Жанр: Лирика
Письма незнакомке
...что, за
исключением Версаля, здесь нет более ничего красивого и
хорошего, чего бы мы не имели у себя в Англии. Не буду
упоминать вам о моих чувствах к французам, потому что меня
часто принимают здесь за соотечественника и не один француз
высказывал мне самый большой комплимент, говоря: вы совсем
такой, как и мы. Признаюсь, что я держу себя вызывающе, болтаю
много, громко и тоном мэтра, что, когда я хожу, я пою и
приплясываю и что я, наконец, трачу большие деньги на пудру,
плюмажи, белые перчатки и т. д.". Таким, несколько развязным
молодым франтом, — если в нарисованном им автопортрете ради
хвастовства не слишком сгущены краски, — молодой Стен-хоп
появился в парижских гостиных. Он принят был в модном салоне
г-жи Тансен (Tencin, 1682 — 1749) на улице Сент-Оноре, где по
вторникам собиралась несколько пестрая толпа тогдашних
знаменитостей. Г-жа Тансен была приятельницей Монтескье и
Фонтенеля, она принимала у себя аббата Прево, Мариво и многих
других. Однажды Монтескье привел к г-же Тансен аббата Октавиана
де Гуаско, приятеля и биографа Антиоха Кантемира, бывшего тогда
русским послом в Париже. Знакомство Стенхопа-Честерфилда с
Монтескье перешло в тесную дружбу: именно Честерфилд принимал у
себя приехавшего в Англию в 1729 году Монтескье и помог
будущему автору "Духа законов" ближе познакомиться с
английскими учреждениями и парламентской системой.
Несколько писем, которыми Честерфилд обменялся с г-жой
Тансен в начале 1740-х годов, свидетельствуют, что его
знакомство с ней и со старыми друзьями еще не было забыто: "Мне
очень хотелось, чтобы вы присутствовали здесь в то время, когда
было получено ваше письмо, — писала она Честерфилду из Парижа
(22 октября 1742 года). — Оно было доставлено сюда г-ном де
Монтескье, в тот самый кружок, который вы знаете. . Письмо было
прочитано, и не один раз. .. — Этот милорд смеется над нами,
когда он пишет на нашем языке лучше, чем мы сами! — вскричал
Фонтенель, и его поддержали другие". К этому же письму г-жи
Тансен Фонтенель — престарелый автор "Рассуждения о множестве
миров" — сделал приписку, в которой еще раз высказал
изысканный комплимент: "Французскому языку составляет славу то,
что английский вельможа взял на себя труд изучить его в таком
совершенстве, как это сделали Вы, милорд; не посетуйте на меня
за тот маленький совет, который я бы сказал Вам на ухо, по
секрету. Берегитесь, прошу Вас, чтобы как-нибудь не возбудить
зависть французских авторов...!".
Немало знакомств с французскими литераторами Честерфилд
заключил тогда через посредство Генри Сент-Джона Болингброка,
вольнодумного философа, жившего во Франции в эмиграции между
1715 — 1721 годами и оказавшего на Честерфилда безусловное
идейное влияние. Возможно, что через посредство Болингброка
состоялись первые встречи Честерфилда с Вольтером. Во всяком
случае, когда во второй половине 20-х годов Вольтер приехал в
Англию, Честерфилд не только был уже среди его друзей, но и
оказал ему существенные услуги при английском дворе, — при
представлении Вольтера будущему Георгу II, при публикации
"Генриады" в Лондоне и посвящении этой поэмы королеве Каролине.
Дружеская близость Вольтера и Честерфилда и их переписка не
прерывались до самой смерти английского лорда: Вольтер умер
пятилетие спустя.
В 1722 г. Честерфилд вернулся в Лондон, опять был избран в
парламент, снова получил придворную должность, не отнимавшую у
него много времени, и уже открыто завязывал все более тесные
связи с английскими литераторами, среди которых были Аддисон и
Свифт, Поп, Гей, Арбетнот и многие другие. В этот период
Честерфилд пробовал даже писать стихи, впрочем не отличавшиеся
особыми достоинствами и представлявшие собою по преимуществу
традиционные салонные мадригалы.
