersi
Di soavi licor gli orii del vaso:
Succhi amari ingannato intanto ei beve,
E dall'inganno suo vita riceve116.
Однако, каковы бы ни были ее недостатки, поэму эту по
справедливости можно назвать прелестной.
Если только фантазии, воображения, выдумки, уменья
описывать и т. п. достаточно, чтобы называться поэтом, Ариосто,
разумеется, — великий поэт. Его "Роланд", — это, правда,
смесь истины и вымысла, христианства и язычества, тут и битвы,
и любовные похождения, тут чары и великаны, безумные герои и
отважные девы, — но он очень просто показывает все таким, как
оно есть, и не пытается выдать все это за настоящую эпопею или
эпическую поэму. Он говорит:
Le Donne, i Cavalier, l'arme, gli amori
Le cortesie, l'audaci imprese, io canto117.
Он восхитительно умеет связать воедино отдельные эпизоды;
рассуждает он верно, неподражаемо иронизирует и потешается над
своими героями и превосходно умеет все описать. Когда
Анджелика, после того как она уже объездила полсвета с
Роландом, тем не менее утверждает
. .. ch'el fior virginal cosi avea salvo
Come selo porto dal matern'alvo118
автор очень серьезно добавляет:
Forse era ver, ma non pero credibile
A chi del senso suo fosse Signore.119
История того, как апостол Иоанн уносит Астольфо на луну,
для того чтобы тот поискал там потерянный Роландом разум, в
конце 34-й песни, и о том, как он находит там множество разных
потерянных вещей, — удачнейшая нелепица, которая, однако,
содержит в себе немало смысла. Я советовал бы тебе внимательно
прочесть эту поэму. К тому же не меньше половины всех
рассказов, романов и пьес, написанных впоследствии, почерпнуты
оттуда.
"Pastor fido"120 Гуарини — настолько знаменитая вещь, что
тебе следует прочесть ее. Но когда ты будешь читать, ты сам
увидишь, насколько сообразны с действительностью изображенные
там персонажи. Пастухи и пастушки часами, с поистине
идиллическим простодушием ведут между собой философские
разговоры, пересыпая свою речь эпиграммами, concetti и
каламбурами.
"Аминта" Тассо гораздо более соответствует тому жанру, в
котором она была задумана, — обыкновенной пасторали. Здесь,
правда, пастушки тоже употребляют в разговоре различные
concetti121 и антитезы, но сами они отнюдь не столь возвышенны
и отвлеченны, как персонажи в "Pastor fido". Мне думается, что
из этих двух пасторалей вторая тебе понравится больше.
Петрарка, на мой взгляд, однообразный, томимый любовью
поэт, которым, однако, в Италии не перестают восхищаться.
Вместе с тем какой-нибудь итальянец, ставящий этого поэта не
выше, чем я, вероятно, сказал бы, что стихами своими он скорее
заслужил право на Лауру, а отнюдь не на лавры, и этот жалкий
каламбур был бы сочтен за великолепный образец итальянского
остроумия.
Из итальянских прозаиков (речь здесь, разумеется, не идет
о прозе ученой) я рекомендовал бы твоему вниманию Макьявелли и
Боккаччо; у первого из них сложилась репутация законченного
политика; я не стану сейчас пускаться в разговоры о том, как
сам отношусь к его нравственным понятиям и политическим
взглядам, у второго же — богатое воображение и талант
рассказчика, умеющего говорить увлекательно и непринужденно.
Гвиччардини, Бентивольо, Давила и т. п. — превосходные
историки и заслуживают самого внимательного чтения. Сама
природа истории несколько сдерживает полет итальянской
фантазии, уносящий нас очень высоко в новеллах и романах. Полет
этот еще более обуздан в переводах, а итальянские переводы
классиков выше всяких похвал, в особенности же первые десять
переводов, сделанные при папе Льве X, посвященные ему и
объединенные под общим названием collana122. Эта первоначальная
соllana была потом продолжена и, если не ошибаюсь, насчитывает
сейчас сто десять томов.
Ты теперь поймешь, что мне хочется предостеречь тебя и не
допустить, чтобы воображение твое было ослеплено, а вкус
испорчен всеми concetti, чудачествами и вздорными мыслями,
которым сверх меры привержены итальянские и испанские авторы.
По-моему, тебе это не очень грозит, ибо вкус твой выработался
на лучших классических образцах — на греческих и латинских
писателях периода расцвета, — а те никогда не пускаются на
подобные ребячества. Мне думается, я могу с полным основанием
сказать, что настоящее остроумие, хороший вкус и здравый смысл
сейчас составляют достояние только Франции и Англии. Боюсь, что
твоим старым знакомым — немцам не хватает того и другого,
новые же твои знакомые — итальянцы, напротив, заходят чересчур
далеко. Первые, должно быть, привыкли ползать, вторые же,
воспарив к небу, попросту скрываются из глаз.