27 января 1726 г. умер его отец. Филип Дормер Стенхоп
получил от него в наследство графский титул, имя Честерфилда и
кресло в палате лордов, где и выступал изредка с тщательно
подготовленными речами, оставившими некоторые следы в истории
парламентских дебатов. В следующем году произошло еще одно
событие, имевшее немаловажное значение для последующей истории
жизни Честерфилда: король Георг I скоропостижно умер в своем
дорожном экипаже, направляясь в родной Ганновер, и на престол
был возведен под именем Георга II принц Уэльский. Подобно
своему отцу Георг II, родившийся и воспитывавшийся вне Англии,
больше думал о Ганновере, чем о стране, которая его приютила,
вполне предоставлял управление ею своим вигским министрам и
старался жить мирно с парламентом. Англией правил в это время,
с еще более широкими полномочиями, чем при Георге I, всесильный
Роберт Уолпол: он был лидером вигов и уже во второй год
царствования Георга I сделан был первым лордом казначейства: с
тех пор судьба Англии находилась в его руках до 1742 года, так
как премьер-министром он оставался более двадцати лет.
Недоразумения с Уолполом, возникавшие у Честерфилда еще в
начале 20-х годов, в 30-е годы превратились в жестокую распрю.
Вероятно, козням Роберта Уолпола Честерфилд был обязан
тем, что Георг II, вскоре после своего восшествия на престол,
отправил его из Лондона в Гаагу в качестве английского посла:
это было нечто вроде почетной ссылки и, вместе с тем, — со
стороны Уолпола, — тактически ловким устранением опасного
противника. В Голландии Честерфилд провел несколько лет (1727
— 1732).
Почти четверть века спустя Честерфилд писал своему сыну
(26 сентября 1752 года): "Я утверждаю, что посол в иностранном
государстве никогда не может быть вполне деловым человеком,
если он не любит удовольствия в то же время. Его намерения
осуществляются и, вероятно, наилучшим образом, к тому же не
вызывая ни малейших подозрений, — на балах, ужинах, ассамблеях
и увеселениях, благодаря интригам с женщинами или знакомствам,
незаметно устанавливающимся с мужчинами в эти беспечные часы
развлечений". Будучи послом в Гааге, Честерфилд придерживался
именно этой тактики и вполне оправдал себя с деловой точки
зрения. Однако стремление его стать светским кавалером и
любителем галантных празднеств диктовалось на этот раз не
столько профессиональными деловыми соображениями, сколько
обидой за изгнание и отстранение от активной политической
деятельности; эта обида давала себя знать вопреки его
награждению высшими орденами и высокому придворному званию
(Lord of the Household — нечто вроде министра двора),
полученному им в 1730 году. Вскоре он, однако, заставил о себе
говорить как герой довольно громкой и скандальной любовной
истории.
Жила в Гааге Элизабет дю Буше, скромная, красивая девушка,
из французской протестантской эмигрантской семьи; она была
гувернанткой при двух девочках-сиротках и меньше всего думала о
светских развлечениях или победах. Ходила молва, что английский
посол искусно и лицемерно разыграл свое увлечение этой бедной
добродетельной девушкой на пари, которое будто бы заключил в
кружке молодых повес своего круга. Но любовь зашла дальше, чем
предполагалось первоначально по этой салонной стратагеме: дю
Буше стала матерью сына (1732). Он был назван, как и его отец,
Филипом и получил отцовскую фамилию Стенхопа. Биографы
Честерфилда, рассказывая этот эпизод, утверждают, что он
задолго до романа С. Ричардсона разыграл историю Грандисона,
соблазнителя Клариссы, и что будто бы Ричардсон, зная эту
историю, взял ее за основу своего знаменитого романа (Clarissa
Harlowe, 1748), но это едва ли правдоподобно, если иметь в виду
частую житейскую повторяемость подобной банальной любовной
интриги. Скомпрометированная дю Буше лишилась места и оказалась
всецело на милости отца своего ребенка. Честерфилд поселил ее в
лондонском предместье, дал скромный пенсион; но она навсегда
осталась там, в глуши, ведя одинокое и почти безвестное
существование покинутой женщины и не видя никого, даже самого
Честерфилда. Последний, впрочем, заказал ее портрет знаменитому
тогда художнику-пастелисту, Каррьере Розальба, и повесил этот
портрет в золоченой раме в своей библиотеке. Сын же
Честерфилда, родившийся от этой мимолетной связи, — был тот
самый Филип Стенхоп, которому отец многие годы посылал свои,
впоследствии прославленные, письма. Прежде чем обратиться к
характеристике этих писем, следует досказать биографию
Честерфилда в те годы, когда они писались.
Жизнь его по возвращении в Лондон из Голландии не была
богата внешними событиями. Первоначально важнейшие из них были
сосредоточены вокруг парламентской борьбы с Робертом Уолполом,
в 30-е годы принимавшей все более резкие формы и вынуждавшей
Честерфилда то испытывать свои ораторские способности, то
браться за сатирическое перо журналиста. В палате лордов вместе
с Честерфилдом оппозицию возглавлял Картрет (с 1744 года
ставший графом Гренвиллем); вскоре ядро оппозиции пополнилось и
в палате общин, где появились способные и энергичные молодые
люди (которых Уолпол презрительно называл
"патриотами-мальчишками") — Уильям Питт и Джордж Литтлтон,
ставшие соратниками и друзьями Честерфилда. Джордж Литтлтон
(1709 — 1773), приятель Попа и Дж. Филдинга, вошел в
английскую литературу прежде всего потому, что именно ему
впоследствии посвящен был Филдингом знаменитый роман --
"История Тома Джонса, найденыша", но Литтлтон и сам пробовал
свои силы на литературном поприще: в 1735 году, в тот самый
год, когда он стал влиятельным членом палаты общин, он анонимно
издал томик своих "персидских писем" — сколок с одноименного
произведения Монтескье, полный, однако, самостоятельных и
свежих наблюдений над английской политической жизнью. Литтлтон
ближе связал Честерфилда с литераторами, которым он
покровительствовал, и привлек его к совместному участию в
нескольких литературных периодических изданиях, противостоявших
правительственным оффициозам.
Не следует преувеличивать радикализма ни Честерфилда, ни
его единомышленников по парламентской оппозиции, когда они вели
совместную борьбу против могущественного премьер-министра.
Боровшиеся в то время политические партии представляли собою в
сущности довольно беспринципные блоки представителей
разнородных классовых интересов; их идейные разногласия
зачастую носили характер временный и нередко определялись
случайными причинами, не имевшими ничего общего с подлинными
интересами трудового народа. Но Честерфилд был опытным
политиком и прошел настоящую идейную закалку у ранних
французских просветителей, благодаря чему он и завоевал
авторитет у передовых английских литераторов этой поры.
Роберт Уолпол не отличался образованностью. К литературе и
искусству он относился презрительно и о поэтах и писателях
отзывался в тонах самых непочтительных и бесцеремонных, так как
считал их людьми совершенно бесполезными; впрочем, на подкупы
наемных писак он тратил огромные государственные средства.
Свифт, в своей эпистоле к Дж. Гею в 1751 году, называл Роберта
Уолпола "врагом поэтов" ("Bob, the poets foe"), а в "Рапсодии о
поэзии" (1733) издевался над тем, что любой памфлет "в защиту
сэра Боба никогда не испытает недостачи в оплате". При Р.
Уолполе система взяточничества и подкупов достигла небывалых
размеров, была настолько очевидной и привычной для всех, что
стала как бы узаконенной. В борьбу с этой системой, в частности
с подкупами при избрании в парламент, вступили также и
писатели, например Филдинг, в лучших из своих
политико-сатирических комедий.
В 1733 году Честерфилд посвятил несколько речей в палате
лордов сочиненному Уолполом "биллю об акцизе", убежденно и
горячо ратуя против этого проекта; благодаря красноречию
Честерфилда и поддержке обеих палат билль не был утвержден.
Уолпол тотчас же отомстил Честерфилду, отняв у него его
придворную должность. В 1733 году Дж. Филдинг написал комедию
"Дон-Кихот в Англии", в которой он воспользовался образом
романа Сервантеса для самых ярких и острых обличении, с
просветительских позиций, всего английского государственного
строя,. неравенства людей перед законом, продажности судей,
гибельной, уродующей человека страсти к наживе. Отметим, что
эта замечательная пьеса посвящена графу Честерфилду как
человеку, по словам Филдинга, "так блестяще отличившемуся в
борьбе за свободу против всеобщей коррупции, которая может
когда-нибудь оказаться роковой для страны"; "автор, хорошо
известный вашей светлости, считает, что примеры быстрее и
сильнее действуют на умы, чем простые истины..."; "самое
смешное изображение расточительности или скупости может
произвести сравнительно небольшое впечатление на сластолюбца и
скупца; но мне кажется, что живое изображение бедствий,
навлекаемых на страну всеобщей продажностью, могло бы
произвести весьма сильное и нужное впечатление на зрителей".