Я очень давно уже советовал тебе прочесть "La maniere de
bien penser dans les ouvrages d esprit"123 отца Буура, и ты,
верно, тогда еще прочел эту книгу; сейчас тебе неплохо было бы
ее перечесть, ты сможешь оценить ее лучше. Я не знаю другой
книги, которая так помогла бы выработать настоящий вкус; к тому
же в ней ты найдешь самые знаменитые отрывки как древних, так и
современных авторов; книга эта освежит в твоей памяти все, что
ты прежде читал у каждого из них в отдельности. У нее есть
продолжение, почти того же объема и написанное тем же автором,
— это "Suite des pensees ingenieuses"124.
Надо отдать должное лучшим английским и французским
писателям, они не поддались этому вкусу ко лжи: они не
позволяют себе утверждать мысли неверные, те, в основе которых
не лежит истина. Век Людовика XIV очень походил на век Августа:
Буало, Лафонтен, Расин и т. п. утвердили хороший вкус и
доказали несообразность дурного. В царствование Карла II (ни в
каком другом отношении не примечательное) дурной вкус был
изгнан из Англии, а всякого рода игра слов, каламбуры,
акростихи и т. п. были запрещены. С тех пор мнимое остроумие
возобновило свои набеги и пыталось вернуть потерянные владения,
как в Англии, так и во Франции, но безуспешно, хотя все же надо
сказать, что во Франции с большим успехом, нежели в Англии,
Аддисон, Поп и Свифт рьяно защищали права здравого смысла, чего
нельзя сказать об их современниках во Франции, у которых
последнее время преобладает стремление к le faux brillant, le
raffinement, et I'entortillement125. И слова лорда Роскоммона:
Свой золотой английский растяните --
Французской выйдут проволоки нити. --
с большим правом можно было бы отнести к нашему времени,
чем к прежнему.
Умоляю тебя, дорогой мой, не теряй времени и поскорее
выработай в себе вкус, манеры, сформируй свой ум и вообще все
свое; у тебя на это остается только два года, ибо если ты в той
или иной степени сделаешься кем-то к двадцати годам, ты
останешься более или менее тем же и всю свою жизнь. Да будет
она у тебя долгой и счастливой! Прощай.
LIX
Лондон, 22 февраля ст. ст. 1750 г.
Милый друг,
Если это ты сам писал по-итальянски письмо, адресованное
леди Честерфилд, то я очень радуюсь успехам, которые ты за
такое короткое время сделал в этом языке; это означает, что ты
очень скоро овладеешь им в совершенстве. Должно быть, если не
считать французского посольства, тебе везде приходится слышать
только итальянскую речь, итальянцы ведь очень редко говорят
по-французски и, как правило, из рук вон плохо. Французы платят
им тою же монетой и сами говорят по-итальянски не лучше; за всю
жизнь я не встречал ни одного француза, который бы мог
правильно произнести итальянское се ci или ge gi. Твое желание
понравиться римским дамам не только побуждает тебя, но и дает
возможность красиво говорить с ними на их собственном языке.
Мне рассказывали, что принцесса Боргезе говорит по-французски
плохо и неохотно, и поэтому твои старания овладеть ее родным
языком будут знаком уважения к ней. По своего рода праву
давности (более давнему, чем, может быть, хотелось бы ей самой)
она стоит во главе римского beau monde126 и, следовательно,
может создать или разрушить репутацию молодого человека в
свете. Если она скажет о нем, что он amabile e leggiadro127,
другие будут думать, что он и на самом деле такой, а те, кто с
этим не согласятся, во всяком случае не осмелятся высказать
свое мнение вслух. В каждом большом городе есть несколько таких
дам — их положение, состояние и красота соединили свои усилия,
чтобы обеспечить за ними главенство в свете. Им обычно
случалось заводить любовные интриги, но при этом они никогда не
переступали границ пристойного. Интриги эти учат как их самих,
так и их поклонников хорошим манерам; если бы у них не было
хороших манер, они никак не смогли бы соблюсти свое достоинство
и те же самые любовные связи, которые создают вокруг них некий
ореол, неминуемо их бы унизили. Именно эти женщины решают
вопрос о репутации человека и его месте в свете, точно так же,
как министры и фавориты двора решают вопрос о его положении и
повышении в чине. Поэтому, где бы ты ни находился, будь
особенно любезен с теми, кому подвластен весь beau monde; их
рекомендация — это паспорт, с которым ты можешь проникнуть во
все сферы высшего света. Только помни, они требуют к себе
неотступного и пристального внимания. Насколько это возможно,
ты должен угадать и предвосхитить все их маленькие прихоти и
причуды; суметь сделаться им полезным в их повседневной
домашней жизни, быть готовым исполнять их мелкие поручения,
выказывать знаки уважения их семьям и с видимым участием
разделять все их мелкие огорчения, заботы и взгляды; они ведь
всегда чем-то бывают заняты. Стоит тебе только раз быть ben
ficcato128 в палаццо Боргезе — и тебя скоро будут знать в
высших кругах Рима; вращаясь в этих кругах, ты живо отшлифуешь
себя, а это как раз то, о чем тебе следует сейчас очень
серьезно подумать.