Через несколько лет именно Честерфилд произнес свою
знаменитую речь в защиту Филдинга, против закона о театральной
цензуре, о которой Гарви (Hervey) в своих "Мемуарах" отозвался
как об одной из "наиболее ярких и остроумных речей, какие он
когда-либо слышал в пар ламенте". История этой речи
примечательна во многих отношениях. Она свидетельствует, в
частности, о широких и просвещенных взглядах Честерфилда на
общественное назначение искусства. В 1736 году Филдинг написал
новую пьесу: "Пасквин. Драматическая сатира на наше время,
представляющая репетицию двух пьес: комедии под заглавием
"Выборы" и трагедии под заглавием "Жизнь и смерть Здравого
смысла''". Эта резкая политическая сатира, в которой жестокому
и остроумному осмеянию снова подвергся "Боб" Уолпол, впервые
поставлена была на сцене "Маленького театра" в Хеймаркете и
имела чрезвычайный успех, равного которому не было со времен
"Оперы нищих" Гея. Вслед за "Пасквином", в марте следующего
1737 года, Филдинг в том же театре поставил еще одну пьесу,
полную злободневных намеков и прямых нападок на
премьер-министра и его злоупотребления: "Исторический ежегодник
за 1736 год", — которая оказалась последней пьесой Филдинга,
увидевшей свет рампы. Уолпол был взбешен и решил, что на этот
раз драматург не должен остаться безнаказанным. Через
официозный орган он предупредил, что и автору подобных
антиправительственных выступлений, и всему его театральному
предприятию грозят серьезные кары, если он не прекратит своих
нападок; газета ("Daily Gazetteer") заявляла далее, что никакие
доводы не смогут оправдать вынесение на сцену для осмеяния
государственной политики. Филдинг пробовал бороться за свой
театр, и Честерфилд великодушно предложил ему помощь.
Среди действующих лиц "Пасквина" есть несколько
сатирических персонификаций, в числе которых зрителям особенно
нравились две "королевы" — "королева Невежество" и "королева
Здравый смысл", в конце концов погибающая. Возможно, что этот
ярко сатирический образ, созданный Филдингом, вспомнился
Честерфилду и его друзьям, когда они основали новый журнал
"Здравый смысл" (Common Sense, or the Englishman's Journal) --
орган оппозиции, явно противопоставленный официозу Роберта
Уолпола. Первый номер "Здравого смысла", вышедший в свет 5
февраля 1737 года, открывался передовой статьей, написанной
Честерфилдом, в которой, между прочим, находится прямой намек
на пьесу Филдинга, не названного, впрочем, по имени. Честерфилд
писал здесь:
"Остроумный драматический писатель рассматривал "Здравый
смысл" как вещь столь необычайную, что недавно он с большим
умом и юмором не только персонифицировал ее, но даже
возвеличил, удостоив титула королевы". Неудивительно, что,
находясь как бы под защитой Честерфилда, Филдинг на угрозы,
инспирированные Робертом Уолполом, ответил открытым письмом,
опубликованным в том же журнале "Здравью смысл" (в номере от 21
мая 1737 года), и вслед за тем выпустил в свет печатное издание
своей последней пьесы, предпослав ей полное язвительности
"Посвящение публике". На этот раз Р. Уолпол пришел уже в
совершенную ярость. Он тотчас же внес в обе палаты парламента
законопроект о театральной цензуре (Licensing act); хотя новый
закон еще обсуждался некоторое время в печати, — сам
Честерфилд, скрывшийся под инициалами A. Z., поместил в
"Здравом смысле" (1737, No 19) посвященную законопроекту
статью, уснащенную ссылками на древних-- Горация и Цицерона, с
его речью в защиту поэта Архия, — все было напрасно и
предрешено: Уолпол сумел настоять на утверждении во всех
инстанциях задуманного им акта, и его твердому решению не могла
нанести никакого вреда красноречивая защита сцены в речи
Честерфилда, произнесенной им в верхней палате парламента в
июне 1737 года, во время дебатов по поводу третьего чтения
этого законопроекта, который он прямо назвал "посягательством
не только на свободу театров, но и на свободу вообще". Речь
Честерфилда стала знаменитой и печатается в собрании его
сочинений, но "Маленький театр" Филдинга был закрыт, и он
бросил писать пьесы. Закон о театральной цензуре нанес
сильнейший удар английской драматургии, от которого она смогла
оправиться не скоро: Б. Шоу вспоминал об этом с горечью в
предисловии к своему сборнику "Неприятные пьесы" (1898).
Таким образом, в схватке с Честерфилдом Р. Уолпол на этот
раз одержал полную победу, что еще более усилило их застарелый
антагонизм, не прекратив, впрочем, дальнейшей полемики. В
последующие годы Честерфилд также выступал иногда в парламенте
с речами — хотя и с меньшим успехом, и на более мелкие и
преходящие темы, преимущественно о внешней политике Англии, о
испанских и вестиндских делах, об американских колониях и т. д.
Продолжал Честерфилд анонимно печатать свои статейки и в
"Здравом смысле", иногда на политические темы, но все больше
походившие на нравоописательные дидактические очерки: здесь
были и статьи "о слове "честь"", о модных одеждах, о франтах и
кокетках, об обжорстве, о "защите лорда Литтлтона от газетных
писак", "о музыке" и т. д. Он иногда уезжал на континент,
встречался со своими французскими литературными друзьями, в
частности с Вольтером, но пока в Англии всесильным оставался
Уолпол, Честерфилд и не помышлял о более близком участии в
политической жизни страны.
Падение Роберта Уолпола в 1742 году несколько улучшило
положение Честерфилда в английских правительственных кругах, но
оно все же в общем оставалось еще неустойчивым, в особенности
из-за возраставшей холодности к нему Георга II, которую
справедливее было бы называть отвращением. Никакой устойчивости
не было и в министерских и парламентских сферах, где в 40-е
годы сохранялись порядки, заведенные Уолполом; никто не думал
здесь о давно назревших реформах, а в результате постоянных
смен должностей и назначений еще более усилились интриги и
распри.
В полном охлаждении к Честерфилду короля Георга II немалую
роль сыграло одно обстоятельство личной жизни графа, которое
король никогда ему простить не мог. В сентябре 1733 года, после
возвращения из своей миссии в Голландии, Честерфилд женился на
Мелюзине фон Шуленбург, номинально племяннице, но на самом деле
дочери графини Эренгарды фон Шуленбург, любовницы Георга I,
возведенной им в сан герцогини Кендал; в Англии хорошо знали,
хотя и скрывали, что Мелюзина фон Шуленбург была дочерью Георга
I и, следовательно, могла считать себя сводной сестрой Георга
II. Это и объясняет в известной мере настороженность короля к
Честерфилду, который фактически, после своей женитьбы на
Мелюзине, мог считать себя "свойственником" королевского дома.
Труднее понять, что руководило Честерфилдом, когда он вступил в
этот брак; значение могли здесь иметь и материальные
соображения, и политические замыслы; возможно также, что этот
шаг должен был, по его мнению, несколько приглушить слишком
распространившиеся в обществе толки о его скандальных любовных
похождениях в Голландии. Во всяком случае, это был довольно
странный брак, в котором расчет был на первом месте; чувство
любви, вероятно, отсутствовало у обоих супругов. Имя жены редко
встречается в письмах Честерфилда; чаще всего они и жили
раздельно, в двух особых домах на Гросвенор-сквер... "Герцогиня
Кендал умерла восьмидесяти пяти лет от роду,--писал Горес
Уолпол в 1743 году;--ее богатство огромно, но я предполагаю,
что лорд Честерфилд из него ничего не получит, оно достанется
его жене". Возможно, что среди наследников покойной герцогини
находился тогда и сам король, отличавшийся, как известно,
чрезвычайной скупостью, и это еще более способствовало его
враждебности к Честерфилду.