Жаль, что в Риме нет хорошего учителя танцев, с которым ты
бы мог заняться и выправить свою осанку и манеры; боюсь, что в
этом смысле тебе еще надо много над собой поработать. Но тем
временем ты можешь наблюдать, — и я надеюсь, что ты это
сделаешь, — людей, которые обращают на себя внимание
наружностью своей и осанкой, и брать с них пример.
Непринужденность, приветливость и достоинство — вот, что
определяет внешность и манеры светского человека, и все это
столь же непохоже на жеманные позы и Движения какого-нибудь
petit maitre129, как и повадки неуклюжего, мешковатого и
неповоротливого олуха.
Я очень обрадован всем, что мне пишет м-р Харт о том, как
ты проводишь время в Риме. Те пять часов, которые ты каждое
утро посвящаешь серьезным занятиям с м-ром Хартом, положены в
рост под большие проценты и принесут тебе такое богатство,
которого хватит на всю твою жизнь. Следующими за этим часами,
которые ты проводишь со своим cicerone, ты, по-моему, тоже
распорядился неплохо: одно в какой-то степени связано с другим,
вечерние же твои развлечения в хорошем обществе и полезны, и
необходимы. Распределив так свое время, ты приобретешь в свете
и вес, и блеск, а воспитывая тебя, я к этому и стремлюсь.
Прощай, друг мой! Желаю тебе успеха.
М-р Гревенкоп только что получил письмо м-ра Харта от 19
н. ст.
LX
Лондон, 26 апреля ст. ст. 1750 г.
Милый друг,
Близок день, когда ты поедешь в Париж; поездка эта в том
или другом отношении, но непременно будет иметь огромные
последствия для тебя, и поэтому в письмах своих я впредь всегда
буду иметь в виду этот новый меридиан. Там подле тебя не будет
уже м-ра Харта и ты во всем должен будешь руководствоваться
собственным благоразумием, а я позволю себе все же немного
усомниться в благоразумии восемнадцатилетнего юноши. В Академии
ты повстречаешь множество молодых людей, которые будут еще
менее благоразумны, чем ты. Со всеми из них тебе придется
познакомиться, но сначала хорошенько оглядись и узнай, что это
за люди, а потом уже сближайся с ними и caeteris paribus130
останови свой выбор на лицах более высокого положения и
знатных. Окажи им особое внимание — тогда ты будешь принят в
их домах и сможешь бывать в самом лучшем обществе. Все эти юные
французы до чрезвычайности etourdis131: будь осторожен, избегай
всякого рода столкновений и ссор; даже шутя не позволяй себе
никаких фамильярных жестов; воздержись от jeux de main132 и
coups de chambriere133, — то и другое нередко приводит к
ссорам. Будь, пожалуйста, таким же веселым, как и они, но
вместе с тем будь и немного поумней. Ты убедишься, что в
отношении изящной литературы большинство из них — сущие
невежды; не попрекай их этим невежеством и не давай им
почувствовать свое превосходство над ними; они нисколько не
виноваты в том, что воспитаны для военной службы. Но вместе с
тем не позволяй этим невежественным и праздным людям посягать
на утренние твои часы, которые ты, может быть, сумеешь
посвятить серьезным занятиям. Никаких завтраков вместе с ними
— это отнимает очень много времени, лучше скажи им (только
отнюдь не назидательным менторским тоном), что утром ты
собираешься часа два-три почитать, а все остальное время ты к
их услугам. Между прочим, я все же надеюсь, что и вечера свои
ты будешь проводить среди людей более умных.
Настоятельным образом прошу тебя, никогда не показывайся в
так называемой английской кофейне, — это настоящий притон всех
английских ничтожеств, равно как и преступников, бежавших от
ирландского и шотландского суда; там нередки скандалы и пьяные
ссоры; словом, я не знаю более отвратительного места во всем
Париже. Да и вообще кофейни и таверны не делают чести этому
городу. Всячески остерегайся великого множества ра
...Закладка в соц.сетях