Последний прилив деловой активности в своей
административной и политической деятельности Честерфилд пережил
в середине 40-х годов. В 1744 году он ездил в Гаагу с очередным
дипломатическим поручением, вслед за тем получил назначение на
пост наместника Ирландии. Он уехал в Дублин с женой и провел
там около года (с мая 1745 года), оставив по себе добрую память
как просвещенный и гуманный начальник. Биографы Честерфилда,
может быть, даже преувеличивают значение этого, в сущности
короткого, пребывания его в Ирландии, утверждая, например, что
это был лучший период в его деятельности и что, если бы он даже
ничего не сделал на всех других поприщах, времени, проведенного
им в этой стране, было бы достаточно, чтобы признать в
Честерфилде одного из самых способных и блестящих людей того
века. Тем не менее следует признать, что Честерфилд мало
походил на других представителей английской власти в Ирландии,
подкупая ирландцев мягкостью и остроумием и обезоруживая
фанатиков своей веротерпимостью. Недаром о его дублинской жизни
ходило множество анекдотов, закрепленных в периодической печати
и мемуарах той поры. Однако эта довольно безмятежная жизнь
внезапно была прервана вызовом в Лондон для назначения на еще
более высокий пост — государственного секретаря. В декабре
1746 года Честерфилд писал своей парижской приятельнице
Монконсейль: "Вот я и лишился своего почетного и доходного
поста, обязанности, связанные с ним, не отнимали у меня слишком
много времени от того. которое я люблю отдавать сладостям жизни
в обществе или даже лености. . . У меня были и сан, и досуг,
тогда как сейчас я чувствую себя водворенным на некий публичный
пьедестал..., хотя моя фигура, как вы хорошо знаете, ни в коем
случае не может быть названа колоссальной и не будет в силах
удержаться, подавленная к тому же и работой, и недугами моего
тела, и слабыми силами рассудка. Стоит ли меня с этим
поздравлять и не заслуживаю ли я сожаления?". В этом
автопризнании, наряду с несомненным кокетством, чувствуется
уже, хотя и несколько приглушенная, усталость и своего рода
разочарование. Сходные настроения проскальзывали и в других его
письмах этого времени. Неудивительно, что при подобных
обстоятельствах он вскоре добился отставки, которая и была
принята в начале февраля 1748 года. В последующие годы имя
Честерфилда все реже встречалось в анналах английской
политической жизни; он все более замыкался в себе.
В 1751 году Честерфилд напомнил о себе, когда по его
предложению и при его поддержке в Англии была осуществлена
реформа календаря. Несколько лет спустя (в 1755 году) широкий
общественный резонанс получила ссора с Честерфилдом знаменитого
д-ра Джонсона, в которой, впрочем, остается много неясного;
хотя эта ссора подняла очень злободневный вопрос о литературном
меценатстве, но позиции обоих споривших все еще вызывают новые
разъяснения, притом далеко не в пользу д-ра Джонсона. Публичная
полемика была не во вкусе Честерфилда;
он предпочитал ей спокойные и неторопливые беседы в
собственном кабинете.
"Мое единственное развлечение составляет мой новый дом,
который ныне приобретает некую форму, как внутри, так и
снаружи",--писал Честерфилд одному из своих друзей (22 сентября
1747 года) незадолго до своей отставки.
Дом, о котором здесь идет речь, действительно выстроен
Честерфил-дом в 1747 году по его собственному вкусу. Это был
большой особняк на одной из уэстендских улиц (South-Audley
Street), неподалеку от Гросвенор-сквера. Постройка здания,
тянувшаяся довольно долго, действительно развлекала
Честерфилда; он старался войти во все детали его отделки и
убранства и несколько раз описывал свой дом в письмах к
друзьям. Наружный вид его отличался изящной простотой; внутри
он очень походил на парижские особняки времен регентства. В
середине расположены были гостиная и библиотека, окна которой
выходили в тенистый сад; в библиотеке над шкафами висели
портреты, а еще выше больших все еще вызывают новые
разъяснения, притом далеко не в пользу д-ра Джонсона. Публичная
полемика была не во вкусе Честерфилда;
он предпочитал ей спокойные и неторопливые беседы в
собственном кабинете.
"Мое еди
...Поділитися у соцмережах
